Литературно- художественный альманах поважье орган издания региональный союз писателей - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Литературно- художественный альманах поважье орган издания региональный союз писателей - страница №5/6


10
Чтобы никто не подслушал разговоры и не видел тайного собрания, особенно, голутвенные казаки, войсковой атаман Корнило Яковлев собрал нужных ему старшин у себя дома, в светлой горнице, под видом гулянки.

По этому случаю хозяйка дома накрыла на стол, где со всякими прочими закусками красовались посреди стола дорогие кувшины и яндовы с вином и хмельным медом.

Тайный совет был сколочен самим атаманом из самых влиятельных домовитых казаков. Все они уже давно в походы не ходили, жили в зажиточных домах, занимались хозяйством. Дуван брали у загулявших станичников вернувшихся с похода, скупая за бесценок догорие вещи.

Сам Корнило, в прошлом лихой казак, но с годами остепенившийся, был очень хитрым, мудрым и властолюбивым атаманом. Высокий ростом, он еще не утратил с возрастом былую силу, мог ловко рубиться саблей в бою. Был смугл лицом, с мясистым носом, из-под широких седых бровей поблескивали умные карие глаза. Упрямый тяжелый подбородок и широкое лицо со стальными холодными глазами говорили о настойчивом характере этого человека.

Когда все уселись за стол, Яковлев поднял чарку, провозгласил тост:

– За царя-батюшку Алексея Михайловича выпьем, братцы! За нашу надежду, за кормильца нашего!

– За царя! За батюшку! За Алексея Михайловича! – вразнобой поддержали казаки, но выпили дружно и стали закусывать рыбой и сладостями

Зная, что атаман собрал их по делу, казаки пить не спешили, усердно закусывали.

Утерев губы после жирного куска баранины, атаман, наконец, сказал:

– Я вас собрал, казаки, сегодня не бражничать. А сообщить вам плохую новость. Нынче утром вернулся изветчик и сообщил, что крестник мой ушел из Качалинска и Паншина, вышел из своего воровского логова на Волгу и уже разграбил шедший по Волге торговый караван.

– Он осатанел, что ли?! – с удивлением воскликнул Никита Подкорытов, тучный казак с проседью в волосах. – Теперь Стеньку, окромя плахи, ничего не ждет! Атаман, едрена вошь! В грабеж ударился вместо похода за море!

– Помолчи ты! – зашикали на него домовитые.

– Сами знаете, казаки, – продолжал Корнило, – царь и так на нас последнее время серчал за то, что голытьбу принимаем, что смута часто от нас идет. Один только Василий Ус сколько греха натворил и все еще воду мутит. Царь за то хлебное жалование сколько раз нам задерживал. А теперь и вовсе!..

– Причем тут войско Донское? – заговорил, горячась, худощавый чернобородый казак Афанасий Мельников. – При чем тут мы? Мало ли их бежит с России сюда, взяли заостренный кол или рогатину и называют себя казаками. А войско Донское в ответе. Надо отписать царю, что мы тут ни при чем! Пусть знает!

– В том-то и беда, ребята! Напишем мы так, а царь тогда скажет: на что мне такие атаманы на Дону, если они не знают, что творится в войске Донском! Почему не доглядели? А от Стеньки и других казаков мы не откажемся? Тут надо похитрее, казаки, придумать! Вот и собрал я вас к себе поговорить об этом. Думайте, думайте, у вас умные головы! – сказал с усмешкой атаман.

– Может, нам Стеньку как-нибудь извести? - предложил казак с реденькой бороденкой, с хитрыми голубыми глазами, с блуждающей ехидной полуулыбкой. А потом отпишем царю, мол, так и так, из­вели злодея.

– Легко сказать извести, – сказал Корнило, – это и здесь в Черкасске сделать было бы нелегко, а сейчас пойди найди его!

– Надо человека подослать, – посоветовал Никита Подкорытов.

– Все не то вы мне говорите. Сейчас меня беспокоит другое: как мы будем отвечать царю? Надо теперь ждать из Москвы послов, которые потребуют ответа за содеянное Стенькой. Вот что обсудить надо. Сейчас в Черкасске не нужно говорить казакам о Стеньке, а если сами узнают что, сказывать, мол, вранье. Худо будет, если казаки перестанут нас слушаться и подадутся к Разину.

– А знаете, что я придумал! – вдруг заговорил Игнатий Сидельников, до этого не подававший голоса. - Если приедут посыльные дьяки из Москвы, надо приготовить им хорошие посулы, дать пображничать, чтобы мало о чем помнили, подготовить справных немужних женок. Это московиты любят! Шибко охочи они до женок! А потом отписать с дьяками, что, мол, Стенька-вор набрал голутвенных людишек, сбежавших с верховых городков Руси, и чинит разбой не по нашей воле, и что войско Донское занималось поиском Разина, что мы-де хотели взять приступом его воровские городки, но атаман успел уйти на Русь. А мы, соблюдая договор с Россией, не можем на землях государя Алексея Михайловича войском чинить поиск вора и государевых людей. Поэтому воеводы и все начальные люди при поимке разбойника могут поступить с ним так, как будут считать нужным.

– Вот голова! - воскликнул Корнило. – Этот ответ мне по душе! И овцы целы, и волки сыты! Ты, Игнатий, отпиши, а я дам переписать своему писцу Ивашке, он исполнит, как надо, и никому не скажет. А теперь, братцы, давайте постучим яндовой!

Все стали пить хмельное, громко разговаривая.

– Надо бы снарядить к Стеньке в войско кого-то из наших. Нужно знать, что там у него делается. Человека желательно подыскать с умом, чтобы раздор мог в войске его сотворить, чтобы не любил Разина, а тот ему доверял, – предложил Подкорытов.

– Тут, казаки, зараз нашу думку не решишь, – вступил в разговор Яковлев. – Ждать надо, приглядываться! Как еще дело у него повернется. Может, не сегодня – завтра воеводы его прищучат.

– Так и оставим его в покое?! – возмутился Игнатий Сидельников.

– Пошто оставим? – возразил Корнило. – Пошлем казаков к Степану с посулами, будто от Алены. Пусть разведают. А с Аленой я сам говорить буду, мол, зови Степана домой, пусть одумается, пока не поздно.

– Да разве он ее послушает? Это дьявол, а не человек! Чтоб его там лихоманка хватила! Этому злодею ничего не делается, – с возмущением сказал Сидельников.

– А нам шибко и не надо, чтобы он ее послушал. У меня тут думка одна есть. Если бы за нее уцепиться, пошло бы дело у нас знатно. Вы же все знаете, что за Аленой по молодости ухаживал и Фрол Минаев, за что был бит Стенькой неоднократно.

– Так он же у него в дружках ходит, – перебил Яковлева Сидельников.

– А давай я тебе раза два морду побью да еще женку от тебя уведу! Будешь ты мне тогда дружком али нет? – с ехидцей спросил Яковлев.

– Конечно, нет, – насупился Сидельников.

– То-то и оно! А Фролке каково! Силой он его взял в дружки! Да и слухи до меня доходили, якобы трепал в кабаке Фрол по пьяному делу, мол, все равно со Стенькой сочтусь. Вот это, казаки, надо взять в первую голову.

– Ох, и хитер ты, Корнило! Язви тя! – восторженно похвалил атамана Игнатий Сидельников.
***

Подперев рукой щеку, сидела у раскрытого окна Алена Разина – статная женщина с глубокими, как родник, глазами. Тяжелая золотистая коса аккуратно уложена на голове. Алена была уже немолодая, но в самом расцвете сил, когда женщина находится в прекрасной поре особой привлекательности – в своем материнском величии и женственности. На белом лице со здоровым румянцем ярко выделялись красивые чувственные губы. Глаза, обрамленные длинными золотистыми ресницами, полные печали, смотрели задумчиво на цветущий сад. Алена пела своим мелодичным, мягким голосом, в котором чувствовалась грусть, душевная тоска.


Ты, рябинушка,

Да ты кудрявая,

Ах, ты кудрявая,

Да ты моложавая.

Ты да моложавая!

Ах, ты когда взошла

Да когда взросла,

Да по зорям цвела,

Да в полдень вызрела.
Не допев песню, задумалась: «Где же ты, Степушка, сейчас? Может, в лихой битве, может, уже татарская стрела сразила тебя?».

Последнее время всякие слухи доходили до нее. То болтали подгулявшие Степановы завистники, будто сгинул в степи атаман, то вдруг говорили, что напал он с казаками на купеческий караван и разграбил его, и ждет его теперь плаха.

Наслушавшись всяких разговоров, приходила домой Алена, падала в постель и долго навзрыд плакала.

– Ох, что будет-то, что будет?! – горько вздохнула она, и непрошеная слеза покатилась по щеке. Смахнув слезу, она прислушалась: в саду бегали дети – Афанасий и Алексей. Ребята играли в казаков, дрались деревянными саблями, скакали на воображаемых конях – суковатых палках.

Многие дни своего замужества Алена прожила одна. Беспокойный по своему характеру, Степан почти не жил дома. То подолгу находился со станицей в Москве, то ходил посланником к калмыцким тайшам – для улаживания дел войска Донского. А если не бы­ло никаких дел, просто бродил по верховым городкам и станицам, где собирался голый люд, бежавший из России от жестоких бояр и помещиков. Пробовала Алена прибрать Степана к рукам, чтобы жил, как все. Хозяйством обзавелся, курень, как следует, построил, был степенным и богатым, как все домовитые казаки. Да где там! И слушать о такой жизни он не хотел. Первое время плакала, ругалась, корила мужа своего за беспутность, ссорилась, даже уходила от него, но Степан, возвращаясь из своих скитаний, веселый, по-прежнему неукротимый, уговаривал ее вернуться в их покосившийся курень, клялся ей, что больше никуда не двинется из дома. Брался со всем своим жаром и страстью за домашнее хозяйство, в доме и на подворье наводил порядок, но потом снова впадал в грусть. Подолгу сидел у окна, о чем-то думая, или начинал метаться по двору, ища занятия. Часами мог слушать старых казаков о былых походах и славных битвах с крымскими татарами и турками. Тогда он был весь во внимании, слушал с загоревшимися глазами, лишь изредка встревая в повествование рассказчика, чтобы сделать замечание о неверных действиях казаков в их военных делах.

В конце концов, махнула рукой Алена на все дела Степана, стала жить заботами по дому, ждала вечно странствующего мужа, растила детей. Зато с ней он был необыкновенно ласков, терпелив, никогда не обижал, любил страстно, самозабвенно, а для казачки, что еще надо, а то, что гуляет по своим делам, так все они, казаки, такие. Может, под старость лет и образумится, решила про себя Алена и больше к Степану с разговорами о домовитости не приставала. Да и правда, не держаться же за ее юбку, тем более такому сильному и смелому казаку, которого все люди уважают и прислушиваются к его совету. Недаром, как только Степан появлялся в городке, так сразу же в их дом являлись станичники. Шли к Разину за советом и просто поговорить, узнать, что делается в войске Донском, а порой и попросить заступиться перед атаманом или старшинами.

Однажды, случайно подслушав разговор мужа с Иваном Черноярцем в саду, когда те, не опасаясь, что их кто-нибудь услышит, вели речь о своих делах, вдруг поняла, что ее Степан не просто шатается от безделья по городкам, а затевает со своими товарищами большое дело. Что хочет он помочь людям обездоленным, голым. Тогда-то и посмотрела она на своего мужа совсем другими глазами. Оказывается, не знала она, что у Степана в душе творится, считала его шалопаем и чудаком. А тут, вот какие серьезные дела муж делает. Глядела она на него удивленными глазами и думала: а может, ему сам бог предначертал все это. Видела, как слушаются его казаки, как ему верят, как норовят угодить ему, и поняла, что ее Степан совсем не простой человек.

Сзади послышались шаги. Обернувшись, Алена с удивлением увидела крестного отца Степана атамана Корнилу. Она уже забыла, когда бывал у них Яковлев в последний раз.

– Грустишь, хозяйка? – спросил, улыбаясь, атаман.

«К чему бы это?» – подумала женщина, боясь плохих вестей. Грустно ответила:

– Загорюешь тут: ребята растут, а отца редко видят! Да и трудно одной-то по хозяйству! Хотя я и привычна ко всякой работе, а все равно тяжело!

– Это ты правильно сказала, Аленушка! Возьми вот ребятам твоим гостинец, – и выложил на стол расшитый мешочек со сладостями. – Женка для них сама стряпала.

Алена позвала детей. Они прибежали: чумазые, вихрастые, веселые. Увидев незнакомого человека, потупились, боясь подойти к столу.

– Идите сюда ребята! – позвал, ласково улыбаясь, атаман, взял два пряника и сунул им в руки. – Бегите, детки, играйте, – сказал Корнило, погладив мальчишек по голове. Дети убежали снова в сад.

– А Фролка-то хоть помогает тебе?

– А что Фролка?! – вздохнув, ответила Алена. – Дело его холостяцкое: либо с девками тешится, либо в кабаке бражничает.

– Трудно ты живешь, Алена, – посочувствовал атаман. – Я ведь как думаю: а не образумить ли нам Стеньку? Я ведь вам не чужой!

«Что-то Корнило сегодня в родственнички к нам набивается? Видно, Степушкины дела не так уж плохи», – подумала казачка.

– Я бы перед Москвой похлопотал о прощении. Надо бы, Алена, отговорить его от воровских дел!

– Ты же знаешь, Корнило, я уже все глаза выплакала: как с ним ни билась – и лаской, и руганью, а он все равно – свое! Жаль ему людишек сирых и обездоленных. Всех бы пригрел! Не послушает он меня! Даже и говорить об этом не стоит.

– Вот дьявол крестничка послал! – с сожалением молвил атаман. – А может, вместе бы подумали, может, что и надумали?

– А что тут думать, бесполезно все это, только еще осерчает. Не любит он, когда в его дела вмешиваются.

– Все же, Алена, давай попробуем послать казаков от тебя и войска Донского с посулами. Казаки поговорят с ним от тебя и от меня. Может, образумится? Жалко мне его! С малых лет с ним возился. Обещал я покойному другу своему Разе помочь поставить его ребят на ноги. Ивана вот не уберег. Может, Стеньку образумим.

Атаман вытащил из кармана красивое узорочье, положил на руки Алены, заглянул в ее голубые глаза.

– Ох, и глаза у тя, Алена!

Женщина, зардевшись, ответила:

– Что ты, Корнило, зачем мне узорочье?!

– Бери, бери, Алена, это от моей женки, она просила передать. Я-то стар уже женкам подарки делать.

Алена засмеялась, сказав:

– Говори, Корнило, женка-то твоя со мной ровесница! Видать, не больно ты стар, коли молодку около себя держишь!

Корнило от этих слов приободрился, расправил усы и оценивающе глянул на Алену, отметив про себя: «А жена у Степана красива: и полногруда, и статна, а волосы, точно золото, а глаза, как небо! Хороша, да не моя!». И легонько привлек ее, ухватив горячей рукой за бедро.

Алена вспыхнула и с обидой сказала атаману:

– Ты, Корнило, закинь думать, что я к тебе приникну по бабьему делу! Как бы лихо ни было, от Степана не откажусь, что бы он ни делал! Люб он мне! До самой смерти любить его буду! Он настоящий казак! Только он и может сирому и убогому помочь в беде. А такие, как ты, только шаровары носят, пристегнув саблю, все хитрят и выжидают. Может, за его добрую душу, прямоту и смелость люб мне мой Степушка.

– Да ты что, Алена, я ведь не хотел тебя обидеть! Так получилось. Уж больно ты красива! Моей женке-то далеко до тебя! Вот и взыграла кровь! Ты уж прости меня, старого дурня! А вот насчет посулов с казаками подумай, - на прощание сказал атаман и не спеша вышел из дома.

«Ой, что-то задумал старый хитрец», – тихо сказала Алена, в оцепенении садясь на лавку.
11
Солнце стояло уже высоко, когда на острове Сарпинском, в лагере разинцев, началось оживление. Люди просыпались от тяжелого сна. У многих болели и кровоточили раны, ныли ссадины от ночной схватки.

Запылали костры. Казаки ставили на огонь походные котлы, готовя еду. Люди подходили к реке, чтобы смыть грязь, обмыть раны, одежду.

Разин проснулся раньше всех. Свежий, бодрый, одетый в алый кунтуш, отделанный бобровым мехом, стоял он в окружении есаулов, давая указания:

– Сегодня накормить всех до отвала, выдать по доброй чарке водки! А потом всем на круг. Будем решать, что делать дальше. А сейчас посылайте казаков выкатить со струга бочки с водкой.

– Пошли, ребята! Надо нам немного здоровье подправить! – весело сказал Якушка Гаврилов, подмигивая есаулам.

– Эй, Микита,– крикнул Леско Черкашин рыжему казаку, который хотел прошмыгнуть мимо есаулов. – Зови ребят! Бочки с водкой надо скатить со струга!

– Я мигом! – радостно крикнул тот и рысцой побежал к разинцам, сидящим у костров.

Вскоре у лодки собралась изрядная толпа. По мосткам скатывали бочки с водкой.

– Эй, Митрий, смотри не разлей, а то не хватит всем! – кричал рыжий Никита, обращаясь к седоусому казаку, осторожно скатывающему бочку.

Толпа казаков захохотала. А седоусый на то ответил:

– Я-то не разолью, не боись.

– Митрий, налей выпить чарку! – кричит казак, без рубахи и штанов, по колено стоящий в воде, стирая свои портки.

– В воде по горло, а пить просит, – с усмешкой ответил седоусый, ставя бочку и ловко выбивая пробку рукоятью сабли. Прозрачная струя брызнула в подставленную казаком шапку.

Подбежал есаул Якушка Гаврилов, закричал:

– Ты что, Митрий, тут устроил бражничество? – перевернул бочку набок отверстием вверх. – Забейте новую пробку, – потребовал есаул.

Казаки мигом срубили небольшое деревцо и выстругали что-то наподобие пробки. Якушка камнем забил её в отверстие и велел катить бочку к костру, где расположились его люди.

Затем стал стыдить седоусого:

– Эх ты, Митрий, Митрий, я-то на тебя надеялся, а ты не успел снять бочку – и давай хлебать водку!

А казак, уже изрядно выпить из шапки, захмелел и бессмысленно широко улыбался.

– Тьфу! – в досаде плюнул Яков, поняв, что говорить с ним бесполезно. – Не получишь более, ты уже свое выпил!

– А мне ужо хватит, – ответил казак, икнув.

У костров, куда подкатили бочки с водкой, в котлах дымилось готовое варево: у кого уха из только что наловленной рыбы, у кого вареная баранина или похлебка из птицы.

Сотники поставили виночерпиев, строго наказав: более чарки не давать. Водку разливали кому во что придется, а кто совсем не имел ничего, сразу же принимал вовнутрь. Прежде, чем принять свою порцию, казаки широко крестились, и, опрокидывая чарку, довольно крякали. Потом шли к костру, где хлебали варево, весело переговариваясь.

– Эй, ты, куда лезешь, собачьи твои глаза! – кричит виночерпий. – Только что выпил и опять подставил. Да хоть бы кружку, а то ковш!..

– Что ты, браток! Я еще почти и не пил! – ответил здоровенный казак. – Принял я твою чарку, а она даже не согрела. Что пил, что не пил! Воду ты, что ли, разливаешь?

– Когда потчуют, и воду пей! – ехидно ответил виночерпий.

– Налей еще, браток! Мало, сам видишь!

– Добавь, а то батько осерчает. Он ему велел наливать в ковш! – зашумели у костра казаки.

– Ладно, давай посудину, – сдался виночерпий.

Казак подал ковш. Виночерпий, ворча, налил в посудину. Ефим широко перекрестился, выпил, вытерев рукавом губы, молвил:

– Вот это другое дело. Хоть зажгло, – и пошел к костру, где дружки уже приготовили ему полбарана.

Насытившись до отвала, одни казаки убирались в тень, дремали под кусточками, а другие, собравшись в группы, судили, спорили, гадая, что ж предпримет батько, третьи же сушили свою выстиранную одежду.

Вдруг застучали барабаны, и все услышали, как кто-то закричал:

– Казаки! Все на круг!

На бугорок у атаманова шатра поставили несколько бочек, воткнули длинное древко с атамановым бунчуком.

Казаки не спеша потянулись на круг. Многие выпили по две, а самые бойкие и по три чарки. Были они навеселе и подшучивали друг над другом.

– Глянь - ко, Илья, Алекся-то штаны потерял, без штанов вокруг куста бегает, – заметил седоусый Дмитрий.

– Придется бесштанным на круг идти, – хохоча, ответил виновник шутки Илья.

– Алекся, штаны-то на другом кусту висят, – подсказал, сжалившись над казаком, Дмитрий.

Обнаружив заплатанные портки, Алексей под хохот казаков на ходу надел их и помчался на круг.

Когда все собрались, на бочку влез Иван Черноярец и заговорил:

– Надо решать, что нам делать – брать Царицын или отплывать дальше вниз.

Из круга выступил молодой казак в лихо заломленной на затылок бараньей шапке и крикнул:

– Что говорить, братцы! Айда на приступ! Вчера чуть было не взяли город. Еще маленько – и наш был бы. Идем немедля на приступ!

– Ты бы еще чарки четыре выпил, так не на Царицын, а на Москву двинул бы! Смотри только оттуда с полными штанами не приди! - перебил крикуна старый казак Лаврентий и, махнув рукой на молодого, сердито сказал:

– Замолчи! Чего зря языком мелешь? Дай сказать есаулу!

Дождавшись, когда казаки замолчали, Черноярец продолжал:

– Может, мы город и возьмем, положив на это много сил, но что толку? Запремся там и будем сидеть на царицынских животах, ждать, когда воеводы нас обложат и в осаду возьмут. Тогда бежать куда? В степь, что ли?

– А струги-то для чего? – выкрикнул кто-то из круга.

– Так тебе воеводы и приготовили лодочки! Плыви, мол, казачок, во сине море! Да они их сразу же подожгут, а тебя поджарят на дыбе! Что говорить, казаки! – заскочив на бочку и отчаянно жестикулируя, запальчиво заговорил Фрол Минаев. – Вы поймите, ребята! Мы тут им и нужны! Не надо нас даже ловить! Сами в клетку сядем! Только захлопни – и все! Готово!

Молодые разинцы на кругу засвистели, закричали, горячась:

– Как это идти?! Тогда зря, что ли, наши ребята головы под Царицыном сложили! – кричит молодой казак с перевязанной головой.

– Брать надобно Царицын! Да сегодня мы их разнесем! – кричала молодежь из круга, горя местью и желанием схватиться в бою с врагом.

– Ладно вам горло драть! Брехать – не цепом махать: спина не болит! – прикрикнул на молодежь Ефим, а одного из них – самого шумливого – захватил могучей рукой, притянул к себе, сердито рыкнул:

– Замолчь! – и, погладив по голове огромной ладонью, поставил рядом с собой, как провинившегося ребенка.

Все покатились со смеху. Бросали шутки в адрес молодого крикуна:

– Успокоил мальца! – смеялись разинцы.

– Не хвались идучи на рать, а хвались идучи с нее, – наставительно сказал в адрес молодежи по пояс голый казак, держа в руке выстиранный кафтан.

На бочку заскочил Леско Черкашин и, горячась, закричал:

– Зачем зря время терять? Айда на струги и вдарим по Царицыну! Возьмем животы и поплывем дальше!

– Ага, заставишь тебя, бабника, плыть дальше, ты с женками свяжешься, тебя потом не вытащишь оттуда. Знаем мы тебя! Поплывешь ты сразу! Жди! Всех царицынских баб пока не перецелуешь, не поплывешь! – крикнул в ответ на запальчивую речь Черкашина Якушка Гаврилов.

Круг покатился со смеху.

– У всякого свое желание! Подшучивай сам над собой: здоровей ржать будешь! – ответил Леско, слезая с бочки.

Все это время Разин стоял в стороне, молча слушал, не встревая в спор, ожидая своего часа.

И вот весь круг закричал:

– Пусть скажет атаман! Пусть скажет батько, куда идти! Степан твердой походкой подошел к бочке. Уперевшись о край, легко вскочил. Казаки притихли, с любовью и уважением глядя на ладно сбитую фигуру атамана. Темные очи Разина заиграли огоньками, лицо стало мужественным, брови грозно сошлись в переносье.

– Да, ребята! Жаль уходить от Царицына ни с чем, не рассчитавшись с воеводой и стрелецким начальством за загубленных под валом наших казаков.

Мощный голос атамана был напорист. Слова будто чеканились, входя в душу каждого казака. Все, боясь шелохнуться, слушали его.

– Любо мне было слушать, что многие из вас рвутся в бой мстить народным кровопийцам! По душе мне ваша храбрость! Но храбрость после боя и гроша не стоит! Сколько раз ночью ходили на приступ?

– Много раз, батько! – крикнули из круга.

– В том - то и дело, что много, а даже вала не могли взять! А как же мы крепость будем брать? Взять Царицын – значит объявить войну боярам и воеводам. Они сразу же нас обложат со всех сторон. Сможем ли мы, казаки, сейчас воевать с воеводами?

– Нет, батько! – загудел круг.

– Вот то-то и оно! Загубим мы свой поход за море!

– Чего нам бояться! – выкрикнул из круга Леско Черкашин.

– Увязнем у города, а в это время ударят воеводы, – ответил ему на это Фрол Минаев. – Правильно батько говорит: нам надо поспешать к морю и нечего тут топтаться!

– Жалко так просто уходить, – пробасил Ефим,– может, чего у них потребуем? Все же мы их крепко пужнули! Воевода поди уже пятые штаны меняет. Если бы наши ребята чуток были свычны к бою, шибанули бы мы их хорошо.

– Я вот о чем мыслю, – перебивая Ефима, в круг выступил могучий детина, кузнец Алексей. – Потребовать бы с воеводы, ладом пригрозив ему, кузнечную снасть, а то ведь клинок поковать нечем или пику заострить.

– Давайте, ребята, – сказал атаман, – на том и порешим! Кого пошлем говорить с воеводой?

– Ивана Черноярца, он привычен с воеводами разговоры вести, – закричал весь круг.

– Быть по-вашему! А сейчас всем готовиться к отплытию. Как только вернется Иван, сразу же отправляемся вниз, – сказал Степан, слезая с бочки, и в сопровождении есаулов пошел к шатру, чтобы обсудить подробности переговоров с воеводой Унковским.


12
Унковский и все стрелецкое начальство сидели в приказной палате, решая, как лучше оборонять город от врагов. Тут вбежал дьяк Василий и возбужденно сказал:

– Разинские струги отвалили от острова и плывут опять к Царицыну!

Все, кто сидел в палате, вскочили и поспешили на крепостные стены. К берегу уже причаливало несколько стругов, окруженных множеством лодок.

«Непохоже, чтобы сегодня казаки пошли на приступ. Или хитрость опять какую-нибудь придумали», – решил воевода.

Со струга сошли казаки во главе с высоким есаулом, одетым очень богато. На нем ладно сидел кафтан, расшитый позументами, на голове горлатная шапка, у пояса дорогая сабля поблескивала золотой отделкой, на ногах красовались малиновые сафьяновые сапоги.

Когда пушки направили на город, есаул в сопровождении нескольких казаков подошел ближе к валу, чтобы его было слышно, и крикнул:

– Эй, честной народ! Стрельцы! Где воевода? Атаман Степан Тимофеич приказал мне передать ему решение нашего войска.

С большой неохотой и опасением вышел на стену Унковский, злобно спросил:

– Что еще там придумал ваш атаман – вор и изменник? Ждет вас всех великая казнь за измену дела государева!

– Это ты, что ли, воевода Унковский? – с усмешкой бросил в ответ Черноярец. – Выйди поближе, да не прячься за стрельцами. Выдь на край стены, чтобы видней тебя было, не бойся. На штурм крепости пока не пойдем, а если договоримся полюбовно, то и вовсе, может, уйдем.

Опасливо озираясь, воевода подошел к краю стены:

– Говори, что там велел передать ваш воровской атаман!

– Не смей, воевода, называть нашего атамана вором и изменником! Он, наоборот, хочет постоять за дело государево! Это вы, воеводы, бояре, дворяне и купчины, давно предали государя великого Алексея Михайловича и без зазрения совести издеваетесь над простыми людьми, заставляете работать на себя с утра до вечера, не давая им взамен ничего. Это вы, кровососы, воры и изменники! И наш атаман решил вывести вас, злодеев, всех до единого перед государем нашим!

От такой речи воевода Унковский чуть было не задохнулся от злобы. Он стоял с выпученными глазами, бледный, ловя ртом воздух. Наконец, выдавил из себя что-то наподобие визга, затопал ногами:

– Молчать! Воры и изменники! Сейчас же прикажу всех вас схватить за такие речи!

– Мы ждем тебя, воевода, вместе с твоей стражей! – усмехаясь, ответил Черноярец. – Иди схвати, если сможешь! – с издевкой добавил есаул!

Видя бесполезность своих слов, Унковский более спокойно ответил:

– Хватит пустое молоть! Говорите, зачем пожаловали?

– Вот, это другой разговор, воевода, с этого и надо было начинать. А то затеял одно: воры да изменники! Так вот! Наш атаман Степан Тимофеевич не желает проливать зря кровь простых стрельцов, решил он более на приступ города не ходить, но за это просит выдать его казацкому войску всю кузнечную снасть!

Воевода потоптался на месте, в гневе побагровел от дерзости казаков, но смолчал. Боясь нового штурма крепости, больше грозиться не стал и ответил:

– Дам я вам, казаки, кузнечную снасть, только, получив ее, уходите от города.

С удивлением слушали этот разговор простые стрельцы и горожане.

– Ловко есаул осадил нашего воеводу! – услышал из толпы горожан Унковский. – Знатно напугался наш боярин! – послышался в ответ другой голос.

Воевода резко развернулся, чтобы увидеть, кто же это говорит такие речи. Да где там: разве найдешь смутьяна?

– Благодари нашего атамана, воевода, что милостив он пока к вам и нет у него времени с вашей крепостью возиться. Не мешкай, боярин, недосуг нам, - крикнул напоследок Иван Черноярец.

Изрядно напуганный ночным штурмом, князь слушал молча, а когда есаул кончил говорить, распорядился выдать все, что просят казаки, и ушел с вала.

Шел Унковский в приказную палату в большой злобе на то, что пришлось уступить разинцам.

Вдруг дорогу ему заступила женщина. Нахмурил брови воевода, гневно спросил:

– Что тебе нужно?

– Батюшка ты наш! Я уже все обегала, но до сих пор не могу найти приказчика, Петра Лазарева! Ты не знаешь, где он? Может, за делом ратным куда послал его?

Вгляделся Унковский в женщину и узнал Ефросиньюшку Русакову. Волосы ее выбились из-под платка, глаза заплаканы, было видно, что вдова давно бегает по городу в поисках потерявшегося любимого. «Наверное, Лазарев уже у Разина», - отметил про себя воевода, а женщину спросил, хотя давно знал об их отношениях:

– Кем же тебе доводится этот вор и изменник?

– Да ты что, батюшка! Он же хороший человек!

– Для тебя, может, и хороший, – и похотливо улыбнулся, – а для нас – вор и изменник! Вчера твой разлюбезный к вору Стеньке Разину подался! Сам видел!

– Не может этого быть! – закричала Ефросинья и зарыдала.

– Наверное, может! Раз сбег! А тебя мы попытаем, о чем говорил с тобой этот вор и злодей.

Вокруг стала собираться толпа любопытных. Воевода подозвал двух стрельцов и приказал им, чтобы они отвели женщину к нему в дом и дворецкий закрыл ее накрепко на замок до его прихода. Служилые схватили упирающуюся Ефросинью и поволокли к дому воеводы.

– Ишь, кобель, к себе распорядился отвести! – крикнул кто-то из баб, стоящих в толпе.

– Не боись, что он ей сделает, окромя добра, – громко ответили из толпы в ответ бабе. Стрельцы захохотали.

Унковский было направился опять к приказной палате, но его догнал сотник Алексей Ведерников и радостно сообщил, что разинские струги уплывают вниз по реке.

Воевода поспешил на крепостную стену, чтобы воочию убедиться в том, что казаки уходят. Когда он поднялся, лодки уже скрылись за поворотом реки.

Воевода широко перекрестился со словами:

– Господи! Господи! Наконец-то, услышал наши молитвы! Ушел дьявол от города! – и обратился к рядом стоящему отцу Михаилу: – Отслужить сейчас же молебен господу богу за его доброту к нам! Звоните в колокола, как в воскресенье!

– Сотворим, боярин, все как надо! – ответил поп и не спеша пошел к церкви.

Вскоре зазвонили колокола, собирая народ.

Когда служили молебен, Унковский стоял у алтаря и неистово молился, бил поклоны господу богу за его милость и освобождение от вора.

Домой он вернулся уже поздно под хмельком, так как после молебна воеводу и стрелецкое начальство пригласил к себе в дом пображничать стольник Лев Плещеев.

Унковский до конца гулянки не остался и пошел домой: уж больно ему хотелось побыстрее встретиться наедине с Ефросиньюшкой.

Воевода нежданно-негаданно овдовел, а случилось это два года назад. Вдруг занемогла его боярыня, слегла и через три дня преставилась. Оставшись холостяком, Унковский приметил красивую вдову и неоднократно домогался ее, но женщина об этом и слышать не хотела, смеялась, а как-то очень резко сказала:

– И думать, боярин, об этом не моги! В женки ты меня все равно не возьмешь, а блудить с тобой не хочу!

– Так ты же с приказчиком блудишь, – сердито напомнил Унковский.

На то ответила ему вдова:

– Может, и блужу, так он мне ровня, и молод, и не богат! Ищи, воевода, себе боярыню.

Жениться Унковскому больше не хотелось, а для забавы хватало среди прислуги женщин и девок, которых он подбирал со вкусом. Но непокорность вдовы задела его до глубины души. Хоть оставил он Ефросиньюшку в покое, но из виду не упускал. «А сегодня подходящий случай. Уж отведу я душеньку!» – думал воевода, идя домой.

Не успел он войти в дом, как дворецкий подошел к нему и сообщил:

– Эту бабенку я закрыл, как ты велел. Кричит, воет, даже страшно! Раза два заходил к ней посмотреть, когда она замолкала. Боялся, кабы над собой чего не сотворила. Так, сволочь, тяпнула за палец, – и дворецкий показал палец, перевязанный тряпицей.

Унковский, сердито посмотрев на него, сказал:

– Наверно, лез к ней, вот и цапнула! Приготовь мою опочивальню, принеси туда снеди, вина, а как решу дела с дьяком, приведешь ко мне Ефросиньюшку.

– Понял, батюшка! Понял, благодетель! Исполню, как велишь!

– Да не лезь к ней, не домогайся! Не зли бабу, а то я те! – и сунул волосатый кулак под нос дворецкому.

Тот подобострастно заулыбался, облобызал кулак воеводы и затрусил исполнять волю хозяина, повторяя:

– Что ты, что ты, батюшка!

А воевода прошел в горницу, сел за стол, выпил приготовленное вино из серебряного кубка, задумался, барабаня пальцами по столу.

Скрипнула боковая дверь, зашаркали ноги дьяка Василия. Он подошел к Унковскому и поклонился в пояс.

– Надо, Василий, отписать грамоту в Москву Юрию Алексеевичу Долгорукому в приказ Казанского дворца. Сегодня же пошлешь с ней надежного гонца.

– Что отписать-то? – спросил дьяк, еще ниже поклонившись воеводе.

– Отпиши, что вор Стенька Разин вышел из своего воровского логова на Волгу, разграбил караван, идущий на Астрахань, разогнал государевых людей и приступил с боем к Царицыну. Несколько раз ходил он на приступ города, и скопилось у него много беглого люда, вооруженного пушками, пищалями. Но устоял наш город. Вор Стенька Разин с большой силой ушел вниз по Волге. Мы на его поиски не пошли, потому что так и не дождались подмоги от астраханского воеводы Хилкова. Слезно просим о помощи ратными людьми. Отпиши, что боярин, видно, сговорился со злодеями, коли не пришел на помощь, – и добавил наставительно: – Да отпиши складно.

– Будь покоен, боярин, отпишу, как надо! – дьяк попятился и, еще раз поклонившись, вышел в боковую дверь.

Воевода устало вытянул ноги, потянулся до хруста в суставах, затем встал и пошел в опочивальню.

Взгляд боярина сразу же упал на Ефросиньюшку. Она была бледна, сидела на лавке, обитой пурпурным аксамитом, безразлично уставившись в одну точку.

Улыбаясь, Унковский обратился к вдове:

– Стоит ли так убиваться об этом изменнике? Выбрось ты его из головы!

– Давай, пытай, веди спрос! – злобно перебила она боярина, сверкнув глазами. – Скажу, все скажу, что он мне говорил! Да окромя любовных речей ничего он не сказывал!

– А если на дыбе спрос вести будем? Все скажешь, да еще прикажу дать тебе батогов! Так все вспомнишь!

– Не наговаривай зря на меня, воевода! – сказала в ответ женщина и заплакала.

Унковский подошел вплотную к вдове и взял ее за подбородок, заглянул в глаза. Перестав всхлипывать, женщина с тоской молвила:

– Что, все-таки добился своего! Не добром, так силой берешь! - и, отскочив в сторону, легко метнула свое гибкое тело к ковру, где висело дорогое оружие. Схватила кривой кинжал, попятилась в угол, с угрозой прошептала:

– Не подходи! Тебя решу и сама решусь!

Боярин спокойно присел на лавку, налил два кубка вина и сказал:

– Не дури, баба! Убить ты меня не убьешь! Если захочу, кнутом достану и опозорю: разденут тебя стрельцы донага, прогонят по площади и батогов дадут по заднице! Выбирай одно из двух: или честь – быть со мной сегодня, или бесчестье – на площади.

Ефросиньюшка в досаде отбросила в сторону кривой кинжал со словами:

– И сволочь же ты, боярин!

Унковский захохотал, потом примирительно сказал:

– Иди, пей вино. Поди, такого еще и не пивала!

Ефросиньюшка смело подошла, залпом выпила кубок вина, еще налила, выпила, не закусывая, снова налила, выпила. Делала она это молча, злобно. Следующий кубок воевода ей пить не дал, ухватившись за кувшин, поставил его на стол, произнес:

– Хватит! Сядь! Посиди и послушай, что я тебе скажу.

– А что говорить! Давай уж приступай к тому, что задумал, – заплетающимся языком тихо сказала вдова. – Все равно ты так меня отсюда не выпустишь!

– Вот это – другой разговор, – улыбаясь, сказал воевода, силой усадив рядом Ефросиньюшку.

Та взяла кувшин, сама налила вина и выпила.

От вина ей стало легче, горе ушло куда-то в сторону, в голове все затуманилось, тело стало бесчувственным, ей все было безразлично.

Руки воеводы уже поглаживали ее бедра, жадно хватали за грудь, снимали с нее летник.

Боярин что-то страстно шептал ей на ухо, целовал ее.

Ефросиньюшка молча повиновалась, не отвечая на ласки своего страстного насильника.

Взяв в охапку женщину, воевода положил ее на свою широкую мягкую кровать, спешно сорвал с нее последние одежды, задул свечи.


***

Утром в опочивальню вошел дворецкий, зашептал что-то на ухо уже полуодетому воеводе, кося наглые глаза на лежащую вдову.

– Сейчас выйду. Пусть ждет, – резко сказал Унковский и сделал знак дворецкому, чтоб тот вышел. А сам подошел к Ефросиньюшке, положил перед ней на постель богатое украшение со словами:

– Иди домой. Да возьми узорочье-то. Может, вечером как-нибудь загляну.

Улыбаясь, довольный собой, вышел из опочивальни.

Ефросинья мигом оделась, стараясь быть незаметной, пошла к выходу из воеводского дома.

Выйдя на крыльцо, увидела дворецкого, нескольких стрельцов и еще каких-то людей. Завидев ее, все заулыбались, а дворецкий со смехом сказал:

– Глядите, ребята! Даже похудела! Видно хорошо воевода ночью потешился с бабенкой!

Все громко захохотали.

Ефросиньюшка бросилась прочь с боярского двора. Увидев в руках подаренное Унковским узорочье, в злобной досаде с силой швырнула его в грязь.


13
Уже наступил вечер, солнце клонилось к закату, его нежаркие лучи ласкали и не были так знойны, как днем.

На деревьях тихо шелестела листва, пахло цветами. Ровное жужжание пчел настраивало на дрему.

Василий Ус, лежа на изумрудно-зеленой мягкой молодой траве, вдыхал аромат леса и трав, наслаждаясь покоем. Но, услышав стук копыт и голоса своих есаулов, которые направлялись к лесной поляне, где он находился, приоткрыл глаза, скосил в сторону, откуда предполагал появление людей, и увидел белку. Та шустро соскочила с дерева, оглядела черными бусинками глаз полянку и, не обнаружив ничего подозрительного, стала шнырять вокруг пенька, ища что-то. Затем вдруг привстала на задние лапки, прислушалась к топоту копыт и голосам людей, быстро взобралась по стволу дерева и юркнула в дупло.

Из-за кустов орешника сперва показалась лошадиная морда, а затем вышли люди. Один из них, незнакомый бородатый казак, держал под уздцы гнедого жеребца.

«От Степана Тимофеича, наверно», – подумал с радостью Василий. Потянулся и резко сел, внимательно глядя на подходящих к нему людей.

Как только они подошли вплотную, Ус, жестом показав рядом с собой, сказал:

– Садитесь, казаки, на рытный ковер.

Ефим Серебряков и Иван Хороший, хохотнув, присели рядом с атаманом, ожидая казака. Тот по-хозяйски привязал лошадь к кусту орешника и, сев рядом со всеми, снял баранью шапку, вытер рукавом пот со лба. Взглянув на голубоглазого, с худощавым лицом атамана Уса, широкого в кости, по всей вероятности, обладающего большой физической силой и волей, на что указывали мужественная складка в переносье и упрямый подбородок, произнес:

– Вот ты каков, Василий Ус!

Василий заулыбался, и его голубые глаза стали добрыми и искристыми. И, в свою очередь, спросил у казака:

– А что – не похож? – и захохотал.

Тот внимательно посмотрел на него, как бы пытаясь запомнить навсегда. Загадочно улыбнувшись, заговорил:

– Я к тебе, атаман, с большим делом от Степана Тимофеича.

– Догадываюсь, – серьезно ответил Василий Ус, и от этого его лицо стало строгим, а глаза внимательными и холодными. – Что же просил передать мне твой атаман? – требовательно и жестко спросил Василий, теребя свои пушистые русые усы.

Казак помолчал, как бы собираясь с мыслями, поскреб затылок, начал говорить не торопясь, стараясь обстоятельно передать наказ Степана Разина.

– Вы уж, наверно, прослышали, что мы покинули городки Паншин и Качалинский?

– Доходили до нас такие вести, – ответил есаул Иван Хороший. – Да только слух о вас как в воду канул. А вот только вчера прослышали мы от одного пришлого ярыжки, который пристал к нашему войску, якобы разорили вы торговый караван, шедший по Волге. Верно ли это? – спросил Василий, и все вопросительно посмотрели на казака.

– Да, братцы, правда все это. Сшиблись мы с караваном и забрали все животы.

– Это да! – восхищенно воскликнул Ус. Он вскочил на ноги, стал ходить взад и вперед по небольшой полянке, восторженно приговаривая:

– Вот это атаман! А мы тут сидим, спрятались в лес, как кроты, и ждем! Чего ждем?!

Василий Ус остановился среди поляны, расставив широко ноги, и затем, выпрямившись во весь свой высокий рост, в досаде хлопнул себя по бедру:

– Да если бы не просил меня Разин подсобить собрать народишку, я бы от него не отстал, тоже был бы там!

Потом вдруг резко обернулся и обратился к Фролу с вопросом:

– А дальше-то что было?

– А потом подступили под Царицын с боем, но вскоре батько меня к тебе послал. Не знаю, что вышло там у них.

– Может, уж город взяли! – воскликнул Василий и опять заходил по поляне, восклицая:

– А я тут сижу! Да сколько можно сидеть без дела?

– Вот затем я к тебе и послан, чтобы ты не сидел, – улыбаясь, молвил разинец.

– Ты не шутишь? – воскликнул Василий и, подскочив к нему, стиснул его сильными руками за плечи. Казак поморщился от боли и взмолился:

– Отпусти, чертяка!

– Тьфу, – в досаде плюнул Ус, затем, притянув к себе посланца, спросил: – Как звать-то тебя? Кем служишь у Разина?

– Меня-то? – недоуменно спросил казак.

– Тебя, кого же боле?

– Есаул Фрол Минаев, – ответил он, заморгав глазами.

– Ну, спасибо тебе, Фрол! Удружил ты мне, есаул! Так давай же скорей выкладывай: что еще велел тебе сказать атаман?

Но Фрол, как бы не слыша нетерпеливого вопроса Уса, спросил:

– Сколько у тебя людишек собралось?

– С тыщу, наверно, будет.

– А как вооружены?

– Да кто как, в основном вилы, топоры, косы. Пищаль у кого редко, а пушек вообще нет.

– Небогато, – раздумчиво сказал казак.

– Но зато ребята у меня все отчаянные и к бою рвутся. А раз так, то и оружие раздобудем, – решительно сказал Василий Ус.

– Так-то оно так, но против стрельцов да рейтар без оружия стоять трудно. Батько просил передать тебе, Василий, чтобы ты немедля со всеми своими людьми пробивался на Терки для соединения с нами и готовился в поход за море.

Василий снова заходил по поляне, заговорил, размахивая руками:

– И что заладил он со своим походом за море. Сколько раз я говорил Разину: надо поднимать мужиков на Русь и двинуть сообща на Москву, а там весь народ нам поможет в правом деле.

Фрол Минаев сперва слушал Уса внимательно, а потом вдруг перебил:

– На то батько тебе велел передать, что ныне не можем мы идти на бояр, воевод да князей, на Русь, не пришло еще время. Да и чтобы вооружить войско, надо много денег. Вот и мыслит наш атаман взять все это за морем.

– Эх, нет тут Разина! – в досаде воскликнул Ус. – Я бы ему подсказал, куда надо идти походом, я ведь в прошлом году дошел почти до самой Москвы, да и войска у меня было тыщи три. Если бы не эта дьявольская лиса, князь Юрий Борятынский, послужили бы мы верой и правдой государю. Верно я говорю? - обратился Ус к своему есаулу Ивану Хорошему.

– Что правда, то правда, атаман, – с грустью сказал есаул. – Заманил нас этот хитрец в ловушку сладкими речами да посулами. Позвал нас однажды князь для переговоров и посадил под стражу. Ночью Василий придушил стражника, бежали мы, а то быть бы нам на дыбе и войско бы наше порушили. А мы, вишь, все же своих людей сохранили.

Фрол Минаев встал, встали и остальные. Глядя в лицо атамана, посыльный настойчиво произнес наказ Степана Разина.

– Батько велел пробиваться к Теркам на соединение и собирать по пути народ.

– Раз так, тому и быть, – вздохнув, ответил Ус и молча зашагал в стан своего войска.

Смеркалось, когда они, пройдя хитрыми тропами, преодолевая завалы и засеки, вошли в расположение казацкого лагеря. Казаки уже варили в котлах еду. Окружив костры небольшими группами, шутили, смеялись, слушали сказки да бывальщину.

Василий Ус и его спутники вошли в землянку. Там было сухо и чисто; на дощатом столе в небольшом котле дымилась уха.

– Рыбки-то где взяли? – с удивлением спросил Минаев.

– Тут у нас недалеко лесное озеро, там ее хоть руками лови, – ответил Иван Хороший.

Василий Ус пригласил всех к столу и, показывая на широкие лавки вдоль него, сказал:

– Садитесь хлебать уху.

Казаки уселись за стол, а Ус прошел к шкафчику, достал из него деревянные ложки, чашки, кружки и небольшой бочоночек, который поставил посреди стола. Сам налил каждому в деревянную кружку хмельного меду. Затем черпаком осторожно стал разливать в большие деревянные чашки жирную уху, приговаривая:

– Хлебайте, казачки, хлебайте наше варево, здоровее будете!

Положил перед каждым ломти душистого хлеба, затем поднял свою кружку со словами:

– За новый поход, казаки!

Есаулы переглянулись и, улыбаясь, подняли свои кружки.

Ус много пить не любил, поэтому хмельного более не предлагалось. Подливая ухи, Ус приговаривал: «Кушайте, кушайте, ребятки!».

А когда все насытились, в землянку вошли два казака, внесли котел душистого чая, заваренного лесной травой, и большую деревянную чашку меда в сотах.

За чаем Василий Ус сказал:

– Соберем круг – будем говорить о походе со Степаном Разиным и решать, что делать.

После чая казаки раскурили свои длинные чубуки, вышли на завалинку отдохнуть. Только некурящий Ус скрылся в темноте, хлопоча о проведении круга.

Посреди казачьего стана развели огромный костер. У широкого пня выставили атаманов бунчук.

Мужик высокого роста, сухощавый, подойдя ближе к бунчуку, застучал в барабан.

Лагерь притих, смолкли говор и песни, все прислушались. Потом снова ожили, заговорили, и усовцы поспешили к костру, где у широкого пня стояли атаман Ус, его есаулы: Ефим Серебряков, Иван Хороший и посланец Степана Разина Фрол Минаев.

Когда все были в сборе, Василий Ус встал на пень:

– Казаки! Сегодня будем решать, куда идти нам походом. Надоело здесь сидеть и хочется горячего дела! Все вы горите желанием пошарпать князей, бояр, воевод да купчишек. Жаждете расплаты с ними за высосанную кровь, за разорение и издевательства над вами!

– Правду говоришь, батько! Пора нам идти в поход! – выкрикнули из круга.

Казаки заговорили все враз. Василий Ус поднял руку, требуя тишины. Наконец, все стихли, и атаман заговорил снова:

– Сегодня к нам прибыл посланец Степана Разина, – и указал на Фрола Минаева.

Из круга закричали:

– Пусть слово скажет!

Минаев степенно поднялся на широкий пень, погладил бороду и спокойно заговорил:

– Наш атаман Степан Тимофеич просил вас, чтобы вы без промедления шли к нему, потому что ладит он поход за море и обещает всем вам богатый дуван.

У многих казаков загорелись глаза, и круг снова загомонил. Фрол Минаев продолжал:

– Доподлинно сообщаю вам, ребята. Зовет вас батько с собой за богатыми животами. Хватит вам здесь прохлаждаться, пора идти в большой поход!

В круг выскочил небольшого ростика мужичок в холщовой заплатанной одежде, с рыжей бороденкой, всклокоченными волосами и торопливо заговорил:

– Казаки! Зачем нам идти за море? Айда на наших помещиков, бояр да купцов! Мы и дуван возьмем, и рассчитаемся со злыднями!

Мужики, недавно убежавшие из деревень от своих жестоких господ, зашумели, стали кричать:

– Правильно Семен говорит! Что нам делать за морем?

Разинский есаул в досаде сдвинул баранью шапку на затылок и, набрав полные легкие воздуха, гаркнул во весь голос:

– Мужики! Казаки! Придет еще время, пойдем мы на ваших злых господ, но пока надо идти за море, чтобы добыть всякого барахла, оружия и денег для снаряжения войска! Вы же с вилами да с кольями не навоюете! Стрельцы разгонят вас, как баранов, дадут вам как следует батогов и отошлют к вашим хозяевам.

– Правильно говорит посланец Разина! – выкрикнул кто-то из усовцев.

Круг опять зашумел, заспорил, самые отчаянные уже ухватили друг друга за грудки. Возможно, спор решился бы потасовкой, но на пень вновь влез Василий Ус и сурово сказал:

– Замолчь, казаки!

Круг затих, атаман продолжал:

– Обещал я, ребята, подмогнуть Степану Тимофеичу и верен буду своему слову. Может быть, мне тоже хочется двинуться на Русь, но поверьте мне, как вы уже знаете, ходил я на Москву. И понял, что малою силою идти на воевод нельзя. Это значит – идти на погибель. Нужно подымать народ, и сообща ударить по воеводам и всем государевым предателям, поэтому должны мы быть вместе, и только так мы можем победить. Моя думка такая: надо идти к Разину.

– Любо! – закричало большинство из круга. Но и немало стояло молча, еще не решив, что делать. Далекий поход пугал нерешительных.

– А кто не желает идти за море, того не неволю. Живите здесь, собирайте народ, ждите нашего возвращения, но если превратитесь в разбойников, пощады от меня не ждите! – немного помолчав, Василий окинул пристальным взором круг, как бы стараясь определить, кто же с ним, крикнул:

– Завтра выступаем в поход!


<< предыдущая страница   следующая страница >>