Литературно- художественный альманах поважье орган издания региональный союз писателей - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Литературно- художественный альманах поважье орган издания региональный союз писателей - страница №6/6


14
Кончился май, отцвели сады. Наступило знойное лето. Днем стояла нестерпимая жара. Даже на реке не было прохлады. Часто меняя гребцов, почти не делая остановок, разинцы спешили вниз по Волге, старались как можно быстрее выйти к морю.

На 31 день мая, в три часа дня, на головном струге заметили город Черный Яр. Разин и его ближние есаулы обсуждали, что им делать: пройти мимо городка или брать его боем.

Прибежал Еремка Рябинин, молодой казак из Черкасска: стройный, со светло-русыми кудрявыми волосами и аккуратной короткой бородкой. Голубые глаза у Еремки искрились веселым задорным огоньком. За веселый нрав, шутки и прибаутки держал его атаман около себя. Казак крикнул:

– Степан Тимофеич! Черный Яр впереди!

– Добре! – ответил Степан, продолжая неоконченный разговор с есаулами. – Как только струги подойдут к берегу, сразу же идем на приступ. Ты, Леско, со своими казаками заходи к главным воротам, тебе, Яков, быть пока у стругов на всякий случай, а остальные – сходу на приступ городка.

– Я думаю, что стрельцы не будут с нами даже в бой вступать, – сказал Иван Черноярец.

– Это ты правильно, Иван, говоришь, мы им не враги. Если захотят, у нас служить будут, а не захотят, пусть идут сами по себе.

– Не удалось Царицын взять, может, этот городишко возьмем, – сказал Леско Черкашин, горя нетерпением схватиться со стрельцами.

Город приближался. Уже ясно были видны крепостные стены, различались главные ворота.

Степан Разин и есаулы пошли на нос струга и стали пристально вглядываться в берег, но какого-либо движения не заметили: на крепостных стенах не маячили даже стрельцы. Было тихо.

– Они здесь вымерли, что ли? – с недоумением спросил Иван Черноярец.

– Наверно, с перепугу заперлись и сидят, – ответил Якушка Гаврилов.

– Не нравится мне, братцы, эта тишина, – с беспокойством заметил Разин. – Уж больно тихо! Поглядите еще, ребята, получше, нет ли где засады.

Все стали пристально осматривать берег, но ничего подозрительного не заметили.

Разинские струги почти поравнялись с городом. Атаман внимательно оглядел берег и, увидев подходящее место, куда легко можно пристать, повелел есаулам:

– Скажите, пусть правят к песчаной косе,– и, выдернув из ножен саблю, потрогал лезвие, остался доволен, проверил пистолеты.

Толчок. Нос струга врезался в песок. Не дожидаясь, когда спустят мостки, казаки прыгали в воду, с шутками и смехом, мокрые выходили на берег.

Вскоре все разинские лодки причалили. Есаулы быстро расставили своих людей, ждали сигнала атамана.

Разин, выдернув из ножен саблю, крикнул:

– Вперед, ребята! – и первый побежал к крепостному валу. Казаки молча ринулись за атаманом на приступ. Но еще не пробежали они и половину пути, как со стен городка ударили крепостные пушки. Городские ворота медленно отворились. Галопом пошла стрелецкая конница, серебряными молниями засверкали сабли служилых. Она быстро охватывала казаков с флангов. Стройными рядами двинулись в наступление солдатские полки. Треснули залпы пищалей - один, второй, засвистели пули над головами шткрмующих. С визгом выскочила татарская конница из расположенного рядом с городом лесочка, помчалась во весь опор на казаков.

Удивленные разинцы остановились, прекратив свой решительный штурм города.

Разин лихорадочно думал: «Откуда это такая сила? Наверно, астраханский воевода Хилков позаботился?».

Атаман поднял руку. Останавливая казаков, крикнул:

– Все назад, к стругам! Быстро!

Разинцы помчались к лодкам, не жалея сил. Но спешили они напрасно. Защитники Черного Яра, как только увидели, что казаки побежали к лодкам, вернулись в город, боясь пушек, которые на них направили разинцы.

Ворота накрепко закрылись, и защитники города устремились на стены, откуда стали пристально наблюдать за действиями разинцев.

Разин же отплывать не спешил, видя, что воевода боится открытого боя.

Вновь собрались есаулы на головном струге, чтобы решить, что им делать.

– Вот это да! – сказал Якушка Гаврилов, когда все собрались.

– Что, да?! – злобно спросил Леско Черкашин.

– А то, что неплохо подготовился к встрече воевода Алексашка Жердинский! Вроде бы было все так тихо, а тут – на тебе!

– Это еще хорошо, что у них ума не хватило нас ближе подпустить да засаду устроить, а то влипли бы мы крепко, – озабоченно молвил Разин. Затем задал есаулам вопрос:

– Что теперь, атаманы, делать будем?

– Брать город надо! – ответил за всех Якушка Гаврилов. – Чего еще ждать-то? Надо брать быка за рога.

– Нет, казаки, так не пойдет, – сказал Разин. – Сегодня мы на приступ не пойдем.

– А когда? Завтра, что ли? – спросил недоуменно Якушка Гаврилов.

– А мы вообще на приступ Черного Яра не пойдем, поплывем далее вниз, пока воеводы не очухались. Чует мое сердце, что начали они нас обкладывать. И крепко начали! – с тревогой сказал Разин. Потом, немного подумав, решительно распорядился:

– Теперь, атаманы, по стругам, да отплывем потихоньку, – помолчав добавил: – Не дождутся от меня воеводы, чтобы я своих товарищей под огнем сгубил!

– Давай, Иван, распорядись к отплытию, – приказал Степан, а сам, тяжело ступая, пошел к себе в небольшой, прогретый солнцем шатер, поставленный прямо на палубе струга.

Зайдя в него, Разин устало лег на широкую лавку, застланную бараньим тулупом, прикрыл глаза. Казалось, он задремал, но между тем беспокойные мысли одолевали его: «Караван мы взяли легко, и за эту легкую добычу прощения ему не будет. Коли уж один раз согрешил, можно грешить и дальше: одной виной перед Москвой больше, одной меньше». С этими мыслями он и уступил настойчивым просьбам своих есаулов идти штурмом на Царицын, а теперь и на Черный Яр. Хотя знал, что крепости ему со своим войском не взять. Решил, пусть потешатся, собьют спесь. Да и у самого в душе тлела надежда, а вдруг удастся взять город, но тут же брал все под сомнение.

Почему воевода Жердинский и астраханцы не пошли боем на него? Побоялись! Видно, сила, которую он собрал, пугает воевод. А могли бы они его под Черным Яром разбить, если бы пораскинули мозгами. При подходе к городку есть овраг, заросший кустами, там можно было бы спрятать засаду. И если бы они отрезали путь к стругам и ударили бы основной силой, его походу наступил бы конец. Не сообразили воеводы. Или побоялись. И он хорош, не узнав ничего, сразу же ринулся брать крепость. Надо быть осторожнее.

Тем временем струг дрогнул и легко закачался на волнах, стал круто разворачиваться вниз по течению. Смутное тревожное чувство вдруг овладело Степаном. Он больше не мог лежать, медленно встал, вышел из шатра, решил поглядеть, как пойдут остальные лодки.

Вскоре берег против Черного Яра опустел, а разинские струги, насады и маленькие лодчонки, вытянувшись в длинную вереницу, ходко пошли вниз по Волге.

Подул попутный ветерок, надув обвисшие паруса.

Разин решил уже снова отправиться к себе в шатер, чтобы поесть. Хотел было кликнуть для компании Григория и Ивана Черноярца, но есаул сам спешил к нему, а подойдя ближе, с тревогой показал на крутой берег со словами:

– Смотри-ка атаман!

Разин увидел группу всадников, скачущих по берегу. Верховые стрельцы что-то кричали, размахивая руками.

Атаман нахмурился, подумал: «Что бы это могло быть? Чего они хотят? Может, что-то важное сообщат?».

Обращаясь к Ивану, сказал:

– Ход стругов замедлить, послать лодку к берегу. Узнать, чего им надо.

Вскоре спустили на воду легкую лодку, и несколько отчаянных казаков, дружно гребя, поплыли к всадникам.

Как только лодка пристала, всадники спешились, сели в челн к разинцам, бросив своих коней на берегу.

Головной струг еще более замедлил ход, поджидая лодку.

Атаман в нетерпении похаживал по палубе, хмурил густые брови, терялся в догадках.

Наконец, лодка пристала к борту головного струга. Людей быстро подняли на палубу.

Разин к этому времени сел на лавку, подбоченился, ожидая, когда приведут стрельцов.

Через некоторое время Иван Черноярец подвел служилых. Их было шестеро.

Атаман пристально посмотрел на них, обжигая проницательным взглядом. Стрельцы, опустив глаза, стояли, переминаясь с ноги на ногу, не зная, куда деть руки. Взгляд Степана их парализовал, первое время никто из них не знал, что и сказать. Но вот один из стрельцов, коренастый, белобрысый, со светлыми глазами, выступил вперед, поклонился в пояс и сказал:

– Прими, атаман, нас в свое войско. Просим все тебя, батько, – показал рукой на своих товарищей. Те тоже поклонились низко и сказали, дружно выдохнув:

– Просим тебя, батько! Прими нас в свое войско!

Разин, довольный, улыбнулся, гордо приосанился, в глазах заиграли веселые огоньки.

– Чего же вы передо мной, как перед воеводой, спину гнете? Садитесь рядком – поговорим ладком, – ласково сказал атаман.

Стрельцы продолжали стоять, не смея сесть.

– Садитесь, садитесь, ребята, – приветливо пригласил Степан служилых. Наконец, те расселись по лавкам.

– Рассказывайте, как там в Черном Яре и откуда у воеводы такая сила собралась? – задал первый вопрос Степан.

Стрельцы наперебой заговорили, стараясь сообщить все, что они знают.

Степан нахмурился, недовольный неразберихой в рассказе прибывших. И, указав на одного из них, что показался ему посмышленее и мудрее, спросил:

– Как тебя кличут?

– Иваном Копытовым, – смущенно ответил служилый.

– Давай-ка, ты, Иван, расскажи все по порядку, а чего не доскажешь, другие добавят, – и, обратившись к остальным, сказал: – Только враз не галдите, а то ничего не пойму.

Иван Копытов посидел молча некоторое время, как бы собираясь с мыслями, потом начал:

– Мы, Степан Тимофеич, к тебе подались, потому что надоела нам такая жизнь. Воевода Жердинский совсем измучил стрельцов. Чуть что, в морду норовит. А меня за то, что не успел вовремя поклониться ему, батогами угостил. Вот мы, обиженные, и ушли от издевательств стрелецкого начальства и воеводы.

– Как же вы ушли-то из города? – задал вопрос атаман.

– А мы в него и не возвращались: как вышла конница из ворот, мы сразу же в бега. Заранее сговор у нас был. А воевода догонять нас не стал, видать, не до этого было.

– Откуда у вас в городе столько ратного люда? – с удивле­нием спросил Степан.

– А это воевода Хилков из Астрахани на подмогу Царицыну послал стрельцов, рейтар и юртовских татар во главе с Богданом Северовым, Василием Лопатиным и иноземцем Кашпаром. К Царицыну-то они не успели и, узнав, что воевода Унковский от вас отбился, стали ждать вас здесь.

– Вот оно что! - задумчиво произнес Степан. – Вот откуда в городе сила такая.

Иван Копытов, торопясь, снова заговорил:

– Что хочу тебе сказать, батько. Случайно пришлось мне услышать разговор воеводы Жердинского с головой Лопатиным. Будто ждут тебя на подходе к Астрахани стрельцы, пройти тебе там не будет возможности, хотят извести твое войско.

Атаман усмехнулся, затем поблагодарил стрельцов:

– Ну, спасибо, служилые, за то, что упредили! – и, подозвав Ивана Черноярца, сказал:

– Распределить их по сотням, пусть служат мне верой и правдой, коли хотят.

Стрельцы опять поклонились в пояс атаману, а Иван Копытов поблагодарил за всех:

– Спасибо тебе, батько!

– Служите, ребята, а я вас не обижу! – ласково ответил Степан.

Служилые пошли в сопровождении Черноярца, то и дело оглядываясь на задумчиво сидящего Разина.

А Степан, ликуя в душе, рассуждал: «Все же поверили воеводы, что иду я к Астрахани, а не на Яик. Видно, Федор Сукнин со своими товарищами крепко держит в тайне наш сговор». Когда Разин стоял в городке Паншине, договорились они, что придет он на Яик перед походом в Персию – пошарпать богатых людишек, домовитых казаков, умножить свое войско людьми. Не сомневался атаман, что голытьба и простые казаки его поддержат.

Вглядываясь в розовый закат, который отражался в могучей реке, думал: «Пусть воевода Хилков ждет в Астрахани. Только дождется ли?».

Разин загадочно улыбнулся.
15
Предутренняя тяжелая дрема одолевала стрельца Ивана Красулина. Досталось ему стоять на страже у главных астраханских ворот в самые сложные утренние часы.

Глаза слипались, голова то и дело клонилась на грудь. Чтобы хоть как-нибудь стряхнуть с себя сон, Иван стал прохаживаться вдоль стены от башни к башне, вглядываясь в светлеющий восток, где бледнели и гасли звезды.

С моря потянул теплый ветерок, пахнущий влагой и чем-то неведомым, видно, пришли эти запахи из далеких персидских краев, и от этого на душе Красулина стало беспокойно и тоскливо.

Вспомнился ему рассказ ярыжки на базарной площади. Рассказывал странник астраханцам об удивительном атамане Степане Разине. Будто идет он с большою силою в кызылбашские пределы за богатыми зипунами, и что придут оттуда казаки, отяжелевшие от добычи, и прибирает к себе в войско атаман всех, кто по­желает, и особенно добр он к бедным людишкам, но чтит этот атаман и стрельцов, берет их с охотой к себе на службу.

Многое еще хотелось узнать Красулину у этого человека, но набежали истцы воеводы Хилкова, схватили ярыжку, повязали да поволокли в губную избу, щедро давая тычки в спину.

С тех пор часто ловил себя служилый на думах об атамане Стеньке Разине и его походе за море. Гнал стрелец от себя эти мысли, ведь твердили ему сотник Ефим Еремеев, воевода Хилков, попы в церквах, что казацкий атаман - вор и государев изменник, колдун он и знается с дьяволом. Да только все равно неведомая сила тянула стрельца к слухам об атамане. Жадно вслушивался Иван в разговоры, ходившие по городу, про войско Стеньки Разина.

Давно тяготила служба Красулина, но некуда было ему податься. Видел он, как тяжко живется другим, но продолжал сам прилежно служить, дабы быть в чести.

Был этот молодой стрелец двадцати лет от роду, с озорными глазами, ростом высок, строен. Лицом светел, брови черные, густые, волнистые темно-русые волосы. Небольшая вьющаяся бородка делала его чуть старше. Да и силой он обделен не был: широкие плечи, налитые крепкие руки.

Увлекшись думами о неведомом атамане, не заметил стрелец, как взошло солнце, и очнулся он от мыслей, когда поток золотистых лучей уже переливался в волнах матушки-Волги. Река искрилась, играя всеми цветами радуги: гребни волн то золотились, то отдавали яркой голубизной, то серебрились на ясном солнце.

Ветерок разгулялся, будоражил реку, пучил волны, но был теплый и ласковый.

Иван залюбовался рекой и не заметил, как пришла смена. Пожилой стрелец, окликнув его раза три, с удивлением подошел к нему вплотную, тряхнув за плечи, сказал:

– Чего стоишь, как истукан? – и, поглядев на Ивана с любопытством, спросил:

– Не случилось ли с тобой чего? Не заболел ли?

– Здоров я, Тимофей, – и, поглядев с тоской на речной простор, добавил:

– Сколько простору и воли на реке! А красотища какая! Скольких людишек она, матушка, кормит и скольким силу дает! А все равно, тесно им на этом просторе, обижают друг друга.

– Опять ты, Иван, за свое, – зашептал Тимофей и, в страхе озираясь, произнес:

– Ты брось такие речи, не кончится это добром! Донесут на тебя воеводе, попадешь в губную избу, узнаешь, почем лихо!

– Так ведь ты же не донесешь, а что говорю правду – сам ведаешь.

– То-то и оно, Иван, что всякая сорока от своего языка погибает.

Иван Красулин хохотнул, потом положил на плечо бердыш и зашагал, не оглядываясь, к себе домой.

Не успел стрелец дойти, как догнал его сослуживец по сотне Михаил Лотохин. Запыхавшись от бега, крикнул:

– Погодь, Иван. Сотник велел тебе передать, чтобы завтра с утра пришел для службы в губную избу.

– Так я же у главных ворот стою, – недовольно ответил Иван.

- А мне почем знать? – огрызнулся Лотохин, – сказано, будто людей не хватает, так что завтра не забудь, куда тебе идти.

– Ладно, приду, – буркнул Иван, недовольный тем, что опять придется слышать крики обезумевших от пыток людей, видеть холодные бегающие глаза дьяка Игнатия, который со спокойной жестокостью приказывал палачу пытать людей.
***

Воевода Хилков в это утро получил известие от Богдана Северова и Василия Лопатина.

Прочитав грамоту и расспросив гонца, Хилков зашелся в ярости. Обычно спокойный, воевода неистовствовал. В злобе бросил на пол грамоту, топтал ее, кричал:

- Сукины дети! Похвалялись тут, что враз разобьют вора, а на деле что? Каков промысел – такова и добыча!

В бешенстве грохнул лавку об пол. Гонец выскочил на крыльцо приказной палаты с расквашенным носом.

Дьяки, писари, сотники и стрельцы, бывшие в это время в приказной палате, притихли, опустили головы, боялись взглянуть в глаза друг другу.

Наконец, воевода утих. Все в страхе смотрели на дубовую дверь, за которой находился Хилков. Но вот из-за двери послышался уже спокойный голос Ивана Андреевича:

– Зовите дьяка Игнатия. Да пусть поспешает.

К счастью, тот оказался здесь же и, трясясь от страха, медленно открыл дверь к воеводе, поклонился до самого пола и юркнул в палату. Все с облегчением вздохнули, думая о том, как хорошо, что не ему первому пришлось идти к Хилкову в этот недобрый час.

Когда Игнатий вошел, тучный воевода сидел за столом, тяжело дыша. Борода его была всклокочена, руки судорожно сжимали грамоту, взгляд злобно блуждал.

Дьяк прилип к двери, дрожал, как осиновый лист, даже зубы его выбивали мелкую дробь. Игнатий был небольшого роста, сухощавый, юркий, трусливый человек; с реденькой рыжей бороденкой, длинными сальными, прямыми волосами; холодными, беспокойно бегающими глазами. С подчиненными был до жестокости строг, а с начальством угодлив и в делах исполнителен.

Наконец, воевода, как бы очнувшись, взглянул на Игнатия:

– Сядь-ка напротив и слушай, что я тебе скажу. Сегодня отпишешь Богдану Северову: сильно я недоволен тем, что не могли перенять казаков под Черным Яром. Пуще всего разгневан я за то, что упустили вора: и бою Стеньке не дали, и за ним для поиску не ходили. Теперь пусть идут и ищут злодея.

Хилков смолк, скомкал грамоту от Северова и, бросив ее с досадой в угол палаты, озабоченно произнес:

– С грамотой отправь гонца сразу же, как напишешь, и еще... пошлешь надежных стрельцов в Яицкий городок – к стрелецкому го­лове Ивану Яцыну, да в Терский городок воеводе Режевскому с наказом, чтобы берегли они свои вотчины и были наготове, потому что идут казаки с большою силою к морю.

Замолчал воевода, прикрыл глаза ладонью, покряхтел, потом с трудом заговорил снова:

– И еще, отпиши Юрию Алексеевичу Долгорукому в Москву, в приказ Казанского дворца. Отпиши ему обо всех злодеяниях вора Стеньки Разина, да сказывай, что не переняли мы вора-то, что он идет к морю, но тешим себя надеждой, что все же с ним скоро покончим.

Хилков вытащил платок, устало вытер пот, махнул рукой, давая понять, что разговор закончен.

Дьяк Игнатий встал, поклонился до самого пола, попятился, открыл задом дубовую дверь и исчез.

Воевода задумчиво перебирал полы своего кафтана, замысловато расшитые канителью, и думал: «Видно, отвоеводил ты, Иван. Царь уж неоднократно высказывал недовольство твоей службой, и в грамотах его проскальзывало, и верные люди сообщали. А тут вовсе сместит тебя Алексей Михайлович! Сместит! Ну, да до этого еще дожить надо!».

Мысль воеводы перескочила на его заветного лазутчика Петра Лазарева: «Где он, почему молчит? Богдан Северов пишет, что давно послали к нему людей, а ответа все нет и нет. Неужто и этого сгубили воры проклятые?» – со злостью подумал Хилков.
16
Разин лежал на лавке в своем шатре. Жара стояла нестерпимая, казаки отлеживались в тенечке под деревьями и кустами. Вели они нескончаемые разговоры о далекой Персии и богатых заморских странах. Степан сперва прислушивался к голосам, преодолевая дрему, но потом все слилось в единое гудение и потерялось вовсе. Атаман заснул.

Пола шатра откинулась, вошел брат его Иван. Улыбнулся, присел рядом с Разиным на лавку, спросил:

– Спишь, атаман? – и тронул Степана за плечо.

– Нет, брат, думаю, что же мне делать дальше, куда народ вести.

– А чего тебе думать, Степка. Правильный ты путь выбрал, иди на Яик, перезимуешь там, а весной уйдешь в море.

– Рассудителен ты, мне тебя всегда не хватает, – и, взгля­нув в улыбающееся лицо брата, спросил:

– Иван, тебя же казнили?!

– Правду ты говоришь, Степан, казнили, но я с тобой всегда буду и в походе, и в бою, – перестав улыбаться, серьезно сказал: – Спешить мне надо, ждут меня там, – и показал рукой куда-то в сторону.

Разину было жалко расставаться с братом, он стал его умолять:

– Постой, не уходи! Постой!

Но Иван уже откинул полу шатра и вышел.

Степан закричал ему вслед:

– Иван! Иван, не уходи! – и соскочил с лавки.

Перед ним стоял Иван Черноярец. Разин смотрел на него, широко открыв глаза, крупная слеза катилась по щеке. Подойдя к атаману, есаул в тревоге спросил:

– Что с тобой, Степан?

Разин уже пришел в себя и, поняв, что ему все приснилось, сказал:

– Брат мне приснился, как наяву! Разговаривал со мной, веселый такой, советовал идти на Яик… Ты почему пришел-то?

– Казаки вожа привели.

– Кто он?

– Местный зверолов, рыбак. Говорит, что хорошо знает эти места.

– Веди его сюда.

Черноярец вышел из шатра.

Все еще находясь под властью сна, Степан Разин думал: «Как сейчас мне не хватает старшего брата, разумного советчика. Правильно говорил Иван во сне: надо идти на Яик. Через Астрахань не пропустит меня Хилков. Переймет мое войско, не даст выйти к морю, а тут подоспеет Богдан Северов: зажмут в клещи и разобьют. Выскользнуть мне надо из воеводской ловушки и уйти к Яику. Да и с походом не управиться, наверное, в это лето. Не поспеть до зимы, да и людей мало. Пойдут дожди, начнутся ветры и бури. Какой там поход! Надо спешить на Яик», – твердо решил атаман.

В шатер вошли Черноярец и вож.

– Этот, – сказал Иван, показывая на мужика.

Тот смело подошел к атаману, с любопытством разглядывая его, пробасил:

– Здравствуй, батько! Наконец-то дождались мы тебя, избавитель наш! – и поклонился в пояс.

– Как кличут-то тебя? – ласково спросил атаман.

– Михаилом.

Разин тем временем налил из бочонка полную кружку вина и подал вожу.

Тот, радуясь чарке, принял со словами:

– Дай господь, атаман, тебе здоровья и побед в лихих походах!

Выпив, долго сидел, причмокивая языком, и, обсосав усы, сказал:

– Ох, винцо, атаман, у тебя и сладкое, и душу веселит! Еще ни разу в жизни такого не пивал!

Разин захохотал и, хлопнув по плечу Михаила, воскликнул:

– Пойдешь ко мне в войско служить, каждый день пить такое будешь!

Мужик сразу же стал упрашивать атамана:

– Принимай, Степан Тимофеич, меня в свое войско! Принимай!

Улыбнувшись, атаман сказал:

– Считай, что мы уже тебя приняли. Только ответь, Михаил, сможешь ли ты меня вывести побыстрее к морю в сторону Яика, да так, чтобы мне и войску моему не нарваться на заставы стрельцов.

– Смогу, батько. Хоть сейчас пойдем.

– Ты видал мои суда? – снова задал вопрос атаман.

– Видал, батько.

– Как ты думаешь, пройдут они по твоему пути?

– Пройдут!

– Ну что ж, Михаил, проведешь нас скоро к морю подальше от Астрахани, дорого тебе заплачу.

– Что ты! Что ты, батько! Да самая лучшая плата для меня, если примешь в свое войско.
***

Сморенный жарой Лазарев лежал в кустах, потягивая винцо из сулейки. От жары и вина в голове туманилось, наползали разные мысли, которых истец пугался. Жило в нем сейчас два человека: истец и казак. Первый был хитрый, изворотливый, а второй - простой и свободный. Казацкая жизнь Петру нравилась. Здесь не надо было играть, трепетать, кланяться и униженно улыбаться. Достаточно было быть самим собой. В разинском войске Лазарев вдруг почувствовал себя человеком.

В хмельной голове сверлила неотступная мысль: «Если не придут люди от воеводы, останусь у Разина». Придя к такому решению, истец расслабился, но почувствовал, что кто-то тряхнул его за плечо.

Лазарев повернул голову и увидел стрельца, что перешел к Разину под Черным Яром.

– Чего тебе? – зло спросил истец. - Не мешай, дай подремать.

– Я от Богдана Северова, – прошептал стрелец.

Петр встрепенулся, вытаращил глаза, еще не веря, что этот человек от головы.

– Чего уставился? – спросил, улыбаясь, стрелец. Не скрывая удивления, Лазарев сказал:

– Ловко ты влез к казакам, Копытов. А звать, кажись, Иваном?

– Откуда ты меня знаешь? – удивился в свою очередь тот.

– А я ваш разговор с атаманом слышал, когда вы перешли под Черным Яром. Чего раньше-то не подходил?

– За мной присмотр был. Только дня три как отстали.

– Что же передали-то тебе мои начальные люди? – нехотя спросил Петр.

– Воевода Хилков просил выведать, куда все-таки идет Разин.

– Ох, поздно хватились воеводы! На Яик он идет, а они у Астрахани его сторожат.

– Как на Яик? Его же ждут совсем не там!

– А ты думаешь, он дурак, чтобы идти туда, где его ждут.

– Надо как-то сообщить в Астрахань, – забеспокоился Иван.

– Как? - развел руками Петр.

– Я сегодня ночью уплыву, – решительно заявил стрелец. – Присмотрю засветло лодчонку и уйду к Астрахани.

– Ну, с богом! – сказал Лазарев. – Поторопись, пока не стемнело.

– Дай винца, – попросил Копытов, увидев сулейку у Петра. Тот протянул ему сосуд.

Стрелец, не отрываясь, выпил и разговорился:

– Я тут не один.

– А еще кто?

– Да Егор Золотков из Царицына, рыженький такой. Приметил?

– А-а-а, ну-ну! Помню!

– Вот он останется с тобой. У него особое задание от воеводы Унковского: тебе придется употребить свою изворотливость, чтобы убить Стеньку Разина. А без атамана войско разбредется.

– Да они что там, с ума посходили? – с возмущением заговорил Петр. – Как это мы вдвоем сможем свершить этакое дело?

– Не знаю, Петруха, тебе поручается – ты и выполняй. Думай! А коли убьешь вора, порадеешь за государево дело, ждет тебя великая награда от воевод и государя нашего Алексея Михайловича.

– Скорее ждет меня острая казацкая сабля или озверевший народ, который тут же в воду посадит. Это если мне повезет. А то и просто разорвут на куски, – в страхе прошептал побледневший Лазарев.

– Ты истец изворотливый, не думай о смерти, лучше раскинь мозгой, хорошо и постарайся за дело государево.

Лазарев хотел что-то еще сказать, но смолчал. Так велико было его смятение, что даже мысли путались.

– Ну ладно, я пошел, – сказал Копытов, на прощание взглянув в растерянное лицо истца.

– Иди, иди с богом, – рассеянно ответил Петр.

К вечеру жара спала, потянуло прохладой. Разин собрал есаулов у себя в шатре.

Свою речь атаман начал с поговорки:

– Без отдыха и конь не скачет. Еще, ребята, не мешало бы денька три отдохнуть, да нет у нас боле возможности такой. Изветчики сообщают, что Богдан Северов уже недалече. Астраханский воевода на трех потоках выставил рати. Надо, атаманы, как можно скорей уходить отсюда.

– Куда же мы тогда двинем, батько? – спросил Леско Черкашин.

– На Яик.

– А как же в Персию?

– Персия от нас никуда не уйдет, а вот если войско свое потеряем, то и басурманов не увидим.

Есаулы загоготали.

Степан, сделав серьезное лицо, продолжал:

– Нашелся хороший вож. Он знает эти места и обещает вывести нас к морю. Плыть, казаки, будет трудно, и поэтому соблюдайте порядок. – И настоятельно добавил: - От беспорядка большая рать погибает.

– Все исполним, как надо, – ответил за всех Якушка Гаврилов.

Указав на вожа, который сидел рядом, атаман произнес:

– Вот он поведет нас. – И, обратившись к вернувшемуся от Уса Минаеву, сказал: – Ты, Фрол, отбери с десятка два смелых ребят для дозора. Поедете с Михаилом впереди, да смотрите в оба, чтобы не нарваться на засаду стрельцов.

Фрол Минаев, довольный доверием атамана, громко произнес:

– Подберу, Тимофеич, самых глазастых и отчаянных казаков: комара не пропустят.

Разин встал с лавки, внимательно оглядел всех есаулов:

– Завтра на заре выступаем. Сегодня же обойдите своих казаков, подбодрите их, но о Яике пока ни слова.

После этих слов лицо атамана стало неподвижным, глаза потемнели, губы сжались плотно, упрямо.

Якушка Гаврилов, играя зелеными глазами, воскликнул:

– Будем молчать, батько, как рыбы!

Разин шутливо погрозил в сторону Якушки пальцем, а потом сказал:

– Идите, атаманы, готовьте казаков к походу. Смотрите, чтобы сыты были, порох сухой, сабля остра!
17
Иван Красулин, уставший за день, присел на лавку в губной избе немного отдохнуть и, опершись на бердыш, даже задремал, но, заслышав зов дьяка Игнатия, встрепенулся.

– Эй, стрелец, зайди сюда!

Дверь из пыточной отворилась, из нее выглянул татарин-палач и сказал:

– Иванка, зайди-ка, дьяк Игнатка зовет.

Красулин быстро соскочил с лавки, вошел в пыточную. Дьяк сидел за столом и что-то писал, затем, взглянув на стрельца и показав на темный угол, сказал:

– Вон того вора я допросить не успел. От Стеньки Разина послан к нам в город народ мутить. Так ты вот что, Иван, отведешь его в тюрьму. Завтра с утра я с него спрос учиню, а теперь мне недосуг, воевода к себе зовет.

Из угла раздался дерзкий голос разинца:

– Хоть, дьяк, и борода у тебя с аршин, да ума на пядь. Сколько раз мне говорить тебе, что не воры мы, а государевы слуги, а таких изменников, как ты, дьяк, всех изведем.

– Смотри, стрелец, хоть вести его до острога недалеко, но догляд за ним строгий нужен, – предупредил Игнатий.

– Справлюсь, Игнатий Ефимович, – ответил стрелец и, подталкивая разинца, вывел из пыточной на улицу.

День стоял солнечный, и пленник, сощурившись от яркого света, глубоко вздохнул. Он глянул на стражника дерзкими зелеными глазами, небрежно бросил:

–Давай веди.

Присмотревшись, Красулин узнал того самого ярыжку, которого видел на базарной площади. Рассказывал он тогда про Степана Разина.

Стрелец и казак медленно шли по направлению к тюрьме.

Ивана разбирало любопытство, хотелось узнать побольше про войско бунтовщиков, но он никак не мог начать разговор. Потом все же спросил:

– Слышь-ка, казак, а что за поход ладит у вас атаман в Персию?

– Большой поход будет, – задушевно начал казак, – и придут оттуда все богачами, со множеством добра. Очень умен наш атаман, всех богатым дуваном оделит, кто с ним за море в поход пойдет.

– А стрельцов в свое войско принимает он?

Казак повернулся лицом к Ивану и тихо сказал:

– Если бы нам посидеть да поговорить, я бы тебе все доподлинно обсказал.

Иван Красулин оглядел улицу – кругом ни души. До ворот его дома было совсем недалеко. Указав казаку на дом, стрелец шепнул:

– Если на улице будет так же безлюдно, сразу же войдем ко мне во двор.

– А женка-то у тебя есть с детишками? – спросил казак.

– Нет, я бобыль. Была мать, и та месяц назад как преставилась.

Красулин и казак быстро двигались к цели. Подойдя к дому, стрелец завел разинца в ворота и захлопнул их, крепко запер на засов.

Скрывшись за глухим забором от посторонних глаз, они расслабились, присели на лавку, стоящую у крыльца.

Казак, улыбаясь, спросил:

– Как звать-то тебя?

– Иван Красулин.

– А меня кличут Василием Соколковым. Ох, сбить бы эти кан­далы, - и показал на закованные руки и ноги.

Красулин встал, сказав:

– Пойдем, – и повел его в покосившееся строение, которое оказалось небольшой кузницей.

Увидев удивление на лице Василия, пояснил:

– Отец мой когда-то кузнечным ремеслом занимался, а после смерти его мне все досталось.

Хозяин подвел казака к наковальне и, взяв кузнечный инструмент, в несколько ударов ловко выбил заклепы с оков. После чего взял кандалы в широкую ладонь, бросил их в кучу железа в углу кузницы и, улыбаясь, пригласил нового товарища в дом:

– Пойдем, Василий, поговорим, закусим, винца выпьем.

– Слышь-ка, Иван, – с тревогой спросил Василий, – а не хватится ли дьяк Игнатий меня?

– Нет, – уверенно ответил стрелец, – потому что дьяк, придя от Хилкова, обязательно будет бражничать у вдовы Лукерьи, пока не упьется, а трезв будет только утром.

– Ну, тогда пойдем.

Они вошли в дом.

Иван достал из шкафчика вареное мясо, каравай хлеба и бочонок вина.

Выпив чарку, другую, они стали с увлечением беседовать. Стрелец, разинув рот, слушал были и небылицы про Разина, а Василий рассказывал, уплетая мясо и запивая его добрым вином.


***

Не успели воевода Хилков и дьяк Игнатий обговорить до конца текущие дела, как дверь приказной палаты отворилась и вошел воевода Семен Беклемишев.

Хилков вопросительно посмотрел на него и зло спросил:

– Что тебе надобно?

Воевода поклонился в пояс:

– Иван Андреевич, гонец от Богдана Северова грамоту привез, - и подал свиток воеводе.

Тот быстро пробежал глазами, задумался.

Беклемишев хотел было идти, но Хилков остановил его:

– Садись-ка, Семен, и послушай. Получил я сведения через моего верного истца, что у Разина. Сообщает он, будто идет атаман на Яик. Ты, Семен, возьмешь отряд стрельцов в 200 человек, десять пушек и завтра же выйдешь к низовой протоке, что ведет к Яику, и встанешь там для поиска вора. Будь осторожен. Казаков вверх не пропускай и гляди в оба, чтобы не обхитрили. Запомни: рать красна воеводою.

– Сыщем воров и зададим трепки, – весело ответил Семен, довольный, что Хилков поручил ему важное дело.

Встав из-за стола, воевода подошел к Беклемишеву, широко перекрестил его и сказал:

– С богом! Готовь рать для похода!


***
Когда над Астраханью опустилась глубокая ночь, стрелец Красулин и казак Василий Соколков стали пробираться по тайной тропке к городской стене, переговариваясь вполголоса.

– Иван, слышь-ка, успеем ли мы до света уйти далеко или нет?

– Успеем, Василий, так что и дьявол нас не сыщет, не только воевода Хилков. Как перелезем через стену – сразу к реке, у меня там в кустах лодчонка для рыбалки спрятана, уплывем в ней на остров и на день спрячемся.

– Иван, кажись, стена.

– Тихо! – прошептал стрелец.

Друзья притихли, чутко прислушиваясь, но вокруг была тишина.

Иван вытащил из мешка веревку с крюком, раскрутив ее над головой, забросил на стену.

Сильно подергав зацепившуюся веревку и убедившись, что крюк держится крепко, Красулин легонько подтолкнул казака к стене, велел ему первому лезть.

Василий, как кошка, быстро взобрался на стену и оттуда негромко сказал:

– Давай, теперь ты.

Вскоре они благополучно перелезли через стену и двинулись к реке. К счастью, лодка оказалась на месте. Поспешно отплыли от берега, так как на востоке уже стало светать. Гребли они что было сил, стремясь до рассвета попасть к чернеющему впереди острову.

Рассвет наступил быстро, уже хорошо различались крепостные стены и башни Астрахани. Вот и спасительный остров. Лодка врезалась носом в песок. Беглецы быстро затащили ее в кусты и, закидав ветками, пошли в густые заросли, чтобы переждать день, а ночью плыть дальше для поиска казацкого войска.


18
Утро выдалось ясное. Голубое небо казалось бездонным. Солнечные блики играли на куполах и крестах храма Василия Блаженного.

Сквозь узкие резные окна, через цветные стекла пробивались лучи света в опочивальню царя.

Алексей Михайлович проснулся в это утро в хорошем расположении духа. Лик царя разгладился, посветлел.

Вчера он разговаривал с Натальей Кирилловной Нарышкиной, молодой девицей, которая при нем сильно стеснялась и краснела до корней волос. Девушка царю понравилась, она была скромна и свежа, как спелый персик.

Алексей Михайлович глядел на нее и думал: «Добрую жену взять - ни скуки, ни горя не знать». Решил твердо: жениться на ней.

– Наталья Кирилловна, согласна ли ты стать царицей и верной женой моей?

Девушка зарделась до слез и, помолчав немного, ответила с достоинством:

– Повелитель мой, государь и великий князь Алексей Михайлович, я согласна стать царицей и вашей верной женой, - и при этом улыбнулась, обнажив жемчуг ровных зубов, а большие карие глаза ее заискрились счастливым блеском.

Царь погладил девушку по мягким золотистым волосам и, как бы невзначай, скользнул рукой по упругой груди, от чего в сердце у него все замерло и по телу пробежало волнение. Царь подумал: «Трижды человек дивен бывает: родится, женится и умирает».

Вспоминая в это утро вчерашний день, он снова и снова перебирал в памяти все до подробностей: движение глаз, застенчивую улыбку Наталии.

Мурлыча песенку себе под нос, несмотря на свою тучность, Алексей Михайлович легкой походкой пошел в Набережную палату для свершения государственных дел.
***

Невесело было в это утро князю Юрию Алексеевичу Долгорукову. Получил он тревожное известие из Астрахани о воровских делах Степана Разина.

Князь Юрий сидел в приказной палате Казанского дворца, читал грамоту и, горько вздыхая, бормотал: «Смутьяны проклятые эти казаки! Сколько волка ни корми, все равно в лес смотрит! И жалование-то им государь шлет, порохом и оружием снабжает, хлеб им дает, а они, воры и злодеи, опять смуту учинили! Давно надо разогнать это разбойничье гнездо!».

Не успел князь отложить грамоту из Астрахани, как скрипнула дверь и в палату несмело вошел дьяк. Поклонясь, он протянул грамоту еще и от царицынского воеводы Унковского.

Предвидя, что пришли опять неприятные новости, князь было бросил грамоту в сторону, но, пересилив себя, все же прочитал бумагу, исписанную витиеватым почерком.

Перечислял Унковский все злодейства казаков, просил помощи ратью и жаловался на воеводу Хилкова, будто тот вместе с казаками ворует и не хочет радеть за дело государево.

Долгорукий в досаде бросил грамоту в кучу бумаг и плюнул, со злобой произнеся: «Клеветника на том свете за язык вешают! Ох уж эти воеводы! Вместо того, чтобы быть заодно, за дело государево радеть, они, сукины дети, доносы друг на друга шлют! Раздор-зло творят!».

Быстро встав со своего кресла, в смятении заходил по палате, задавая себе один и тот же вопрос: «Как докладывать буду теперь обо всем этом государю?».

Сев за стол, задумался, стал про себя рассуждать: «Долго, неутешно горевал Алексей Михайлович после смерти жены. Хоть и подбадривали его многочисленные родственники усопшей, Милославские, но тяжело страдал он, даже соколиную охоту забросил и государственные дела запустил. А вот уж как с месяц государь стал веселее, возобновил соколиную охоту, радеть за дела стал».

Знал Долгорукий, в чем причина. Приглядел государь молодую девицу-красавицу из невесть какого рода Нарышкиных – Наталию, и князь рад за него. Но Милославские негодовали, враждебно глядели на Нарышкиных, старались их опорочить перед царем, показать их бедность и скудоумие.

Особенно это было заметно на царских приемах, когда все родовитые бояре сидели по сторонам, разделившись на два лагеря, метали злобные взгляды друг на друга, а иногда вступали в словесную перепалку, и тогда только удар царского посоха о пол заставлял их смолкнуть.

Сидел Долгорукий и не знал, как он с таким известием пойдет к царю. Не хотелось князю портить настроение Алексею Михайловичу, да придется. Собирать надо ратных людей на подмогу Астрахани. Неизвестно, что удумает еще Стенька Разин, куда двинет свое воровское войско.

В палату вновь неслышно вошел дьяк и молвил, поклонясь почти до пола:

– Юрий Алексеевич, возок у крыльца ждет.

– Сейчас иду, – сказал князь и засуетился у стола, то беря, то вновь бросая грамоты, наконец, взял себя в руки, свернул бумаги осторожно в свиток, надел горлатную шапку и вышел.

Когда князь Долгорукий вошел в Набережную палату, царь уже сидел на троне. Сегодня он был особенно торжественен. Лицом светел. На голове поблескивала изукрашенная золотом и драгоценными каменьями шапка Мономаха. В руках он твердо держал посох с золотым крестом поверх рукояти.

Юрий Алексеевич стал было присматриваться, где бы ему сесть, как к нему подошел стольник-боярин и подвел к лавке, где сидели Милославские, бесцеремонно потеснил их и усадил князя, шепнув ему на ухо:

– Сегодня Алексей Михайлович в хорошем настроении, после приема желает с вами говорить у себя в палате.

Прием затянулся. Сначала шли послы-иноземцы, а затем челобитники, читая свои грамоты: «Его величеству, государю и великому князю всея Великая, малая и Белая Руси Алексею Ми­хайловичу...».

Казалось, царь сегодня хотел принять всех, кто желал пасть пред царским троном.

Давно уже не было таких приемов, бояре млели от жары, потели, с нетерпением ожидая конца аудиенции.

Наконец, государь встал, поднялись и бояре, Алексей Михайлович в сопровождении приближенных вышел в боковую дверь.

Князь Долгорукий пошел в хвосте свиты, стараясь не попадаться ему на глаза.

Царь и приближенные, пройдя по узким переходам, вошли в небольшую, но уютную Крестовую палату.

Государь сел в резное креслице, изукрашенное серебряными узорами, ноги поставил на подножную скамейку, обитую голубым аксамитом, снял тяжелую шапку Мономаха и положил рядом с посохом на столик красного дерева, отделанный слоновой костью.

Бояре расположились полукругом. Кое-кто вытирал платком пот со лба и шеи.

Завидев Долгорукого, царь произнес:

– Что-то ты сегодня прячешься, Юрий Алексеевич, докладывай, что там у тебя нового.

Долгорукий, поклонившись в пояс царю, стал читать поступившие ему сегодня грамоты. Царь и бояре напряженно слушали, а когда князь закончил чтение, Алексей Михайлович, багровея, глядя в упор на Долгорукого, резко спросил:

– А что там делает воевода Хилков? Или он велик телом, да мал делом?! Почему пропустил вора на Волгу? Что смотрит атаман войска Донского? Чем занимаются воеводы в других городах?! – в гневе царь, почти перешел на крик.

Князь с минуту молчал, собираясь с мыслями, затем, поклонившись, ответил:

– Войсковой атаман Яковлев не в силах был упредить смуту, так как Стенька Разин, собрав множество голого люда, стал грозной силой на Дону. А воеводы понадеялись на атамана, что он усмирит воров, и не проявили расторопности. Надо еще сказать, что донской казак Стенька Разин умен, знает ратное дело, смел и дерзок.

После этих слов среди приближенных бояр прошел ропот, а царь и вовсе вскипел, не владея уже собой, закричал:

– Выходит, мои воеводы плохи и не знают ратного дела?! А какой-то вор их гоняет, как зайцев, и что хочет, то и творит на Волге!

Взяв себя в руки, государь заговорил более сдержанно:

– Сколько раз я тебе говорил, Юрий Алексеич, чтоб убрал Хилкова, а ты все его защищал. Завтра же пошли Прозоровского воеводой в Астрахань.

Обратившись к Одоевскому, приказал:

– Воеводу Хилкова направишь в Приказ тайных дел и сними спрос с него за воровство с казаками.

Князь Долгорукий, поклонясь почти до пола, произнес:

– Не мудрено, Алексей Михайлович, голову срубить, а мудрено потом ее приставить.

Царь, махнув рукой, милостливо сказал:

– Ладно, забирай себе своего Хилкова, и чтобы он на мои глаза не показывался.

Алексей Михайлович встал, походил по палате, затем, обратившись к Долгорукому, произнес:

– Унковского из Царицына тоже бы надобно убрать и поставить туда воеводить князя Тургенева. Он там наведет порядки.

Князь Юрий усмехнулся и ввернул:

– Кабы, Алексей Михайлович, сейчас от лишних порядков больше беспорядку не случилось.

Царь вновь заходил по палате, бояре настороженно следили за ним, боясь шелохнуться. Наконец, он сел в кресло, задумался, потом сказал Долгорукому:

– Пошли из Посольского приказа дьяков на Дон. Пусть узнают, что там такое происходит и не пора ли нам заменить атамана Корнилу. Сдается мне, что он сам потакает казакам, чтобы властвовать на Дону. Да выставьте везде на границе войска Донского стрелецкие заставы, чтобы они перенимали беглых людей и возвращали назад к хозяевам. Направь на подмогу Астрахани и Царицыну стрелецкие полки. Воров всех ловить, бить нещадно. А главного смутьяна, вора Стеньку, привести для спроса и казни в Москву.


19
Густой туман стелился над рекой, но вот уже кое-где белая пелена разрывалась и клубами медленно поднималась в небо. Солнце встало довольно высоко, но из-за тумана разинское войско вынуждено было стоять у острова, боясь в пути сесть на мель.

Разин сошел на берег и потребовал, чтобы привели вожа. Вскоре Михаил в сопровождении Ивана Черноярца и Фрола Минаева подошел к атаману.

Вглядываясь в густую пелену тумана, Степан сказал:

– Как бы нам в ерик не попасть да не засадить там насады и струги.

Михаил, внимательно оглядевшись вокруг, стал успокаивать атамана:

– Что ты, Степан Тимофеич, я места эти хорошо знаю. Надо немного переждать. Пусть туман рассеется, тогда поплывем далее.

– В этом тумане черт ногу сломает, – сердито проговорил Фрол.

– А до протоки еще далеко? – озабоченно спросил Степан.

– Как разойдется туман, пойдем к левому берегу, а там и протока.

Вскоре туман стал рассеиваться, и на небе появились большие голубые прорывы. Зеркальная гладь реки очистилась от белой пелены, только на острове туман все еще цеплялся за кусты, как бы нехотя таял.

Пока разинцы готовились продолжать свой путь, дозорные лодки быстро плыли к левому берегу, где брала начало протока, чтобы разведать, нет ли там опасности.

Солнце стало припекать. Казаки, сидевшие на веслах, скинули кафтаны, рубахи и, лоснясь от пота, усердно гребли. Степан стоял на носу головного струга, вглядываясь в синеющий впереди берег. Вот вдали показался дозор, он спешил навстречу казацким лодкам, а Якушка Гаврилов махал рукой.

Как только лодки с дозорными подплыли к атаманову стругу, Якушку подняли на палубу, где его с нетерпением ждал Степан.

– Степан Тимофеич, у начала протоки стрельцы стоят, – торопливо заговорил есаул.

– Сколько? – настороженно спросил Разин, сменившись с лица.

– Довольно много. Несколько стругов служилых на воде стерегут, да с пушками и ружьями стоят на берегу.

– Сволочи, успели уже! – воскликнул в досаде Разин. – Что же делать теперь будем?

– А что?! Силой пробиваться! – решительно заявил Иван Черноярец.

– Тогда вот как сделаем, – сказал атаман, хитровато прищурясь, - как только подплывем поближе, начнем кричать, мол, поговорить надо. Самое главное, чтобы они стрелять не стали из ружей и пушек. А когда подойдем к берегу, ты, Фрол, захватывай струги, а тебе, Леско, сходу брать пушки, – и, строго поглядев на есаула, предупредил:

– Чтобы ни одна не стрельнула. А мы в это время окружим стан стрельцов. Да действуйте быстро, чтобы стрельцы не могли опомниться, – и, помолчав немного, добавил:

– А теперь, ребята, идите к казакам, готовьтесь к бою.

Разинские суда медленно подходили к протоке.

Завидев казацкие струги, стрельцы засуетились на берегу, но вскоре улеглись за свежей земляной насыпью, направив ружья и пушки в сторону разинцев.

Казацкие струги встали недалеко от протоки. От них отделилась небольшая лодочка и пошла в сторону берега. Подплыв на такое расстояние, чтобы стрельцы могли их услышать, казаки остановились.

Леско Черкашин, встав на ноги, крикнул:

– Эй, служилые, не стреляйте, мы хотим поговорить!

Стрельцы молчали.

– Эй, на берегу, где ваш воевода? Зовите его для разговора!

Со стороны стрельцов продолжали молчать, но вот на земляной вал вышел сотник и крикнул:

– Наш воевода Семен Беклемишев велел вам плыть к берегу для переговоров!

Леско Черкашин сделал условный знак, и разинские лодки ринулись к берегу.

Сотник стремглав побежал в шатер к Беклемишеву, который еще одевался для встречи с казаками.

Забежав в шатер к воеводе, сотник закричал:

– Казаки идут к берегу! Кабы чего не вышло!

– А что может выйти? – самоуверенно ответил Семен. – Пусть плывут. Чем битву начинать, мы миром договоримся. Казаки на Дон назад уйдут, а нам с тобой честь и хвала, что их от воровства отговорили.

Семен Беклемишев в сопровождении сотника пошел к земляному валу.

Но то, что он увидел, взойдя на вал, заставило его остолбенеть. Семен стоял, открыв рот и не зная, что делать.

Казаки уже затянули лодки на песок, чтобы не отнесло их течением, и растекались по берегу. Одни кинулись к пушкам, другие бежали на земляной вал.

Воевода попятился и побежал к шатру. Стрельцы, завидев, что Беклемишев убегает, дрогнули, стали отходить, а некоторые, побросав оружие, помчались в кусты.

Свирепо орущая толпа казаков заскочила на вал, сметая сопротивление на своем пути.

Степан Разин, подбадривая казаков крепким словцом, бежал впереди всех. Сверкающий клинок мелькал у него в руке. Рядом с атаманом, как всегда, находился Ефим. Он не при­знавал никакого оружия, кроме своей огромной дубины. Но драться на этот раз не пришлось. Стрельцы, побросав оружие, сбились в кучу, ожидая своей участи.

Только один из пушкарей хотел стрелять в толпу казаков, но фитиль у него погас. Тогда он кинулся к другому пушкарю, выхватил у него горящий фитиль, и в это же время дубина Ефима достала служилого. Стрелец, не охнув, осел на землю. Остальные, в испуге побросав фитили, попытались бежать к кустам, но казаки уже обошли лагерь стрельцов со всех сторон. Скрыться было некуда.

Стрельцы, что стояли в протоке на стругах, сразу же перешли на сторону казаков. Их вел Иван Чемкиз.

Тем временем воевода со стрелецким начальством, став друг к другу спиной, обнажив сабли и держа наготове пистолеты, пробивались к зарослям кустарника.

– Эй, ребятушки! – закричал седоусый казак Михаил, – не пускайте их к кустам, а то уйдут!

Леско Черкашин, взяв пику и почти не целясь, бросил в воеводу, но тот увернулся, и копье попало в сотника. Тот зашатался и рухнул как подкошенный на землю.

– Ребята, воеводу не трогать, взять живьем, – сказал подоспевший Иван Черноярец.

Семен Беклемишев, изловчившись, срубил двух казаков и, увернувшись от сабельного удара Фрола Минаева, бросился в кустарник, где стояла лошадь. Резво вскочил на коня, вздыбил его и хотел уже ускакать, но, откуда ни возьмись, появился Ефим. Он схватил лошадь под уздцы так крепко, что та грохнулась на задние ноги.

Казаки набросились на воеводу, заломили ему руки, выхватили саблю, пистолет, стали срывать одежду.

Шустрый мужичонка, оборванный и босой, подскочил к воеводе и потребовал:

– А ну, воевода, садись-ка!

Беклемишев в недоумении озирался, не зная, что делать, но десятки рук захватили его и усадили на землю.

– А ну-ка, скидывай чадыги и кафтан! – прикрикнул мужичонка на воеводу.

Беклемишев нехотя сбросил сафьяновые сапоги, богато расшитый кафтан. Сердяга облачился в воеводскую одежду, а казаки, глядя на него, потешались:

– Ох, Аким, смотри, батько спутает тебя с воеводой и велит повесить на мачте...

– Нет, ребята, не спутает, потому как я в воеводу рылом не вышел, да и на штанах прорехи, – и мужик показал казакам изодранные портки.

– Эй, казаки! – крикнул стоящий рядом Ефим, – снимите штаны с воеводы и отдайте Акиму.

Разинцы разом навалились на Беклемишева, чтобы снять штаны, но тот не давался: извивался, пинался, кусался.

Увидев свалку, подошел Разин и строго спросил:

– Это еще что тут?

Казаки мигом вскочили на ноги, схватили упирающегося воеводу, подвели к атаману.

– Это воевода, – представил Беклемишева Фрол Минаев.

Степан долгим немигающим взглядом посмотрел на пленника, затем сказал:

– Что же ты, воевода, на моих казаков, государевых слуг, руку поднял?

Под пристальным, пронизывающим взглядом Степана воевода съежился, опустил голову, боясь произнести слово. Без сапог и кафтана, помятый в свалке, он имел довольно жалкий вид.

Разин, между тем, завел разговор с присоединившимися стрельцами. Показав на воеводу, спросил:

– Сказывайте, служилые, обижал ли вас воевода?

Из толпы стрельцов выступил Иван Чемкиз, чернобородый, горбоносый, со смуглым лицом, коричневыми грустными глазами. Стрелец был среднего роста, кряжистый, подвижный. Теребя бороду, сказал:

– Нельзя сказать, чтобы и обижал, но строг был.

– Ну что ж, ребята, – сказал, улыбаясь, атаман. – Глядите теперь, каков он сейчас, строг ли теперь с вами будет! Может, на мачте его подвесим? – спросил он у стрельцов.

– Зла он нам не делал! Отпусти его, Степан Тимофеевич! – послышались крики из толпы стрельцов.

– Что же, тогда отпустите его на все четыре стороны, пусть рассказывает астраханскому воеводе про нашу доброту.

Затем Степан подозвал к себе Чемкиза и, обратившись к стрельцам, спросил у них:

– Служилые, люб ли вам этот человек? Хотите, чтобы он над вами был есаулом?

– Хотим! Хотим! – кричали стрельцы.

– Тогда быть по-вашему!

Стрельцы искренне радовались новому есаулу, так как все любили и уважали сотника Ивана Чемкиза.

Потом атаман снова обратился к стрельцам:

– Может, не хочет кто со мной в поход, пусть скажет. Вы все вольны выбирать: быть вам вольными казаками или служить продажным боярам и воеводам. А кто пойдет со мной вниз по матушке Волге в далекую Персию, того ждет богатый дуван!

Стрельцы молчали. Отказаться побаивались, а дальний поход пугал. Было для них тут много необычного. Но атаман им явно нравился. Завораживали его уверенность, сила и убежденность слов, вера в лучшую долю людей, желание сделать им добро.

– Вижу, служилые, что вы согласны идти со мной в поход, – сказал, широко улыбаясь, атаман, - тогда по стругам. Все в путь!

Стаскивая с песка лодки и готовясь к отплытию, казаки приветливо разговаривали со стрельцами, знакомились, расспрашивали, кто откуда, потчевали друг друга вином, беззлобно зубоскалили.

Наконец, головной струг отчалил от берега, а за ним и остальные. Казацкие лодки входили в протоку, которая вела к морю.

Степан Разин сидел в окружении ближних есаулов на носу головного струга.

Чемкиза атаман посадил рядом, угощая вином, ласково разговаривал с ним:

– Будешь, Иван, мне верно служить, не обижу!

Иван Чемкиз был рад близости Степана, улыбался. Довольные новой победой, есаулы славили Разина, заискивающе заглядывали в его искристые, темные глаза, старались угодить, выполнить любую прихоть атамана. Степан, веселый и хмельной, шутил, немного куражился, с усмешкой поглядывая на есаулов. Найдя своим взглядом Ефима, подмигнул ему и сказал::

– Спой-ка песню!

Ефим, тряхнув головой и озорно поведя глазами, запел:
Голова болит,

Да худо можется,

Да худо можется,

Нездоровится.
Казаки дружно подхватили припев, кое-кто стал приплясывать:
Ах, лели, лели -

Нездоровится.

Красивый голос певца весело выводил дальше:


Гулять хочется,

Да гулять воли нет,

Я украдуся

Да нагуляюся.

Ах, лели, лели

Нагуляюся.
Озорная песня неслась по реке, рвалась в небо, пугая чаек и зверье, веселя казаков.
20
Уже целый час, запершись в войсковой, атаман Корнило выслушивал московских дьяков из Посольского приказа. Молча сидя на лавке, опустив голову, внимал тому, как рыжий дьяк Купчинский с серыми быстрыми глазами, длинным носом и тонкими чертами лица высказывал недовольство государя Алексея Михайловича теми, кто выпустил вора Стеньку Разина на Волгу. Затем развернул скрученную в свиток государеву грамоту и медленно стал читать ее атаману:

«От царя и великого князя Алексея Михайловича на Дон в нижние и верхние юрты атаманам и казакам, Корнилу Яковлеву и всему войску Донскому.

В нынешнем во 7175-м году писано к вам в ваших великого государя грамотах, что на Дону у вас в Паншине и в Качалинском городках сбирались на Волгу для воровства многие казаки, и вам велено тех воровских казаков унимать. А ныне ведомо нам, великому государю, учинилось, что те ваши донские казаки: Стенька Разин, а с ним воровских казаков больше 2000 человек объявились на Волге в воровстве и наших, великого государя, торговых и всяких чинов людей на стругах и на промыслах грабят и всякое воровство чинят и побивают.

И как к вам ся наша великого государя грамота придет, и вы б послали от себя на Волгу тем казакам из войска кого пригож и велели им говорить, чтобы они от воровства перестали и наших, великого государя людей, которые на промыслах, и всяких торговых людей, русских и иноземцев, не грабили и не побивали, и с нашими, великого государя, царицынскими стрельцами, также и с посторонни­ми шаховы области, и калмыцких тайшей, и с кумыцкими людьми раз­доров не чинили, их крови не переводили, и тем на себя наше государские опалы не наводили. А буде они от воровства не отстанут, и вам бы, атаманом и казакам, по тех воров послать и велеть их переимать, и за то их воровство учинить над ними по войсковому праву. А в прямой и верной службе и в радении мы, великий государь, царское величество, верим вам, атаманам, казакам, что всем против веры и обещания за страхом божьим и за нашей государской милостью исполнено и ото всякого воровства сдержано и укреплено будет; а наша государская милость за вашу верную службу и радению никогда не умалится.

Да что у вас о том учинится, и вы б о том к нам, великому государю, отписали с нашими дьяками наскоро.

Писан на Москве лета 7175 июня в 18 день».

Прочитав грамоту, дьяк вручил ее Корниле, тот молча взял ее и посмотрел на другого дьяка. Другой же - Панковский, небольшого роста, плотный, с широким мясистым носом, маленькими опухшими глазками, сидел, развалясь на сидельнице, рассеянно смотрел перед собой, скривив капризные губы.

Войсковой атаман отер со лба выступивший от напряжения пот, но в защиту себя ничего не сказал. Почтительно выслушал все, что ему говорили и читали, только нахмурил густые, седые брови.

Отдав грамоту, дьяк Купчинский сказал:

– Попал ты, Корнило, в опалу государя нашего за воровство со Стенькой. Почему не удержал воров на Дону?

– А почему ваши стрельцы не остановили воров ни у Царицына, ни у Черного Яра?

Дьяк молчал, не зная, что ответить, затем поглядел вопрошающе на сидящего рядом с безразличным видом дьяка Панковского. Тот помолчал, почмокал тонкими губами, почесал лысеющую голову с короткими седыми волосами и, гнусавя, произнес:

– Чего зря говорить, всякому своя болячка больна. Хитер оказался вор, обвел всех. Но тебе, Корнило, умному и изворотливому атаману, нет прощения, – и, помолчав, добавил: – Плохого волка– телята лижут.

В глазах Яковлева заиграли непонятные огоньки. Он дернул седым усом, распахнул кафтан, крепко сжал баранью шапку в руке.

Поняв, что сказал немного лишнего и, испугавшись последствий, Панковский поежился: «Зря я так. До Москвы-то далеко, а разбойники рядом», – подумал и прислушался.

С улицы доносились возбужденные голоса казаков. Дьяки переглянулись, беспокойно заерзали на лавках, сменившись лицом.

Наконец, Купчинский, пересилив неудобство, беспокойно бегая глазами, спросил войскового атамана:

– Что это там?

Корнило прислушался, потом крикнул:

– Иван, иди сюда!

В войсковую вошел писарь с бледным лицом, спросил:

– Что, батько?

– Сходи на крыльцо, узнай, что за шум.

Писарь молча вышел. Атаман, сверкнув на руке дорогим камнем в золотом перстне, налил из яндовой вина в большие кубки, стоявшие тут же на дощатом столе, и сказал:

– Берите, дьяки, кубки да выпьем за здоровье государя нашего Алексея Михайловича.

Дьяки переглянулись, но за здоровье государя нельзя было не пить.

Поморщившись, Панковский потянулся за кубком, молвил:

– За государя нашего всегда готов выпить.

Другой же дьяк, без слов, молча, взял кубок с вином, понюхал и выпил до дна. Выпил и Корнило.

Не успел атаман расправить усы, как вошел писарь.

– Ну что? – спросил Яковлев, вопросительно глядя на Ивана. Писарь с опаской поглядел на дьяков и, наклонившись к уху Корнилы, зашептал. Тот слушал молча, иногда кивал головой, лицо его становилось все серьезнее и серьезнее, а когда писарь кончил говорить и отошел в сторону, ударил в сердцах по столу так, что подпрыгнули яндовы и кубки, а дьяки вздрогнули и съежились.

– Зови домовитых! - вдруг потребовал атаман, обращаясь к писарю. Тот выскочил на крыльцо, а вскоре в войсковую вошли зажиточные казаки, опора атамана: Афанасий Мельников, Никита Подкорытов, Игнатий Сидельников, Михаил Самаринин, Родион Кружилин. Они с шумом расселись по лавкам, стали рассматривать дьяков.

– Что там? – спросил Корнило, показывая на дверь.

– А… – махнул рукой Сидельников, доставая капшук и набивая длинную трубку табаком. – Голытьба хлеба просит и грозит выступить на Волгу к Степану Разину.

Домовитые раскурили трубки, и сизый дым клубами стал подниматься к потолку. Некурящие московиты стали чихать и кашлять. Корнило подозвал писца Ивана и распорядился:

– Уведи дьяков ко мне в курень, пусть отдохнут, пока я тут с казаками говорю.

Тот, кивнув головой, подошел к дьякам и попросил их следовать за ним через заднюю дверь. Они с радостью согласились, мигая глазами, слезящимися от табачного дыма.

Как только дьяки вышли, атаман обратился к домовитым:

– Ну, казаки, все готово?

– Да, – ответил за всех Михаил Самаринин. – Курень приготовили, будут там две вдовы – Марфушка с Аксиньей – ублажать их. Эти бабенки запросили много добра и денег, а когда все им дали, стали вдруг отказываться. Кое-как непутевых уговорил, право, беда!

Казаки захихикали. Кто-то крикнул:

– Красному гостю – красное место!

– А посулы как? – вновь спросил атаман, утирая слезу, выступившую от смеха.

– Тоже припасли, – ответил Игнатий Сидельников.

– Добре! – похвалил Корнило и добавил: – Дары и мудрых ослепляют!

– Сегодня, казаки, большая гулянка в моем курене! Прошу всех в гости. Советую: гуляйте, но не давайте воли языку во пиру. Московиты народ хитрый, глазейте за ними в оба, больше водки им с медом подливайте, да не вздумайте спорить или в драку лезть. А сейчас по чину айда на крыльцо, поговорим с голутвенными, чтобы не шумели.

Войсковой атаман встал первым, тяжело ступая, пошел к выходу.Домовитые тоже поднялись, поспешили за ним на крыльцо.

Выйдя из войсковой, увидели, что на майдане собралась изрядная толпа людей. Старшины встали по чину. Они держали в руках войсковой бунчук с изукрашенным резьбой древком, а серебряный брус - на подушке.

Атаман выступил вперед, заломил по-молодецки баранью шапку на затылок и крикнул в притихшую толпу:

– Здорово, казаки!

Ответом ему было глухое молчание.

– Зачем это вы сегодня собрались? Я не собирал войсковой круг.

– Сказывайте, зачем приехали московиты и почему вы тайно без войскового круга совет держите? – крикнули из толпы.

– А зачем им круг, они и без нас решить могут, – поддержал кто-то из голутвенных.

– Обижаете меня, старого казака! Зачем напраслину возводите?

– Глядит лисой, а смотрит волком! – донеслось из круга. Вглядевшись в стоящих на майдане казаков, атаман почти не заметил знакомых лиц. Был в основном народ пришлый, худо одетый, с голодными и злыми глазами.

– Давай сказывай, атаман, зачем приехали московиты! – кричали из круга.

– Хлеба царь нам жалует, – вдруг сказал Яковлев, в душе дивясь своей решительности.

Домовитые с удивлением косились на Корнилу, шепча:

– Где хлеб-то возьмем?

Корнило, нахмурившись, прошептал в ответ:

– Своим придется делиться, не то сами возьмут, – и уже громко продолжал. – На той седьмице дележ хлеба будет здесь, у войсковой, прямо на майдане. А сейчас, ребята, расходитесь по куреням.

Из толпы выступил плотный чернявый казак и сказал:

– А можно нам уйти до Стеньки Разина? Желаем мы идти с ним в поход за море.

Войсковой атаман на то ответил:

– Не верьте,что Стенька в персидский поход пошел. Он, вор и изменник, превратился в тяпоголова, грабит государевы караваны, побивает государевых людишек, за что царь гневается на нас. Но добра душа у государя нашего, Алексея Михайловича, великую милость оказал нам, послал хлеба, а за это просит учинить поиск ворсв, бить их нещадно, воровского атамана казнить. И вы тоже этого хотите? Лучше бы погуляли, как раньше.

– На что гулять-то? – крикнул щуплый мужик, стоящий недалеко от крыльца.

– Ему наша беда, что с гуся вода! – опять отозвались из толпы.

Корнило подмигнул домовитым, и вскоре с крыльца скатили бочку водки и вынесли дощатый стол, где разложили большие куски жареного мяса.

Голытьба тесной толпой придвинулась к бочке. Атаман налил оловянником водки из бочки в серебряную чарку и, подняв ее над собой, крикнул:

– За ваше здоровье, казаки! – не отрываясь, выпил, крякнул, молодо сверкнув глазами, расправил седые усы, задорно произнес. – Эх, ребята! Задор берет, да мочи нет! – подал оловянник с водкой рыжебородому казаку. Тот с улыбкой принял посудину, подмигнул окружающим голутвенным и не спеша выпил до дна.

Стали казаки по очереди прикладываться к оловяннику и забыли, зачем пришли. Быстро хмелела голодная голытьба, кое-кто песню затянул, приплясывая, кто-то тут же падал мертвецки пьяный, а иные спорили, хватая друг друга за грудки.

Домовитые тем временем незаметно разошлись по своим куреням, спеша приготовиться к пиру у атамана.

Спешил и Корнило Яковлев домой к московским гостям, шел, занятый своими невеселыми думами, и неожиданно столкнулся с Аленой Разиной. Та хотела пройти мимо него незамеченной, но войсковой атаман, ухватив ее за рукав, сказал:

– Надумала ли, Алена, про наш уговор али нет?

Та остановилась и, дерзко ответила:

– Не к лицу мне с тобой хитроумную сеть плести против родного мужа! Не буду я его отговаривать, пусть живет, как знает.

– И ты согласна, чтобы твой муж воровал против государя? – спросил в изумлении Корнило.

Сверкнув глазами, женщина гордо ответила:

– Не ворует он, а изменников государевых бьет. Хорошая молва о нем в народе идет, – махнув рукой, резко повернулась и пошла в другую сторону не оглядываясь.

Озадаченный таким ответом, войсковой атаман почесал бритый затылок, злобно выругался и пошёл своей дорогой.

21
Федор Сукнин проснулся от стука. Кто-то требовательно барабанил по раме в красное окно. Тук, тук, тук...

Было за полночь. Федор ощупью добрался до волокового окна, сдвинул его и, вглядываясь в непроглядную темь, тихо спросил:

– Кто там?

– Это я, Андрей Басыгин, – ответили из темноты громким шепотом.

– Уже вернулся? – с удивлением спросил Сукнин.

– Открывай побыстрее, а то я промок, зуб на зуб не сходится.

– Сейчас, иди к крыльцу, – шепнул Федор и зашлепал босыми ногами к двери. Он отодвинул засов, впустил Басыгина в сенцы, затем снова закрылся, повел гостя в горницу.

Андрей сбросил мокрый кафтан и грязные сапоги.

Тем временем Федор вздул лучину. Мерцающий огонек осветил ладную фигуру хозяина. Был он среднего роста, широкоплечий, с сильными мускулистыми руками. Веселые глаза выделялись на чуть рябоватом лице с прямым носом, красивыми полными губами и высоким лбом.

Сукнин присел на лавку и, не мигая, смотрел на Андрея.

Тот, не спеша, наслаждаясь теплом в доме, подошел к хозяину, устало сел рядом, попросил:

– Дай чего-нибудь выпить…

Сукнин засуетился, полез в шкафчик, достал красаулю и сулейку с водкой, стал с нетерпением расспрашивать:

– Что там делается? Где сейчас Степан Тимофеич?

Не отвечая на настойчивые расспросы хозяина, Басыгин молча налил себе водки, выпил, думая о чем-то своем. Закусив соленой рыбой, заговорил:

– Уже к морю идут казаки-то. Скоро к нам пожалуют.

– Слава те, господи! – перекрестился Сукнин, повернувшись в угол к образам. – Боялся я, что воеводы задержат его где-нибудь в низовье Волги, а он ишь как проскочил!

– С Разиным-то говорил?

– А как же.

– Ну и что?

– Обсказал я ему все доподлинно: что народ с тобой подбиваем, что недовольных много, и простой люд поддержит казаков, если они к нам придут.

– Ну и что сказал тебе Разин?

– Похвалил нас батько. Крепко обещал прийти на Яик. Велел готовиться к встрече, привлекать на свою сторону как можно больше народу.

– Надо бы завтра собрать всех наших казаков у попа Феодосия и обсудить все, – предложил Сукнин.

– Кабы голова чего не разнюхал, – забеспокоился Андрей.

– Кто-то, мне кажется, уже донес Яцыну. Говорил он три дня назад, будто бы знает кое-что. Это когда бражничал у меня. Да ладно, напоим его опять, а сотника Безбородова в карты играть втянем, – ответил Федор.

– Надо бы попа позвать, – предложил Басыгин.

– Не мешало бы его предупредить, – поддержал Сукнин и решительно обратился к Андрею: – Сходи за попом, тут и обговорим все.

Андрей встал, быстро пошел в сенцы, скрипнула дверь, протопали тяжелые сапоги казака по крыльцу. Все стихло.

Федор тоже вышел на крыльцо. На улице стояла непроглядная темень, дождь только что кончился, и на небе появились разрывы облаков, в которых видны были яркие звезды.

Казак вгляделся с любопытством в светящиеся точки, увидел, как одна из звезд стала падать, светясь все ярче и ярче, затем погасла. Он широко перекрестился, прошептал: «Еще одну грешную душу господь взял к себе».

Потом мысли Федора перенеслись на их тайное дело, которое вели они с Разиным. Особенно его волновал последний пьяный бред Яцына, когда он болтал, нагрузившись вином. Тогда казаки бражничали весь день. Голова напился до удивления, лез ко всем целоваться, а когда Мария, жена Сукнина, стала подливать Яцыну вина, он обхватил ее за крутые бедра и зашептал:

– Скоро я твоего Федора в острог упрячу за связь с ворами, а ты моей будешь.

Мария оттолкнула обезумевшего от вина голову, сунула ему объемистую красаулю, сказав:

– Пей, родной, пей, – и озорно подмигнула казакам. Голова после изрядной чарки клюнул носом в тарелку с недоеденным супом, захрапел, причмокивая толстыми губами.

Еще тогда, на гулянке, Федор понял, что кто-то донес голове про их тайные дела.

От раздумий отвлек казака говор и чавканье сапог по грязи. Две темные фигуры двигались к его дому. В одной из них, в длинной черной одежде Федор узнал попа Феодосия. Тот шел, задрав рясу, поминая всех чертей и проклиная темную ночь.

Вскоре казаки вместе с попом сидели у Сукнина в горнице, обсуждая, как им побольше людей привлечь на сторону Степана Разина. Затем они заспорили. Мотая всклокоченной черной бородой, сверкая очами, возбужденно говорил поп. Вот уже в сердцах хватил кулаком по столу Сукнин, доказывая свою правоту.

Скрипнула дверь, из спаленки вышла Мария, жена Сукнина. Ее большие, чуть раскосые, опушенные длинными ресницами глаза, смеялись. На стройной женщине был розовый летник, светло-русые с золотистым отливом волосы прибраны под рефить. Яркие, чуть приоткрытые, красиво очерченные губы выделялись на белом со здоровым румянцем ото сна лице. Мария легкой походкой подошла к столу, нахмурившись, молвила:

– Это еще что такое? Да вы тут так разорались, что про ваши тайные дела услышала не только я, но и, наверное, сам Яцын.

Женщина поставила на стол яндову с сытом, молвила:

– Пейте холодное сыто – и по домам, а то женки вас заждались. А тебе, – обращаясь к попу, серьезно сказала – в церьков поспешать пора, сегодня утренний молебен у тебя.

Поп потупился, взял в загреб свою черную бороду, встал, помолился на образа и попятился в сенцы.

– Ну, ребята, шабалки сегодня, – сказал Федор.

Хозяин проводил гостей на крыльцо, вернулся в дом, задул лучину, пошел в опочивальню, чтобы вздремнуть немного до утра.
***

Яцын проснулся в это утро со страшного похмелья. После вчерашней попойки у сотника Безбородова голова не помнил, как пришел домой и как попал в постель.

Беспросыпное пьянство сделало когда-то видного храброго воина безвольным, худым, с желто-серой кожей человеком. Под глазами у Яцына были мешки. На длинном лице обращали на себя внимание бегающие, чего-то ищущие, серые глаза. Делами городка Яцын почти не занимался, а главным его занятием было вымогание денег или вина у стрельцов и казаков.

Лежал он на скрипучей деревянной резной кровати в кафтане и забрызганных грязью сапогах.

Во рту все сохло. В затылок как будто забили клин, и от этого в голове была ноющая, тупая боль.

Яцын с трудом открыл опухшие глаза, лихорадочно соображая, что же было вчера, но так ничего и не вспомнил, кроме смутно расплывчатых лиц бражников и вина, которое они пили большими кружками, проливая его на стол и на себя.

Поглядел на свой новый кафтан, что недавно ладно сшила ему местная швея, и от горя у него заныло сердце.

Светло-голубой кафтан был весь залит вином, забрызган жирным супом и грязью.

Яцын привстал, схватившись за голову, стоная, крикнул:

– Авдотья, где ты?

Не получив ответа, голова крикнул вновь:

– Авдотья!... – и в изнеможении повалился на подушки. За стенкой что-то загремело, зашаркало, и в опочивальню вошла рыжеволосая неопрятная женщина.

Подойдя к постели мужа, она визгливо закричала:

– И что орешь, боров ты эдакий?!

– Я те покажу, боров! – взбеленился Иван, сев в постели.

Но тупая боль сильно отдалась в затылке. Яцын ойкнул и уже спокойно попросил:

– Принеси-ка хоть бузы, если вина не сыщешь.

– Где я тебе вина возьму? – вскричала женщина. Заморгав глазами, вытирая слезы, запричитала:

– Уж вторую неделю пьешь, как скотина. Нет в доме ничего хмельного. Ты вчера даже меды и те выжрал с похмелья!

Яцын, помолчав, сказал:

– Ты вот что, иди-ка к Сукнину, пусть его Мария бочонок винца пришлет. Если не будет давать, пристращай, мол, гневается на Федора голова-то. Живо даст. Ох, и хорошее винцо у Федора Мария делает! - облизывая сухие губы, произнес Иван, обхватил голову, раскачиваясь из стороны в сторону.

Увидев, что Авдотья все еще стоит в нерешительности, Яцын с силой стукнул кулаком по столу, крикнув:

– Я те что сказал!

Женщину как ветром сдуло.

Иван кое-как дотянулся до яндовой с сытом, долго пил.

Не успел голова поставить яндову, как в опочивальню вошел сотник Безбородов с незнакомым стрельцом.

Сотник был среднего роста, светловолосый и с жиденькой бородкой. На широком лице выделялись небольшие желтоватые глаза. Ходил он легкой, неслышной походкой, как будто подкрадываясь. Человек это был азартный, настойчивый и втайне мечтал занять место головы.

Яцын насторожился, глаза его забегали, он в тревоге спросил:

– Что случилось? – и вскочил с постели. Даже тупая боль в голове прошла.

Стрелец, поклонясь, вручил грамоту. С усмешкой оглядывая голову, молвил:

– Из астраханской приказной палаты.

Яцын торопливо развернул грамоту, попытался читать. Руки у него тряслись, буквы прыгали, он ничего не мог разобрать, в голове возобновилась тупая боль. Охая, сел на постель.

Догадливый сотник быстро вытащил из кармана сулейку с водкой, убрал тряпицу из узкого горла сосуда, подал голове. Тот жадно, трясущимися руками схватил сулейку и стал пить, громко булькая горлом, кадык ходил вниз-вверх, водка каплями стекала по усам и бороде.

Опорожнив сосуд и отдав его сотнику, Яцын посидел несколько минут, как бы прислушиваясь к себе и чего-то ожидая. Потом заулыбался, подняв палец вверх, сказал:

– Зажгло, зажгло! Все! Побежало по жилкам!

Крупные капли пота выступили у него на лбу. Лицо зарозовело, глаза приняли осмысленный вид.

Иван Яцын стал читать грамоту и, чем больше он ее читал, тем строже становилось его лицо.

А из астраханской приказной палаты писали следующее: «Лета 7175-го июня во 2 день. По государеву цареву и великого князя Алексея Михайловича указу память в Яицкий городок голове стрелецкому Ивану Яцыну.

В нынешнем во 7175-м году мая в день указу великого государя царя посланы из Астрахани вверх Волгою рекою для поиску над воровскими казаками головы стрелецкие конных приказов водным путем в есаульских стругах Богдан Северов с сотниками и ратными людьми да сухим путем головы стрелецкого Василия Лопатина с сотниками и ратными людьми.

В нынешнем во 7175-м году июня против 2-го числа писал в Астрахань к боярину и воеводам Ивану Андреевичу Хилкову со товарищи с Черного Яру Александр Жердинский да головы стрелецкие, которые посланы за воровскими казаками, Богдан Северов да Василий Лопатин. Мая де в 31 день пригребли к Черному Яру сверху Волгою рекою воровские многие казаки, атаман Стенько Разин со товарищи, в 30-ти в 5-ти в морских и в мелких стругах и почали под город приставать к берегу. И головы де Богдан Северов и Василий Лопатин с ратными людьми, с конными и с пешими и с татары, выбрался на берег, против их пошли в бой.

И они, воровские казаки, поехали от города прочь и пошли на низ Волгою рекою, а чаять де им поход на море и на Город у Яику.

И как к тебе ся память придет, и ты б в Яицком городке с государевыми служилыми, с наемными работными людьми жил с великим бережением, в день и в ночь караулы б были крепкие, и рыбные учуги потому ж велел оберегать, чтобы однолично тех воровских казаков мимо Яицкого городка на море для воровства не пропускать. А что каких вестей про тех воровских казаков объявится и тебе б о том писать в Астрахань к боярину и воеводам князю Ивану Андреевичу Хилкову со товарищи, а с отписками своими посылать нарочно татар или стрельцов наскоро».

Дочитав бумагу, Яцын отослал стрельца, после чего обратился к сотнику:

– Вор Стенька Разин к нашему городку идет. Надо достойно встретить государева изменника.

Хмель уже ударил в голову Ивану, и он стал похваляться:

– Да мою крепость разве что большое войско возьмет, а не эта толпа разбойников. Пороха у нас довольно, вода есть, пропитания сколько угодно. Пусть только подойдет воровское войско, мы его живо разобьем, а атамана ихнего на ворота подвесим!

Не разделяя оптимизма головы, Безбородов предостерегающе напомнил:

– Пропил ты ум свой, Иван, уж стрельцы третий месяц жалования не получают, ропщут, а на казаков какая надежда, они все воры и изменники: где удача, там и они.

– Я им покажу удачу! Я им дам жалованье! – закричал голова, бегая по опочивальне.

– Сколько раз я тебе говорил про Сукнина, что затевает он что-то с казаками, недаром на тебя они вина не жалеют, - и, поглядев в открытое окно, показал пальцем. – Вот твой Сукнин идет, бочонок вина тащит со своими дружками Андреем Басыгиным, Карпушкой Тихим, Евсеем Блохиным, Андреем Чупыхиным. И Авдошка твоя вышагивает, уже навеселе.

Яцын заулыбался, радуясь предстоящей выпивке, сказал сотнику:

– Зря ты на них возводишь напраслину. Казаки они справные, меня уважают. Вот Сукнин на той седмице кусок червчатой камки подарил и винца никогда не жалеет. А мне что надо?

– Каков разум, таковы и речи! – молвил с сожалением сотник.

Яцын сердито уставился на Безбородова, зло оскалился:

– Что, на мое место метишь? Лучше иди на службу. После полудня приду проверить исправность стен, со стрельцами поговорю.

– Чего ты серчаешь на меня, Иван? Я же сказал, что речи твои умны и ум твой цепок. Все вовремя ты умеешь сделать. Хоть иногда и бражничаешь, но время не теряешь, – заискивающе молвил сотник.

Яцын, сразу подобрев, сказал:

– Ладно уж, иди, исполняй службу.


***

Шумную компанию казаков голова встречал у себя в горнице. Кафтан он сменил, бороду причесал, маленькие опухшие глаза поблескивали.

Гости поставили на стол бочонок вина трехлетней выдержки. Разложили куски жареной осетрины, баранины. Высыпали горсть соли, положили рядом стопку лепешек.

Авдотья расставляла серебряные чарки, а Сукнин из оловянника наполнял их вином.

После нескольких чарок голова, как обычно, начал похваляться, но в его речи появилось много нового, что заставило казаков насторожиться и воздержаться от вина. Они улыбались, притворялись пьяными, кое-кто пытался затянуть песню. Хитрый Сукнин то и дело подливал голове в чарку вина. А Яцын не на шутку разболтался:

– Хоть вы, казаки, и воры все, но я вас люблю, – и голова чмокнул мокрыми губами Сукнина в щеку. Тот улыбнулся, потом, отвернувшись, вытер щеку рукавом, морщась, сплюнул под стол. Яцына качнуло, но он, кое-как удержав равновесие на лавке, произнес:

– Сегодня грамота из Астрахани пришла, сказано в ней, что идет Стенька Разин на наш городок, – и, показав кукиш, крикнул: – Вот ему, а не город! Пусть только попробует! Мы уж дадим отпор! Верно, казаки?! – и Яцын уставился маленькими злыми глазами на сидящих за столом.

– Верно, Иван! За город наш себя не пожалеем, а воров не пустим! – ответил за всех Сукнин, подливая в чарку головы еще вина.

– Хоть и наговаривает на вас сотник Безбородов, будто якшаетесь с вором Стенькой Разиным, но я не верю в то! – и, стукнув с силой кулаком по столу, крикнул: – Не верю!

Казаки, перемигнувшись, стали убеждать Яцына, что он говорит правильно, клялись ему в вечной верности.

Глаза у Яцына налились кровью, веки слипались, речь стала бессвязна.

После очередной чарки, подсунутой Сукниным, голова упал, опрокинув на себя яндову с сытом.

Казаки, улыбаясь, встали из-за стола, стали благодарить уже пьяную Авдотью за угощение. Та, бессмысленно хлопая глазами, лезла к казакам целоваться и обниматься, стараясь удержать кого-нибудь около себя, лепетала заплетающимся языком:

– Не уходите, казачки, еще попейте винца!

Но казаки, отстранив бабу, пошли из дома головы справлять свои тайные дела.
22
В опочивальне стоял полумрак. В мягкой постели лежал тучный воевода Хилков, а рядом на огромных пуховых подушках Анна Герлингер. Откинув голову и разметав черные волосы по парче, которая была наброшена на подушки, женщина, полуприкрыв веки, наблюдала за воеводой, думая: «Боров толстобрюхий, если бы не твоя власть, не лежать бы тебе со мной рядом, - и пощупала рукой ожерелье из зерен бурмицких. - Только и радость, что узорочье да зер дарит…». Вспомнила мускулистое, горячее тело стрельца Ивана Красулина, который несколько дней назад куда-то пропал. Болтают по городу, будто околдовал его разинский казак, превратил в камень и бросил в колодец: на базарной площади торговка клялась, что видела, как неведомый человек бросал в колодец камень, а люди, поверив в это, перестали из него даже воду брать.

Хилков, жадно поглядев на сильное тело и пышную грудь Анны, пробормотал:

– Ты хоть бы прикрылась! – и набросил на женщину покрывало из алтабаса.

Та игриво отбросила край покрывала и, обнажив белую грудь, сказала:

– Очей не накормишь, – засмеялась, играя темными глазами. – Хо-хо-хо-хо!

– Где уж мне теперь! Тут все подо мной рушится из-за этих воровских казаков. Царь грозную грамоту прислал. В опалу я теперь попал. Наверное, скоро заменят. За долгую службу – такое бесчестье, а оно хуже смерти.

Анна Герлингер резко села в постели и, бегая глазами, воскликнула:

– Как заменят?!

– А так. Сообщили мне верные люди, будто назначен в Астрахань воеводить боярин Прозоровский.

– А я-то? – в тревоге спросила женщина.

– А ты? – измерив глазами Анну, произнес Хилков. – Ты еще баба ничего, заведешь шашни с Прозоровским – только и делов, да и муж теперь у тебя есть – поручик Вальтер Герлингер.

– А... – произнесла Анна, махнув в досаде рукой. – Не мужик, а мокрая курица.

– Это ты зря, он хоть и немец, но мужик боевой.

– В ратном деле он боевой, но не по бабьему делу. Может, еще в схватке с ворами погибнет.

– Не погибнет. Пока голова Режевский развернулся, с которым я послал твоего мужа, Разин уже ушел. Теперь если только воевода Беклемишев его перехватит. Вся надежда у меня на него.

– А если не перехватит? – спросила в тревоге Анна.

– Видать, судьба мне ехать в свое поместье под Коломну. Буду там доживать свой век.

– Знать, меня уже бросишь? – с любопытством спросила женщина.

– Я же тебя не зря замуж отдал. Придется тебе быть только женой поручика. Я стар стал.

– Нечего меня учить, сама знаю, что делать, – гордо заявила женщина, вставая с постели.

Хилков закрыл глаза, думал: «Ох, как жалко расставаться с Анной! Годы связывают, но, видно, придется!».

В слюдяное окно условно стукнули три раза и поскребли.

Хилков открыл глаза. Анна была уже в летнике и с кем-то разговаривала через открытое оконце.

Воевода с нетерпением крикнул:

– Кто там, Анна?

Женщина задвинула оконце, подошла к Хилкову, присела на край постели, сказала:

– Дьяк Игнатий, весь перепуганный, просит тебя побыстрее явиться в приказную палату. Уже оседланную лошадь держит во дворе.

Хилков соскочил с кровати, засуетился, хватая одежду, но все валилось у него из рук, на душе было неспокойно, сердце разрывали дурные предчувствия.

Наконец, он оделся, застегнул кафтан и набросил на плечи накидку. Нежно поцеловав Анну, быстро вышел во двор.

В приказной палате, куда вошел Хилков, сидел митрополит Иосиф в черной рясе. Золотой крест поблескивал из-под окладистой седой бороды. Чуть подальше в углу на лавке, сгорбившись, находился какой-то человек. Хилков даже не обратил на него внимания, так как не отрывал глаз от старца, гадая, с чего бы он здесь.

Иосиф медленно встал, опершись на искусно изукрашенный резьбой деревянный посох, не спеша направился навстречу воеводе. Подойдя вплотную, осенил князя крестом и протянул сухую руку для целования.

Получив благословение митрополита, Хилков подошел к человеку, сидящему в углу и, вглядевшись в него, признал воеводу Семена Беклемишева.

Семен попытался улыбнуться Хилкову, но получилась кривая гримаса.

Иван Андреевич с ужасом понял, что его последняя надежда потеряна, воевода разбит Степаном Разиным и теперь жалкий, как побитый пес, сидит в углу.

Пол перед его глазами зашатался. Он сел на лавку. Ничего не говоря, уставившись в одну точку, думал: «Знать, Разин вышел в море, а его самого теперь ждет опала царя и отстранение от воеводства. Это уже, видно, решено окончательно, раз митрополит здесь».

Пот ручьями бежал по лицу воеводы. Шаркая ногами, Иосиф подошел к Хилкову, опустился рядом на лавку и, опершись о посох, заговорил:

– Вот как, Иван, все получилось, не уберегли мы от воров Волгу, – и, сделав движение головой в сторону Семена, продолжил: – Обманул его Стенька, стрельцов под себя всех забрал, а этого – отпустил для насмешки.

Иван Андреевич, зло поглядев в сторону Беклемишева, вымолвил:

– Не бойся врага, а бойся глупого! – и гневно закричал: – Убирайся с очей моих!

Семен быстро соскочил с лавки, вышел во двор. Хилков подозвал дьяка Игнатия, распорядился:

– Взять Беклемишева под стражу и отправить в приказ тайных дел, дабы снять с него спрос за воровство с казаками.

Игнатий низко поклонился, побежал исполнять приказ князя. Астраханский митрополит все это время сидел, нахмурившись, сдвинув в переносье свои седые кустистые брови. С тоской в голосе боярин заговорил:

– И что случилось с моими воеводами: как кого не пошлю перенять вора, так обязательно Разин его разобьет или обманет. Или ему сам дьявол помогает, или он сам колдун! Все же недаром народ поговаривает, будто он одним взмахом останавливает караваны насадов, и от одного его голоса вспять бегут стрельцы, а люди каменеют от грозного взгляда. Будто ни пуля, ни сабля не берут Стеньку.

Митрополит осенил себя крестным знамением, а потом сказал воеводе:

– Может, плохо радел ты за дело государево?

– Да ты что, Иосиф, аль меня не знаешь: не один десяток лет служу государю нашему, никогда спуску любому ворогу не давал! Все у меня ладилось. Что же все-таки случилось? Я ведь не поглупел, и воеводы хуже не стали.

Иосиф посмотрел пристально на Хилкова и ответил ему:

– Люди его поддерживает, а сила народная ломит все. А вот почему они к нему идет? Почему его любят?

– Кто его знает! – задумчиво произнес воевода. – Может, околдовывает он их?

– Колдовство-то у него, Иван Андреевич, простое: добро он старается делать простым людям, жалеет нищих и убогих, вот и липнут к нему людишки.

– Прозевали мы вора! – с горечью произнес Хилков, теребя свою бороду. - Чего не воротить – то лучше забыть, - и, поглядывая на митрополита, спросил: –Зачем пожаловал-то ко мне?

– Пришла мне грамота из Патриаршего дворцового приказа, от патриарха Иосифа, где говорится, что царь отстранил тебя от воеводства, и на смену тебе уже послан князь Прозоровский. Что идет с ним четыре приказа московских стрельцов да солдатского строя полковник с начальными людьми. Везет Прозоровский пушки и гранаты, а за ним из Симбирска, Самары и Саратова идут служилые пешие и конные люди. Пришел конец вору!

– Едва ли! – вдруг заявил Хилков.

Иосиф поглядел строго из-под мохнатых бровей на воеводу, спросил:

– Почему так думаешь?

– А то, что вырвался Стенька теперь на волю, трудно его будет взять. Придется немало порадеть новому воеводе за государево дело, да еще неизвестно, чем это для него кончится, а мне, видно, пора на отдых.

– Куда ты теперь? – с сочувствием спросил Иосиф.

– Под Коломну, в свое поместье поеду.

– Жаль мне расставаться с тобой! – сказал, мигая влажными глазами, митрополит. – Как еще все обернется с новым воеводой-то?! Одолеем ли вора, Стеньку Разина?
23
На третий день июля разинские струги подплывали к Красноярскому городку. Лодки ходко шли по устью Волги, не встречая никаких преград.

Разведчики, посланные к городу, сообщали, что стрельцы ожидают казаков и готовятся к бою. Поэтому Степан Разин распорядился пристать к берегу, выставив вокруг дозор. Послал Фрола Минаева с полусотней казаков, чтобы узнать, можно ли взять крепость или лучше пройти мимо.

В ожидании казаков прошел день. Наступил вечер. Сумерки медленно сгущались, по реке потянул влажный ветерок, от которого пахло сыростью и затхлой стоячей водой. Высокие камыши таинственно шелестели, а длинные ветви ив, опустившись до земли, раскачивались из стороны в сторону. Под сильными порывами ветра ивы стонали, потрескивая высохшими ветвями, скрипели жалобно, как будто тихо плакали. В заводи, где стояли казацкие лодки, почти не было течения, и потемневшая от сумерек вода пугала своей бездонностью и таинственной темнотой. Только кое-где в ряби волн отражались и оживляли реку огоньки от костров казацкого стана. Оранжево-красные всполохи огней то ярко вспыхивали, то гасли, то опять мелькали, подпрыгивали на легкой волне, а затем снова пропадали в таинственной темной бездне реки.

В этот вечер Степан Разин сидел в своем шатре и вполголоса разговаривал с казначеем Григорием, поглядывая на мерцающую лучину, которая слабым красноватым светом освещала шатер. Большие таинственные тени от огня лучины блуждали по шатру, вздрагивали, затем на миг замирали, и под дуновением проникающего потока воздуха начинали плясать, заставляя прыгать свет и тень в бесовском танце.

Вглядываясь в бесстрастное, суровое лицо Григория, на котором не отражались ни усталость, ни радость, ни довольство, ни земные страсти, Степан спросил:

– Доволен ли ты, Григорий, нашей походной жизнью? Может, трудно тебе?

– К такой жизни я привычен, монастырь приучил меня у нее просить немногое, – и, нахмурив седые брови, поинтересовался:

– Пошто передумал идти в Персию-то?

– А ты как думаешь, Гриша, управимся мы с походом али нет? – спросил, прищурясь, атаман.

– Я так думаю, Степан, что правильно ты решил идти на Яик: времени мало осталось, и людишек не густо. Куда пойдешь с двумя тысячами? Побьют нас персы.

– То-то и оно, Григорий. А за зиму людишек поболе приберем, да и поход начнем ранней весной. А сейчас, если успеем дойти до Дербента, то хорошо, а там где-то зимовать надо. Если только на Терек зайти. Но казаки которых я послал молчат, крепко держит в руках городок воевода Режевский. Нет оттуда ни слуху, ни духу, хотя уже четвертого изветчика послал. А вот с Яика недавно Андрей Басыгин был, так он говорит, что многих уже казаков они подбили на свою сторону.

– Видно, тверд на слово оказался Федор Сукнин, – заметил казначей, теребя бороду.

– Добрый казак Федор! Слово у него верное, и за наше дело крепко стоит, – похвалил Сукнина атаман.

Озорно присматриваясь к Григорию, неожиданно спросил:

– Скажи-ка мне, Гриша, ты хоть раз бабу какую-нибудь любил?

От такого неожиданного вопроса казначей опешил, вытаращил на атамана глаза.

– Чего глядишь? – расхохотавшись, спросил атаман и сверкнул глазами.

Григорий печально ответил:

– Как же Степан без любви? Была и у меня она, из-за этой любви я и в монахи попал. Но давно это было: даже говорить не хочется и душу тревожить. Только скажу тебе, Степан, что загубил ее боярин Долгорукий. Хотел мою любушку для своих утех у себя держать, да не стерпела она всего этого, в проруби утопилась, а меня князь в монахи упек. Вот, так моя любовь и кончилась, атаман, - тяжело вздохнув, закончил свой печальный рассказ Григорий.

– Вот те да! – удивился Степан. – А мне даже никогда об этом не говорил. Видно, князь Долгорукий не только казнил моего брата Ивана, но и невесты тебя лишил. Знать, князь – вражина не только мне, но и тебе.

– Выходит так, атаман.

Заскрежетал зубами Степан, со стоном молвил:

– Я им, сволочам, казнь брата никогда не забуду!
***

В это время Петр Лазарев сидел с Егором Золотковым в таловом балагане, который искусно соорудили казаки на случай дождя. Там было прохладно и терпко пахло мятой.

Сидели лазутчики и вели разговор шепотом.

– Ты, Петр, всегда около Разина, тебе и дело делать, – бросил Егор, вытаскивая из-за пояса кривой нож и протягивая его Лазареву. Тот взял нож, потрогал холодное лезвие и заметил:

– Нож-то остер, сам точил, - потом добавил: – Одному мне, Егор, с этим делом не управиться, так как больно здоров атаман.

– Сегодня ночью укроемся в кустах, недалеко от шатра атамана, и будем ждать, – решительно заявил Егор и пристально глянул на Петра.

– А если атаман не выйдет из шатра?

– Выйдет, – уверенно ответил Золотков, – вечером он с ближними есаулами совет держать будет, за нуждой все равно выйдет,

– Давай для освежения мозгов попьем вина, – предложил Егор, доставая из кармана сулейку.

Лазутчики по очереди выпили водки прямо из сосуда.

После выпитого у Золоткова развязался язык, он размечтался:

– Если, Петруха, решим атамана, отвалят нам воеводы денег столько, что до самой старости хватит, и государю Алексею Михайлычу о нас сказывать будут. Может, царь тогда раздобрится и по поместью нам с тобой даст. Заживем, Петруха, припеваючи!

Не разделяя радужных надежд Егора, Петр с иронией произнес:

– За худым пойдешь, худо и будет. Жди, отвалят тебе воеводы столько денег, что за раз не унесешь! Если и убьем атамана, так вся честь Унковскому да Хилкову достанется, а про нас просто забудут. Да и едва ли мы отсюда убежим, порешат нас казаки за своего атамана!

– Трус ты, Петро!

– А чего мне трусить? – расхрабрился Лазарев и опять приложился к сулейке.

Истцы ненадолго замолчали. Первым заговорил Петр:

– В случае чего, по мне плакать будет некому. Один я. Но есть у меня зазноба в Царицыне, Ефросиньюшка Русакова, так если что случится, зайди к ней и обскажи все. Поведай, что очень она мне была люба.

Егор с интересом поглядел на Петра и, улыбаясь, сказал:

– Это вдова, что живет у базарной площади, что ли? – захохотал.

– Что заржал-то, знаешь ее? – спросил с удивлением Лазарев.

– Я-то ее не знаю, а вот воевода Унковский, так тот, наверно, кое-что может тебе о ней сказать.

– Почему Унковский? – с еще большим удивлением воскликнул Петр.

– А то, что ходит твоя ненаглядная спать к воеводе. Сам лично видел!

У Петра потемнело в глазах. Он схватил за руку Егора, прося его, чтобы тот рассказал все, что знает. Егор с силой высвободил руку, воскликнул:

– Ты что так хватаешься, знал бы, ничего не сказал! Лазарев вновь стал умолять Золоткова рассказать поподробней о Ефросинье.

Егор на всякий случай отодвинулся подальше от Петра и начал рассказ:

– Болтали стрельцы, что велел воевода Ефросиньюшку взять под стражу, будто из-за того, что ты убег к Разину, чтобы спрос с нее учинить.

– Какой спрос? – не владея собой крикнул Лазарев. – Ведь он знал, где я и зачем в разинское войско пошел!

Егор замолчал, раздумывая, продолжать ему свой рассказ или нет.

– Ну, а дальше что было?! – стал тормошить замолчавшего рассказчика Петр.

– А то, что когда я был утром на воеводском дворе, вышла она из дома Унковского, на лицо бледная, в землю очи потупила, а дворецкий возьми да крикни, что, мол, знатко ею ночь воевода потешился. Баба бегом кинулась со двора, потом остановилась и что-то бросила в грязь. Так эта сволочь дворецкий пошел, поднял. Оказалось, бросила Ефросинья дорогое узоречье, а дворецкий себе взял. Видно, не так просто оно вдове-то досталось...

– Силой взял ее воевода! – сказал упавшим голосом Лазарев, заскрежетал зубами. – Говорила она мне, что он ее домогается...

– Черт их баб силой не брал бы, им ведь все равно, кого любить! - снова заговорил Егор. – Гулящая она, а ты ей приветы шлешь!

Лазарев схватил за грудки Золоткова и придавил к земле. Егор выпучил глаза, в страхе запричитал:

– Ты, чай, сдурел совсем, из-за какой-то бабы меня жизни лишить хочешь!

Петр опомнился. Тяжело дыша, отпустил Егора.

– Жаль, что Унковского нет, а то бы я ему показал, как баб насиловать, – весь дрожа, прошептал Лазарев.

Егор больше не захотел оставаться в балагане и заспешил по своим делам.

– Успокойся, выбрось из головы эту бабу да подумай, как нам дело получше справить, а я лодку приготовлю, чтобы поскорей уплыть отсюда, как покончим с атаманом, – сказал Егор, вылезая из балагана.

Петр молча повалился на душистую траву, неотступно думая о Ефросинье.

Золотков заглянул в балаган, сочувственно посмотрел на Петра, покачал головой, сказал:

– Во, как мужика скрутило! – и ушел, оставив Петра одного со своими невеселыми думами. А мысли Петра были сейчас далеки от казацкого стана, и не помышлял он даже о том, что ему сегодня нужно совершить убийство. Он думал сейчас только о мщении Унковскому. Приходило много мыслей, одна дерзновеннее другой. То он представлял, как возвращается в Царицын, пробирается в дом воеводы и наставляет кривой нож к горлу Унковскому, а тот просит пощады. То вдруг мысленно переносится к дому Ефросиньи. Стучит в знакомые ворота, вдова открывает ему и, виновато улыбаясь, преграждает вход в дом, а он, оттолкнув ее, врывается в спаленку, где лежит на мягкой постели воевода, лежит там, где лежал он. Петр хватает его за бороду и бьет, бьет...

Долго пролежал истец, думая о мести, и не заметил, как наступил вечер, потом ночь. Казацкий лагерь стих.

Очнулся Лазарев от резкого толчка в бок, в шалаш влез Егор и зашептал:

– Лодку я спрятал недалеко в кустах. Как только убьем атамана, сразу же уплывем отсюда. А теперь спрячемся около атаманова шатра.

Лазарев молча встал, машинально засунул за пояс кривой нож и последовал за Егором.

Долго казаки совещались, и Лазарев с Золотковым уже потеряли счет времени и надежду, что есаулы когда-нибудь разойдутся. Но вот от атамана вышли Иван Чемкиз и Якушка Гаврилов, о чем-то отчаянно споря. Затем прошли Фрол Минаев с Леской Черкашиным, громко разговаривая.

Вскоре все есаулы разошлись, остались лишь казначей и Разин. Наконец, и они вышли из шатра. Что-то возбужденно обсуждая, направились в шатер к Григорию.

Егор Золотков зашептал:

– Готовься, Петр, я сейчас пойду прямо к ниму, а ты заходи сзади и бей без промаха.

Послышались тяжелые шаги Разина. Лазутчики напряглись. Золотков вскочил и пошел навстречу. Поравнявшись с атаманом, спросил:

– Степан Тимофеич, скоро мы в Персию-то пойдем?

– Скоро, скоро, казак, – ответил Разин, озираясь по сторонам, почуяв что-то неладное.

Лазарев метнулся за спину жертвы.

Петр до боли сжал рукоять ножа, но рука не поднималась для удара в спину атамана.

Разин понял, что на него напали спереди и сзади, опустил руку на рукоять сабли, потянул клинок из ножен.

Егор громко зашептал:

– Бей, Петруха, что ты стоишь?

В голове у Лазарева мгновенно промелькнуло: «За что? За что убивать Разина? Ведь он мне не враг! Другой у меня теперь враг! Воевода Унковский – вот кто мой злейший враг теперь!».

Пока Петр в нерешительности топтался за спиной Разина, Егор, выхватив из-за пояса пистолет, пытался выстрелить в грудь атамана.

Увидев, что Золотков хочет стрелять в Разина, который медленно отступал к шатру, Лазарев бросился вперед, заслонив собой атамана. Грянул выстрел. Петр почувствовал, как что-то обожгло ему грудь, а затем наступила слабость. Он повалился на землю, но не упал, его подхватили крепкие руки атамана. Разин внимательно смотрел на него, глаза его светились добротой, он сказал:

– Спасибо тебе, Петр, если бы не ты, быть мне сейчас на том свете!

Как только прозвучал выстрел, лагерь уже был на ногах.

Егор с перепугу бросил пистолет, пустился бежать к берегу реки, где была спрятана лодка. Но казаки перехватили Золоткова. Тот обнажил саблю, стал отбиваться, но кто-то из ловких рубак, изловчившись, срубил беглеца, развалив его от плеча до ног. И, вытерев саблю об одежду убитого, сказал:

– Был один – стало двое.

Вокруг Лазарева и Разина собралась толпа казаков. Из раны Петра текла кровь, он слабел с каждой минутой и чувствовал, как холодеют ноги. Собрав последние силы, прошептал:

– Степан Тимофеич, поклянись, что, когда будешь в Царицыне, найдешь там Ефросинью Русакову, расскажешь ей, как я погиб. Передай ей, что люба она мне была.

Атаман приподнял голову Петра и прошептал ему в самое ухо:

– Обязательно, Петруха, все исполню, как ты просишь!

Лазарев широко открыл глаза, вглядевшись в лицо атамана, прошептал:

– Не забудь передать Ефросинье, – дальше уже Степан ничего не расслышал, губы Петра что-то беззвучно шептали, и на них появилась улыбка.

Виделась Петру в это время Ефросиньюшка. Шла она ему навстречу, протянув руки, в голубом летнике, золотистые волосы развевал легкий ветерок. На глазах у нее блестели слезы, она кричала:

– Петя! Петенька! Куда ты, милый!

Лазарев пытался бежать ей навстречу, но не мог, какая-то неведомая сила несла его все дальше и дальше от любимой. Вот она исчезла совсем, все вокруг на миг стало красным: и земля, и небо. Он стал падать куда-то вниз все быстрее и быстрее, потом наступила глухая темнота...

Казаки сняли шапки, постояли с минуту молча, стали расходиться. Только атаман задержался около тела Петра дольше всех, думая: «Кто ты был, человече? Ведь я так и не узнал тебя! Кто ты?! Только сегодняшний случай показал, что ты был друг, а не враг!».


24
Ранним утром, когда в Красноярском городке еще все спали, а стрельцы, стоящие на карауле, дремали, опершись на пищаль, неожиданно, из-за поворота протоки, выплыли насады, струги и множество лодок. Они быстро подгребли к берегу, и неведомые люди, молча, без шума, пошли на приступ городка. Казаки проворно карабкались на земляной вал, лезли на крепостные стены. Прошло совсем немного времени, и городок был уже со всех сторон окружен.

Стрельцы, стоявшие на карауле, были тут же обезоружены. Вытаращив глаза, с удивлением смотрели они на разномастный люд, который растекался по всему городку.

Вскоре казаки захватили крепость, овладели пушками, открыли ворота в городок.

Стоя у ворот в окружении есаулов, Степан Разин подозвал к себе Ефима:

– Найди пушкаря, да пальните со стены. Пусть народ знает, что казаки пришли!

Вскоре Ефим был уже на стене. За собой он притащил пушкаря. Стрельцы засуетились у пушки, грянул выстрел, окутав едким дымом все вокруг.

Городок просыпался, из ворот домов, каморок и землянок выходил народ. Одни настороженно присматривались к казакам, другие, а их было большинство, смело подходили к разинцам, неся им вино, бузу и разные съестные припасы. Бойкие женщины зазывали казаков к себе в гости.

Подозвав к себе Ивана Черноярца и Фрола Минаева, Разин сказал:

– Отнять у стрельцов ружья, порох. Пушки со стен снять и поставить на лодки. Когда все сделаете, подыщите вожей, которые знают многие пути по протокам к морю. Запаситесь снедью, да не силой, а по добру, торгом. Барахла не жалейте. – Поглядев в сторону протоки, снова заговорил: – Скоро выйдем в море, а без запаса воды и пропитания там делать нечего. И еще скажите есаулам, чтобы вина ребятам пить не давали. Завтра плыть нам далее, а что там нас ждет, мы не ведаем. Все должны быть в силе.

– Сделаем, как надо, атаман, – заверил Черноярец.

– Тогда - с богом! – весело напутствовал Степан казаков. Минаев и Черноярец пошли хлопотать по делам, а Разин направился посмотреть, что делается в городке, в сопровождении Григория, Лески Черкашина, Якушки Гаврилова, Ивана Чемкиза.

Только вышли они на базарную площадь, как увидели: стоит Ефим у плетня, а женщина тянет его куда-то. Детина упирается, идти не хочет, а та ему говорит:

– Ты что, казак, аль меня боишься, али брезгуешь у меня откушать?

– Идти мне к атаману надо, поди, уж кличет, – отвечает озадаченный Ефим.

– На что тебе сейчас атаман? А у меня винцо есть и еды сколько хочешь.

– А где твой мужик? – спросил Ефим, отстраняясь от женщины.

– Нет у меня мужика. Он у меня здесь стрельцом служил, убили татары, теперь одна маюсь.

– А-а-а, - молвил казак, почесав затылок.

– Чего ты чешешься? – сердито спросила женщина. – Люб ты мне, поэтому и зову, – и, увидев подходящего Разина, потупилась.

Тот подошел к ним, подбоченился и, подмигнув Ефиму, молвил:

– Что, голубок, попал в сети? – И уже строго сказал: – Ты что бабенку мучаешь? А ну-ка, сейчас же иди в гости, коли зовет, – и погладил женщину по бедру.

Та зарделась, как маков цвет, и, озорно глядя на Ефима, постращала:

– Ежели не пойдешь, то атамана к себе позову.

– Пойдет! – уверил Разин, весело подмигнув женщине, и двинулся дальше в сопровождении есаулов, держа путь к кабаку. Там в это время собралась большая толпа. Разинцы выкатывали бочки с вином и, выбив дно, тут же пробовали его, разливая на землю и обливая себя. Пили, кто из чего мог. Один из них, не найдя во что бы налить, сдернул с себя сапог, нацедил в него вина и теперь пил, смачно причмокивая.

Разин подошел к одной из бочек. Все расступились, пропуская атамана. Степан, улыбаясь, попросил:

– Дайте-ка мне, ребята, оловянник. Казаки мигом подали атаману посудину.

Разин зачерпнул вина из бочки, выпил, не отрываясь, затем подал назад ковш, сказал:

– Доброе вино, пьяное, а утром нам плыть дале. Что же из вас за рубаки и гребцы завтра будут с похмелья?!

Казаки молчали.

Обратившись к Якушке Гаврилову, Степан распорядился:

– Вино закатить на струги, а то, что открыли, пусть допивают. Да поставить виночерпиев, пусть боле чарки не подают.

Казаки было зароптали. Степан посмотрел на них долгим, обжигающим, гневным взглядом и заговорил своим низким голосом, который иногда пугал не знающих его людей, а казаков настораживал:

– Стрельцы по пятам за нами рыщут, а вдруг сейчас нагрянут, что я буду с вами, пьяными, делать, как вас в бой вести?

Казаки замолчали, а иные заспешили долой с атамановых глаз. Знали и чувствовали ту особую нотку в голосе Степана, когда возражать было уже нельзя, иначе накличешь беду на свою голову. Ведали, что крут батько за непослушание.

Разин вернулся к стругам, чтобы немного отдохнуть. Уже подходя к своей лодке, атаман и ближние есаулы увидели на берегу большую толпу казаков, собравшихся возле двух человек. Подойдя ближе и вглядевшись, в одном из них Степан узнал своего изветчика Василия Соколкова, с которым был незнакомый стрелец. Приблизившись вплотную к Василию, атаман взял его за плечи, произнес: – Все же вернулся. А мне сказывали, будто тебя истцы Хилкова сцапали, будто и казнили уже!

– Может, так бы и было, батько, если бы не Иван Красулин, – и казак кивнул на рядом стоящего стрельца.

Разин пристально посмотрел на Ивана.

Тот глаз не опустил, а, выдержав атаманов взгляд, улыбнулся широкой простой улыбкой.

Степан положил руку на плечо стрельцу и, глядя ему в глаза, произнес:

– Спасибо тебе, Иван, за моего доброго казака! Проси, что хочешь за это! Может, узорочье тебе надо али зер, али зарбаф необыкновенной красоты хочешь! Говори, все исполню!

Заулыбался Иван Красулин:

– На что мне все это, Степан Тимофеич. Что я, баба что ли! Будет у меня к тебе другая просьба. Не знаю, исполнишь или нет?

– Сказывай, Иван, раз обещал – исполню!

– Прими меня, атаман, в казаки и возьми в поход, шибко мне хочется побывать за морем! И еще говорят, будто бабы там в штанах ходят, что красоты они невиданной.

Разин захохотал. Атаман сквозь смех сказал, озорно подмигивая казакам:

– Говоришь, стрелец, что бабы там красивы и в штанах! Ха-ха-ха!

– Вот те крест, батько, ни разу не видел ни одну бабу в штанах!

– Посмотришь еще, Иван, на басурманских баб. Только скажу я тебе, что все они бабы-то одинаковы, хоть в штанах, хоть без штанов, хоть белы, хоть черны – все они любят ласку и мужиков боевых да красивых! – оглядев с ног до головы Красулина, заметил: – Я думаю, что от тебя басурманки с ума посходят!

Казаки загоготали.

Вскоре вновь прибывшие и ближние есаулы, рассевшись по лавкам, беседовали на атамановом струге.

– Как вы нас нашли? – спросил Разин Соколкова.

– Люди сказывали, где вы плыли, а мы гребли что есть мочи за вами.

– Стрельцов видали где? Ведь Лопатин с Северовым за нами по пятам идут.

– Видали, батько. Множество стрельцов следует за вами в стругах, вооружены пушками.

Атаман насторожился, спросил:

– Далеко ли стрельцы?

– Да уж недалече. Вчера вечером мы с Иваном кое-как их обошли камышами. Чуть было не нарвались, да вовремя скрылись.

– Т-а-к! – задумчиво произнес атаман. – Значит, стрельцы где-то уже на подходе к городу.

– Видно так, атаман, – сказал Соколков.

– Нам, ребята, надобно поскорее уходить, а то обложат нас стрельцы, не вырвемся мы тогда к морю.

Затем, обратившись к Леске Черкашину, приказал:

– Немедля скажи пушкарям, пусть пальнут из пушки. А вы, - атаман кивнул на сидящих есаулов, – собирайте народ на струги, надобно уходить!

Немного погодя грохнула пушка, давая сигнал на сбор. Побежали в городок сотники скликать казаков к отплытию.

Не прошло и часа, как разинцы собрались. Степан хотел уже было дать команду к отплытию, но Иван Черноярец, поглядев вокруг, сказал:

– А где же Ефим?

Разин тоже осмотрелся вокруг. Ефима нигде не было.

– Где же он есть? – озадаченно произнес атаман.

– Что будем делать? – спросил Черноярец.

– Смотри-ка, Степан! – воскликнул Черноярец, показывая пальцем на берег.

Атаман повернул голову и увидел, что по берегу бежит Ефим. Он вскочил по мосточку на струг. Мосточек подняли, ударили весла по волнам, и казацкие струги поплыли вниз по течению. Вскоре на лодках подняли паруса, попутный ветер туго надул их, унося струги все дальше и дальше от Красноярского городка в сторону моря.


***

К полудню следующего дня устье реки вдруг стало расширяться все сильнее и сильнее. И вот казацкие лодки выплыли на большой водный простор. Впереди не было видно берега, а только бесконечная голубая гладь воды.

Казаки, ни разу не видевшие моря, дивились:

– Глянь-ко, ребята, воды-то сколько, а берега нет.

Множество чаек, распластав широко крылья, плавно кружили над мачтами каравана.

Степан Разин стоял на носу струга рядом с вожом и зорко вглядывался вперед. Казалось, он крепко задумался, по его лицу пробегали тени. Глаза то зажигались неукротимым огнем, то тухли, покрываясь туманной поволокой. Сильные руки вцепились в борт так крепко, что кончики пальцев побелели. Все это говорило о душевном волнении атамана. Уж больно велик был соблазн сразу же направиться в поход за море, в те неведомые земли, о которых он мечтал дни и ночи. Горячее сердце атамана, беспокойная натура толкали его, очертя голову, двинуться в поход. А там – что будет, то и будет. Степан оглянулся на длинный караван судов: «Если я загублю поход, не собрать мне людей. Не поверят больше они мне. А с каким трудом нам удалось прорваться к морю сквозь заставы стрельцов. Нет, нельзя поступить так глупо!». И решил: «Нынче похода не будет». Хотя душой он был там, за морем. Сделав большое усилие над собой, атаман хрипло произнес: «Веди нас, вож, на Яик».

Продолжение следует…



Владимир Ноговицын


Владимир Валерьевич Ноговицын родился в 1962 году в посёлке (ныне - город) Коряжма Архангельской области. Выпускник Ленинградского государственного университета. Журналист. Работал и работает в СМИ Ленинграда, Котласа, Коряжмы.

С 1986 г. - член Союза журналистов СССР (России). В 1997 г. на Всероссийском Совещании молодых литераторов (г. Клин) по рекомендациям Сергея Лыкошина, Михаила Петрова и Виктора Верстакова принят в Союз писателей России.

Стихи Владимира Ноговицына печатались в альманахах «Белый пароход», «Трёхречье» (Архангельск), «Вель» (Вельск), в журналах «№66» (Хапаранда, Швеция), «Играшник» (Тарнув, Польша), «Двина» (Архангельск), «Пограничник» (Москва). Появлялись они в центральной периодике и в газетах Архангельской, Белгородской, Брянской, Вологодской, Воронежской, Мурманской, Ленинградской областей; звучали в программах Архангельского областного радио и телевидения. Были переведены на польский и шведский языки; публиковались в коллективных сборниках, выходивших в Тарнуве, Санкт-Петербурге, Архангельске, Котласе, Коряжме.

Владимир Ноговицын - дипломант и победитель ряда всероссийских и региональных творческих конкурсов ­ журналистских и литературных. Стипендиат областного Комитета по культуре (1995 г.). Лауреат премии Главы администрации Архангельской области «Лучший журналист 2002 года». Делегат VII съезда Союза журналистов России (2003 г.).


Июньский дождь
День уходил.

И из последних сил

По крышам дождь

Июньский моросил.

А я смотрел

За дальний небосвод -

На реактивный белый самолёт.

Он выше туч,

Он - выше вышины!

Ему мы там,

Конечно,

Не видны.

И он совсем

Не ведает о том,

Как мы живём

Под затяжным дождём.

...Как хорошо, что выше непогод на голубя похожий самолёт!
г. Сольвычегодск - г. Коряжма Архангельской области

ПАСХА
Снова мелом побелены старые стенки.

Стало в доме светло, как в заснеженном поле.

А с пластинки поёт, заливаясь, Шупьженко.

Видно, долго работать ещё радиоле.


Через форточку лай пса несётся задорный,

А добрейшая кошка мурлыкает сказки.

Так легко начинается праздник церковный.

Это - Пасха. И выпечку выставят - паски!


Что-то будет такое! Хорошее мнится.

Нас родители любят, во всём потакая.

Значит, в гости придёт тётя Паша Синица

-Нет, не птица, фамилия это такая.


Но, как всякий мальчишка, я рожицы строю,

Коль нашла - ничего не поделать - причуда.

Всё равно не повздорим сегодня с сестрою,

Ведь послушным я после, конечно же, буду.


А под крышею ласточки снова гнездятся,

Как взлетают они - погляжу из окошка.

С мылом вымыты стёкла - зеркально искрятся.

И, прижмурившись, глаз прикрываю ладошкой.

Разноцветными кажутся солнца разливы,

Разноцветным окажется вешнее небо.

Что цыплята нахохлились почки у ивы,

Или как называют её ещё - вербы.


* г. Грайворон Белгородской области -г. Коряжма Архангельской области

ПРОДОЛЖЕНИЕ


«И боль - не боль, и в мыслях

чистота,


И жить не страшно, хочется

быть вечным...»

Александр Филатов

И наступит день, и настанет час.

Мы расстанемся.

Кто останется после нас?

Что останется?

Будет солнце так же ярко гореть

Над пристанью,

Людям другим в глаза смотреть

Пристально...

Кому искать в вышине звезду,

Вздыхать мечтательно?

Замечать тишину и красоту

Обязательно.

Ненавидеть, быть может,

А больше - любить

Искреннее.

Просто жить,

жить.


Жить,

Как бывало искони.


... Свои руки - ветки

Дерево тянет и тянет.

И уход наш навеки -

Чьим продолжением станет?
... Зажигается вновь

Над миром заря вечерняя.

Остаются любовь

И улыбка твоя, дочерняя.



Валентин Суховский

Валентин Суховский - бессменный руководитель литературной студии «Муза и Лира», автор 12 стихотворных сборников и документальной повести, член Союза писателей России, академик Пушкинской и профессор Международной Славянской академий. Лауреат литературных премий и золотой медали Фадеева. Награжден патриаршей грамотой и грамотой Правительства Москвы.

Дума
Не раз крутые ветры дули,

Темнел бугристый окоём.

И вновь играет эхо гулом

И перекатывает гром.


И молний росчерки огнисты,

Бездонна неба полынья.

С холма, ныряя в поле чистом,

Ведёт просёлок до жилья.


Не знаю, кто меня приветит,

Каким-то выпадет ночлег?

Всё бесприютней дикий ветер,

Всё реже радость чистых нег.


Не раз мне в снах тревожных снилось:

Какой-то край дал Бог в удел,

Как Русью тройка проносилась,

Но седока не разглядел.


На лире гений звук искусный

Извлёк. Кому дано понять?!

Обделена хорошим вкусом

Насквозь безумная печать.


Господь пошлёт ли отрезвленье?

Падут Гоморра и Содом...

Отринув мглу грехопаденья,

Взыграет светом Русский Дом.


И, кажется, все вышли сроки,

И Русь, страдая без конца,

Все ждёт в Отечестве пророка

И гениального певца.




Странствий звезда
В юности странствий звезда все бросала по свету,

Вольная воля казалась мне счастьем тогда.

Девушка, помню, подобная вешнему цвету,

В горьких слезах провожала мои поезда.

Молодость я разбросал по краям вологодским,

Древние чудом держали меня городки.

Но не увидел алмазов я в слезах сиротских,

Ветры пьянили, дороги казались легки.


Страстно манили края необъятной России,

Тайной влекли повороты веселых дорог.

Только любовь оказалась сильнее стихии.

С годами дороже дом отчий, родимый порог.


В зрелые годы открылось мне что-то святое

В светлых окошках, от света сквозных родниках;

В словах откровенных, в глазах все до боли родное.

Заря самоцветом светила мне в отчих краях.

И пробудились мелодий дремавшие звоны,

Музыка чудилась в детских родных голосах.

О милости чаще молюсь, безнадежно влюбленный,

Яркой красивой звезде на привольных краях.



Сила любви
Соловьиного свиста

Слаще голос любви.

Опьянение риска

Дарят годы твои.


Ослепительно юной

Ты явилась ко мне,

Будто нежные струны

Кто-то тронул во сне.


И блаженство, как милость,

Хороводит судьбой.

Дольше длилось бы, длилось

Опьяненье тобой,


Чтобы светом лучились

Наши взгляды насквозь.

Даже то, что не снилось,

Непременно сбылось,


Непременно свершилось

Все, что хочется нам!

Встреча каждая с милой

Как молитва богам,


Небесам лучезарным

И цветущей земле.

Силой страсти угарной

Золотится наш след.





Людмила Полякова
Родилась и живу в Архангельске. По семейным и рабочим делам часто бываю в Вельске. Образование среднетехническое. За свои 60 лет где только не работала!

В настоящее время - сетевой директор компании «Тенториум». А также заботы, как у любой женщины – дом, муж, дети, внуки. Пишу практически всю жизнь, но с молодости ничего не сохранилось. Мне интересен сам процесс прихода стихотворения, а не дальнейшая его судьба. Но я рада, если кому-то нравится!



НА ТЕМЫ О.ХАЙЯМА
Пока есть книги - пища для ума,

Их, умных книг, несметные тома,

Всегда возможность есть, хоть чуть, ума набраты

И умным коль не быть, так хоть казаться!


Пока есть чувства - пища для души,

Возможно жить на жалкие гроши,

Творить, и эти чувства воплощать

В стихи и музыку, в скульптуры и картины,

Способные те чувства передать!
А ежели от бога дан талант,

Творенье засверкает, как брильянт,

И даже через много-много лет

Подарит людям чувств прекрасных свет!


Пока для тела пища есть - еда,

Пока есть солнце, воздух и вода,

Прекрасному я всей душой внимаю,

Из умного хоть что-то понимаю,


Я. думаю, я чувствую, дышу,

Живу, не столько каюсь, сколь грешу.

Покуда мне не изменяет память,

Я всё это скорее запишу


***


Пусть в моей жизни будет всё:

Надежды, муки и сомненья,

Но пусть не будет сожаленья!

Как хорошо, что я живу!


Я рада солнцу поутру,

Я рада дождику и снегу,

Я подчиняюсь жизни бегу,

Я просто-напросто живу!


Бывает грустно иль смешно,

Бывает хуже или лучше,

Но никогда не будет скучно,

Я счастлива, что я живу!


Спасибо маме и отцу,

Что эту жизнь мне подарили,

На путь земной благословили,

Давно их нет, а я живу!


Спасибо деточкам моим,

Что есть мне в жизни продолженье,

Моё земное отраженье -

Для них и в них теперь живу!


Страдаю, верую и жду,

Грущу и радуюсь, и плачу.

Но не ропщу на неудачи.

Пока я чувствую - живу!


И пусть не всем я по нутру,

Бывает, в ком-то ошибаюсь.

Бывает, в чём-то сомневаюсь,

Но я живу! Живу! Живу!


Да, я когда-нибудь умру.

Я лишь звено от «было» к «будет»,

Но пусть никто меня не судит,

Я рада, что я так живу!


Я рада, что сама люблю,

Надеюсь, что и я любима.

Ты, жизнь моя, неповторима!

Как хорошо, что я живу!






Кира Борисовна Михалёва
Кира Борисовна Михалёва родилась в 1931 году в Ленинграде.

По образованию - филолог. Окончила историко-филологический факультет Архангельского педагогического института.

Занималась преподавательской деятельностью. Много лет работала на историко-филологическом факультете московского Университета Дружбы народов.

Муж – известный скульптор, заслуженный художник России Валентин Андреевич Михалёв, уроженец Верховажья Вологодской области.

Молодая семья жила сначала в Ленинграде, где проходило художественное обучение Валентина, потом в Архангельске, а с начала 1970-х годов в Москве.

Кира Михалёва начала писать стихи ещё в молодости, однако, наиболее активный период поэтического творчества приходится на зрелость, на конец 1980-х - 2000-е годы.

В 2001 году вышел в свет её первый сборник стихов «Тихий свет».

В настоящем издании собраны стихотворения, написанные автором о Верховажье и его жителях. Так сложилось, что Верховажье, родина ныне уже покойного мужа, стала для Киры Михалёвой тоже «родным» местом на земле. Здесь обрела она немало добрых друзей, встретила замечательных, талантливых людей, где чтут память своего земляка скульптора Валентина Михалёва.



Ах, Верховажье, Верховажье!
Ах, Верховажье, Верховажье!

Хоть путь-дорожка далека,

Там изумрудные поляны,

Там стаей бродят облака.


Вдали холмы и косогоры,

Собор взирает с берегов…

И бесконечные просторы,

И деревеньки меж холмов.


Пасутся на лугу «пеструшки»,

Не молкнут птичьи голоса,

И ходят по-грибы старушки

В те «васнецовские» леса…


Здесь «цепь времён» соединилась,

Построен на века посад…

Пусть поколенья изменились –

Всё тот же тип, всё тот же взгляд…

Июль 2000

Подснежник

Снег ушедший - добрый дедушка -

Цвет подснежника взлелеял…
Таяли снега апрельские,

Верба Пасху величала,

А мадонна деревенская

Колыбель твою качала…


Вместе с солнцем пробуждается

В доме первенец желанный

И в лучах любви купается

Тот «подснежник» долгожданный.


Свет струится, пробивается,

Освещает веретёнца,

Туеса, ковши и прялочки,

Чудо кружев на оконцах .


И, как водится в селении,

Бабка полотна наткала,

Да лоскутное - к рождению –

Сочинила одеяло.


Дед с отцом наличник ладили,

Стружка под руку струилась, -

Вырезали «виноградины», -

«Гроздь» на диво получилась.


Все, что было в светлой горнице,

Их руками создавалось,

Все трудом упорным полнилось

И любовью украшалось…


Перешел «ключ» рукоделия

(в чем секреты вековые)

В дар волшебного творения –

В твои руки золотые…


…И когда скульптура брезжилась,

За тобой деды стояли,

Твой резец умело, бережно,

Вдохновенно направляли…


…А мадонне юной грезилось,

Думала, предполагала :

«Кем же станет жданный первенец?!

Угадать?!» – Не угадала!!!


Июль 2004
Старое фото
Вот здесь края твои родные,

Простор над Вагою-рекой...

Идем такие молодые,

На лицах радость и покой.


Среди колосьев золотистых,

Ромашек, синих васильков

Идем мы по траве росистой,

Под сводом белых облаков.


На снимке ты в широких брюках,

Закинул на плечи пиджак,

Альбом заветный для рисунков

И солнце в русых волосах.


А я здесь в стройной юбке узкой,

В кудряшках, в блузке-кимоно,

Кажусь я девушкой французской

Послевоенного кино.


Родная, дальняя сторонка...

А память сердца все нежней.

Судьбы прокручиваем пленку,

Но не вернуть минувших дней...

1993




Брагина Надежда Геннадьевна.
Родилась в 1967 году, 20 сентября, в селе Верховажье Вологодской области. С 8 лет воспитывалась у бабушки в деревне Киселёво посёлка Верховье Верховажского района. Там же закончила среднюю школу. Затем – училище №31 г. Вологды, профессия – парикмахер. Вышла замуж в село Верховажье, родила сына. Закончила в г. Вологде курсы по профессии мастер по маникюру. Последние 10 лет работаю в парикмахерской «Блик» с.Верховажье мастером по маникюру. Стихи писать начала со 2 класса, а сочиняла с детского сада. Начала публиковаться в газете «Верховажский вестник» с 1997года. Выпустила с помощью спонсора в 2000 году небольшой сборник «Зажгу свечу», который сама проиллюстрировала. В 2002 году стихи вошли в верховажский альманах «Любви негромкие слова…», а в 2007 году – в вологодский альманах «Литературная Вологда». На некоторые стихи написаны песни, которые исполняются в Верховажье. В 2001 году печаталась в вологодской газете «Вологодская неделя».

Около 10 лет увлекаюсь живописью, как самодеятельный художник принимаю участие в коллективных выставках картин верховажских художников в с.Верховажье.


Бабушка

Мой старый, потемневший дом осядет...

Но горница по-прежнему светла.

И бабушка тихонечко присядет

У древнего широкого стола.

Руками беспокойными сгребая

Несуществующие крошки в горсть,

Смотреть в окошко будет, не мигая,

Не припозднится ль на дороге гость.

Глаза, когда-то прежде голубые,

Сейчас мутны, и их неясен взгляд,

И волосы легки, как пух, седые

И шепчут, шепчут губы, говорят...

Но, будто что-то вспомнив, встрепенется,

(Замедли бег свой, время, и замри!)

Морщинками-губами улыбнется:

«Вы все родные, милые мои»

Верховажье


Мой тихий, добрый уголок…

Пусть он от города далек,

И небогат и невелик,

Но здесь открыли церкви лик,

И ожил колокольный звон,

Вошел с надеждой в сердце он.

Здесь нет столичной суеты,

Здесь деревянные мосты.

И речек вешняя вода

Бурлит и стонет иногда,

И удивляется народ,

Что затопило огород.

Здесь у старушек-деревень

Проходит в хлопотах весь день.

И сенокосною порой

Так пахнет скошенной травой!

Здесь уважают стариков

И чтут историю веков.

Талантам и простор и рай!

Приветлив верховажский край.

Лихие были времена,

И вот опять в беде страна.

И выживает наш народ,

Надеясь лишь на огород.

Но верю в Верховажье я!

Здесь хлебосольная земля.

И возродится, дайте срок,

Мой милый сердцу уголок.


Бабье лето


Ох, подружки милые,

Было ли это?

Словно в воду кануло

Бабье-то лето.

Ветер гнет рябинушку,

Ветки ломает.

Рвет с меня косыночку,

Пыль поднимает.

Небо скрыто тучами,

Солнышка нету.

Было ли подруженьки,

Бабье-то лето?

Мы ли с ним на лавочке

Рядом сидели.

Мы ли в речку тихую

Долго глядели?

Ох, подружки милые,

Ох, виновата,

Что пунцово-красная

Шла я обратно.

Не признаюсь мужу я,

Было ли это,

Словно в воду кануло

Бабье-то лето.


Старики


Я смотрю, как с экрана медленно

Поднимает глаза лик старческий,

Только миг и было, как не было,

Не запомнился взгляд страдальческий.

Да запомнились руки-веточки,

И спина, что гнется - не сломится,

Вижу я и морщинки - сеточки,

В глубине таится бессонница.

С вами Бог, старики да нищие,

Только Бог, а не души близкие.

Отчего же вы стали лишними,

Где вам наши поклоны низкие?


Зима


Голубизной взглянуло око неба,

Благословило солнце на тепло.

Но вновь зима бросает хлопья снега

И дует ветром в тонкое стекло.

А вьюга, что повенчана с морозом,

Дитя-поземку выпускает в ночь...

И утром кто-то, шмыгающий носом,

Тропу расчистив, убегает прочь.

Но, насладившись властью, укрощаясь,

Зима утихнет, ляжет средь полей.

А в марте холодом дохнет, прощаясь,

И заберет слуг верных – снегирей.




Издательство альманаха

«Поважье»

приглашает к сотрудничеству авторов прозы, поэзии.


Произведения принимаются в электронном виде по электронной или простой почте следующего содержания: портрет автора, творческая автобиография и само произведение.
Рукописи не рецензируются и не возвращаются

Еmail: uviya@atnet.ru



<< предыдущая страница