Лихолетье (отрывок из документальной повести) Море велико – не высохнет - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Лихолетье (отрывок из документальной повести) Море велико – не высохнет - страница №1/1









































Лихолетье: документальная повесть: [отрывок] // Инджиев, Л. О. Фронтовой дневник / Лиджи Очирович Инджиев. – Элиста: Калм. кн. изд-во, 2002. – С.158-183.

ЛИХОЛЕТЬЕ
(отрывок из документальной повести)
Море велико – не высохнет;

Народ велик – не умрет.
Калмыцкая пословица

Декабрь сорок третьего года. Его последние уходящие дни навсегда запечатлелись в памяти калмыцкого народа как начало неслыханно горестной поры в его истории.

...Вот уже третий день в моросящей мгле по размытым степным дорогам юрко сновал потрепанный, видавший виды газик. Второй секретарь Калмыцкого обкома партии Есин Эренценович Кокшунов ездил по селам Малодербетовского, Сарпинского и Кетченеровского улусов, побывавших под пятой фашистских захватчиков. Их освободили примерно год назад, в первых числах декабря сорок второго года. И вот ныне, выполняя специальное задание бюро обкома, Кокшунов находился в командировке. Он проверял, как идет восстановление разрушенного хозяйства, как выполняются решения партии, как постепенно налаживается жизнь населения. Он побывал во многих колхозах и предприятиях, которые только-только начинали вставать из пепла, встретился с десятками, если не с сотнями, измученных людей, на месте принимал неотложные меры. И вдруг неожиданная телефонограмма из Элисты разыскала, настигла его – велено срочно возвращаться назад.

Но возможность скорого свидания с семьей почему-то не радовала. Внезапно прерванная командировка вызывала не чувство удовлетворения от проделанной большой и напряженной работы, а скорее досаду. Что там у них стряслось? Потому, ехали с водителем молча, лишь изредка перебрасываясь замечаниями о погоде, о труднопроходимой, разбитой, раскисшей дороге. Кокшунов, крупный мужчина с простым добродушным лицом, всегда был немногословен: говорил с придыханием, короткими рублеными фразами – Погодка-то, а?

Шофер Алексей Иванович, напротив, словоохотливый и расторопный, живо откликнулся на замечание начальства:

– Как один ворон прокаркал, когда его спросили, дескать, погодка как: «А мать твою так!»

Кокшунов невесело усмехнулся, выглянул в боковое окно. По обе стороны дороги расстилалась унылая, серая, почти бесснежная степь с пожухлой травой. Время близилось к сумеркам. Серое небо низко нависло над землей, слилось с ней в единой моросящей мгле. Холодный северный ветер со свистом гнал клочковатые облака. Белесое солнце, склоняясь к горизонту, временами пробивалось сквозь толщу облаков и снова исчезало. Оно походило на утлое рыбацкое суденышко, легко и бесстрашно лавирующее в кипящей пене морских волн. До войны Кокшуновудоводилось бывать на морских курортах, в закрытых первоклассных цековских санаториях, и он любил сравнивать степь с морем, а море со степью. Только теперь ему было не до романтических сравнений.

– Нет ничего противнее зимнего дождя...

– А вот заметьте, товарищ секретарь, каким бы слякотным ни был декабрь, а к Новому году непременно ударит мороз. Я всегда удивляюсь: ну до чего природа умная! Природный календарь никогда не ошибается. Если Новый год – то обязательно мороз и снег.

Кокшунов невольно поежился, поплотнее запахнул полушубок, представил, как ветер гонит по степи колкий снег вперемешку с мерзлой землей. Всегда здесь так: то слякоть, то пыльная черная буря. Начальству полбеды: на вездеходном газике, в городской квартире, в теплом и светлом кабинете. А каково тем, кто остается здесь, в беспредельных необжитых просторах?

Широкое лицо степи, год назад освобожденной из-под вражеского ига, до сих пор было в рытвинах и шрамах, измученное и печальное, как лицо солдата, который вырвался из плена. Поселки, словно поваленные свирепым ураганом, лежали в руинах. До войны село Малые Дербеты было красивым, благоустроенным улусным центром. Посередине зеленел густой старый парк. По правде говоря, поселок еще со старорежимных дореволюционных времен слыл подлинным оазисом в степи, ибо это было родовое гнездо князей Тундутовых. Здесь же располагалась ставка,управляющего улусом Хлебникова – человека культурного, склонного к неспешным прогрессивным реформам. За годы советской власти о старом подзабыли, а если кто и помнил, то предпочитал помалкивать. За период первых пятилеток здесь появилось немало нового, отражающего коллективный уклад жизни.

Комиссия по обследованию освобожденных от немецкой оккупации территорий сообщала: «За 84 дня своего кровавого хозяйничанья фашистские бандиты превратили цветущий центр в груду развалин: полностью уничтожены здания почты, телеграфа, Дома колхозника, аптеки, райздравотдела, улускома ВКП(б), уисполкома, райпотребсоюза, больница, баня и десятки других учреждений и жилые дома. Разрушены здания типографии и редакции, радиоузел и здания средней школы и детдома, маслозавод».

Сидя на переднем сидении, Кокшунов не только внимательно всматривался в лобовое стекло, но еще без конца крутил своей бритой, круглой, как мячик, головой направо-налево. «Чего он там высматривает?»– недоумевал шофер. Высматривал же он признаки человеческого жилья и, увы, не находил их. Сейчас они ехали по дороге, которую в предвоенные годы можно было назвать дорогой всенародного торжества и энтузиазма. По этой дороге направлялись своим ходом в Калмыкию первые трактора со Сталинградского тракторного завода. По этой дороге возвращались после награждения в Москве первые ударники-орденоносцы, и в каждом селе устраивались митинги в их честь. По этой дороге гулял народный праздник Джангариады, он охватил и аймак Ики-Бухус, родину великого джангарчи Ээлян Овла. Это было, было на самом деле. А что же осталось? Фашисты угнали весь скот, овец и лошадей, вывезли весь хлеб, раскурочили МТС. Земли, уже третью осень подряд не паханные под зябь, заросли кураем. На месте животноводческих ферм и чабанских стоянок просвечивали на фоне тусклого неба остовы бывших построек: всю солому, даже камыш с крыш, скормили скоту. Разобрали и скормили сложенные из бурьяна стенки базов и загонов. Деревянные части строений пошли на дрова. Измученные, лишенные крова люди,прежде всего начали рыть землянки и, по старой народной традиции ставить «джолумы». Жизнь переместилась на другой уровень, и только по жидким сиреневым дымкам можно было догадаться, что под землей живут люди. Вот именно: жизнь в этих местах ушла под землю.

Есин Эренценович тяжело вздохнул. Ради того, чтобы вытащить людей из-под руин, он ездил в эту ответственную командировку. В памяти всплывали встречи и беседы с местными жителями, отдельные эпизоды. В сердцах людей все еще кипела неизжитая обида. Шестидесятилетний житель села Малые Дербеты Болдыр Хахышев с волнением рассказывал представителю из Элисты:

– Румынские солдаты избивали меня, преследовали на каждом шагу, издевались, как хотели. Отобрали всю еду, одежду и даже кухонную утварь. Мало показалось. Тогда насильно повели со двора корову с теленком. Я не давал, спорил. Они оттолкнули меня. Накинули на рога корове ремень и повели. Я бежал следом и кричал: «Отдайте корову! У меня ведь семья, внуки маленькие...»Они ожгли меня плетью между глаз, словно волка, и я упал на дорогу. Кровь текла прямо в пыль. Я плакал и кричал: «Как калмыку жить без скотины? Без скотины калмык помрет с голоду...»

– Не помрете, папаша, – заверил его Есин Эренценович. – Сейчас ступайте в сельсовет. Там получите ссуду на обзаведение хозяйством. Телку годовалую на скотном дворе отберете. Не все же фашисты угнали. Часть стада удалось укрыть в приволжских камышах и балках. Сейчас скот возвращают. В первую очередь будем обеспечивать бедных стариков, таких, как вы. Не отчаивайтесь, папаша.

Он тут же дал распоряжение своим помощникам, уполномоченным от республиканских ведомств включить Болдыра Хахышева в разные списки.

Встреча с домохозяйкой Басанговой оказалась не столь печальной. Она даже внушила кое-какие надежды. Секретарю обкома рассказали, что в одном доме группа женщин наладила кустарное производство: вяжут для Красной Армии носки. Есин Эренценович познакомился с бригадиршей. Она оказалась женщиной очень чувствительной, говорила много и взволнованно.

– Я рада, что осталась живой. Спасибо, что вовремя пришлинаши, освободили нас. Если бы еще немного мы пожили при власти оккупантов, то наверняка все бы погибли. Ведь нас грабили,заставляли копать окопы. Каждая хозяйка по их заданию должнабыла связать для грабителей не менее трех пар теплых носков. Акуда денешься? Не выполнишь – застрелят. Но я наловчилась:работала только для виду, подмешивала в пряжу всякую шурум-бурум, а хорошую шерсть припрятала. В лицо хотелось плюнуть: нате, подавитесь!.. Как только фашистов прогнали, мы с соседками у меня в летней кухне собрали артель.

Она распахнула низенькие двери и ввела гостя в примитивное помещение, сплошь заваленное мешками с готовой продукцией и сырьем. Носки. Руковицы. Шапки-ушанки из овчины.

– Будем работать от темна до темна. Для родной армии все готовы отдать. Лишь бы враг никогда больше не вернулся.

– Молодцы, женщины! – похвалил Есин Эренценович. – Война еще не кончилась, нашу армию надо кормить, одевать. Будем отправлять на фронт посылки, они попадут вашим же мужьям, сыновьям, братьям. Вы знаете, что наша Отдельная Калмыцкая кавалерийская дивизия успешно участвовала в освобождении территории Ставропольского края, нашей Башанты и Ростовской области. Сейчас гонит фашистов дальше на запад...

Сказал и осекся. Один из ответственных руководителей республики, он уже располагал информацией о непредвиденном и совершенно необъяснимом расформировании дивизии. Командир Василий Алексеевич Хомутников еще прошлой зимой был отозван в Москву и, кажется, получил новое назначение. Кадровый состав передали другим частям армии. Сейчас они, разрозненные, продолжают воевать и пишут домой бодрые письма о наступательных боях на Кубани, в Крыму, на Украине и даже в Прибалтике. Конечно, как и всякому республиканскому руководителю, ему бы хотелось, чтобы наши земляки держались компактно. Но что поделаешь? На войне как на войне. Все вершится по законам высшей стратегической необходимости, не всегда понятной непосвященному штатскому человеку. Если даже ты секретарь обкома и ходишь при оружии. По военному кремлевскому образцу он, как и все партийцы руководящего звена, носил френч с накладными карманами из добротного английского сукна. К широкому ремню с большой медной пряжкой была пристегнута кобура с номерным оружием.

Мысли о суровости военных будней в тылу не покидали Кокшунова все время поездки, пока он знакомился с населением поредевших сел, аймаков и хотонов. Навстречу к нему выходили люди, закутанные в невообразимое тряпье, словно огромные самодельные куклы-пугала, так что не отличишь мужчину от женщины, а точнее старика от старухи. Головы детей с бледными, словно картофельные ростки в погребе, лицами, тоже были сплошь закутаны платками. Никто из них представления не имел о шапках.

– Потерпите, родимые, потерпите, – твердил он с тяжелым придыханием. – Еще немного поднатужимся... Победа легко не дается...

Секретарь обкома подбодрил людей душевным словом и поехал дальше. У него было еще одно конкретное задание: проверить, как выполняется постановление правительства в отношении семьи Эрдни Деликова.


2
Весть о подвиге Эрдни Деликова в оборонительных боях на Дону летом 1942 года моментально разнеслась по степи. О нем писала дивизионная газета «Красный кавалерист», сообщалось в сводке «Совинформбюро». Славному сыну калмыцкого народа посвятил стихи поэт-фронтовик, переводчик «Джангара» Семен Липкин, а писатель Баатр Басангов опубликовал очерк «Хонгор нашего времени». В тяжкие дни оккупации имя Эрдни, что в переводе означает «драгоценный», служило для земляков символом стойкости и мужества, внушало веру в победу наших войск.

В кармане секретаря обкома партии зачитанный экземпляр газеты. Он приготовил его для матери героя. Там помещены стихи Липкина о ее сыне:
... Он отомстил. За кровь, за отчий дом.

Поведай же, великий Дон, о том,

Как Деликов добился гордой славы,

Как он громил врага у переправы.

Он, в чакане таясь, в земле сырой,

Сжигал бронемашины с немчурой...

Вдруг бомба загудела в исступленье,

И, кровью истекая, крикнул он:

– Умрем, но защитим родимый Дон!

Калмык не знает слова «отступленье»!


Лети, мой стих, в его родной улус.

Скажи друзьям и землякам: клянусь,

Вы в армию послали исполина!

Нельзя железный дух его сломать.

Вовек, вовек благословенна мать,

Родившая на свет такого сына!

Мне скажут: Деликов – я вспоминаю вдруг

Лица мальчишеского нежный круг,

Мальчишеские губы озорные.

Мне скажут: Деликов – блеснут тотчас

И диск ружья, и острый узкий глаз,

И пронесутся пули разрывные.

...Наступят вновь сияющие дни,

Но ясным светом не затмят они

Тот грозный день, твой подвиг незабвенный,

Ты стал героям древности сродни,

Недаром имя ты носил: Эрдни,

Что значит по-калмыцки: «драгоценный».


Спустя три месяца после освобождения Калмыкии от фашистских захватчиков, 31 марта 1943 года, вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении звания Героя Советского Союза сержанту Эрдни Тельджиевичу Деликову (посмертно). Вслед за тем республиканское правительство, за подписью Нальджи Гаряева, наметило конкретные меры по увековечению памяти Героя. На родине Эрдни в поселке Верхний Сал Сарпинского улуса решено соорудить памятник, колхоз «XV лет ВЛКСМ» переименовали в колхоз имени Деликова, именем его назвали одну из улиц Элисты, школу в донской станице и так далее.

Весьма существенно, что за громким возвеличиванием героя не забыли о бытовой стороне дела. В постановлении СНК от 17 апреля 1943 года записано:

«Выдать единовременное пособие семье Героя Советского Союза Эрдни Деликова в размере 10000 рублей... Установить персональную пожизненную пенсию матери Героя Советского Союза Деликовой Булгун Санджиевне (правильно Сариевне – Н. И.) в размере 400 рублей в месяц».

Ради матери героя секретарь обкома уже на обратном пути в Элисту сделал остановку в хотонеДогзмакин. Нельзя проехать мимо, как бы ты ни спешил. Навстречу Есину Эренценовичу вышла маленькая скромная пожилая женщина. Одета она была по-домашнему просто, и все равно в ее облике просматривалось нечто от благообразной калмычки старого уклада. Поседевшая голова аккуратно повязана белым платком. Две длинные косы упрятаны в черные шиверлыки с серебряными наконечниками – токугами. В комплекте с ними серебряное широкое кольцо на среднем пальце смуглой руки со вздувшимися венами. По-видимому, снять его уже невозможно, вот и ходит в украшении, надетом в счастливый год замужества. Булгун Сариевна рано, еще в середине 30-х годов, овдовела. На руках у нее остались три сына: Очир с 1917 года, Эрдни – с 1922, Бадма – с 1928 и пятнадцатилетний сирота-племянник Эренцен – сын ее старшего брата Лиджи. Всех она поднимала одна, без мужской крепкой руки, и к труду была привычна. Держалась спокойно, сдержанно. Лишь горестная складка между бровями свидетельствовала о тяжелых переживаниях, которые она переносила стойко.

При встрече с матерью героя у Кокшунова что-то ворохнулось в душе. Он почувствовал родственную незримую связь с простой, как сама жизнь, калмычкой. Их общность – и секретаря обкома, и рядовой колхозницы – заключалась в национальном характере, в великодушии и готовности принять на себя заботы о близких. У Кокшунова городской дом, помимо пятерых собственных детей, был полон бедных родственников, которых он считал своим долгом содержать и выводить в люди.

– Ну как поживаем? – спросил он степенно.

– Ничего, хорошо поживаем, – в тон ему отвечала женщина.

– Продукты, топливо?

– Спасибо, все есть. Немец корову угнал, вернулись наши– и корову вернули. Муки колхоз выписал... – перечисляла Булгун Сариевна. – Много ли нам с сыном надо?

Эта женщина умеет терпеть, старые калмычки вообще скромны и терпеливы. Вслух он произнес бодрым голосом:

– Правильно, мать. Была бы мука, да нашелся бы жир, занялабы казан и испекла бы боорцыг.

В это время дверь в землянку распахнулась, и вошел парень лет пятнадцати. Он вежливо поздоровался с гостем и поставил на лавку ведро с водой. Вышел и вскоре вновь вернулся с охапкой кизяков, стал ловко и молча растапливать печь.

– Мой помощник Бадма, – ласково сказала Булгун Сариевна. – Самый младший сын всегда остается с матерью...

– Что слышно об остальных? – осторожно спросил секретарь обкома. – Писем давно не было?

– Воюют, – коротко ответила мать и задумалась.

Она ждала писем от старшего Очира. Необученный степной новобранец, он попал в самое пекло оборонительных боев. Он был тяжело ранен, лежал в госпитале, приезжал на побывку домой. Потом его направили на учебу, в танковое училище, по окончании которого Очир продолжал воевать – далеко, где-то на Западном фронте.

Ничего, утешала себя мать, хотя искалечен, но остался жив, слава богу. За племянника Эренцена Бадмаева она не так боялась.

По ее наивным понятиям грамотному человеку на фронте легче уцелеть. А Эренцен был грамотным: до войны работал в сельсовете, а затем и в райкоме партии инструктором. Его первым призвали в армию, еще в тридцать девятом году. По окончании военно-политического училища направили на фронт политработником.

Вот средний Эрдни, не уберег себя. По возрасту, он мог бы еще оставаться дома, но не утерпел – такой характер. Поскольку старшие братья воюют, он тоже писал заявления в военкомат, мечтал поскорее встать в строй защитников Родины. Мать знала, что его не удержать. Выросший без отца, без опоры, он с юных лет привык принимать на себя основную тяжесть забот. Не окончив школы, пошел работать в тракторную бригаду, чтобы самому содержать себя и помогать матери воспитывать младшего братишку Бадму. Среди сверстников, колхозных парней, Эрдни Деликов выделялся высокой сознательностью и активностью. Стал секретарем комсомольской организации, селькором районной газеты. В те предгрозовые годы люди жили предчувствием неизбежной войны. Сознательно готовя себя к защите Родины, Эрдни сдал нормы на значок ГТО и с нетерпением ждал приписки в военкомате. Характер будущего героя, его высокое предназначение к подвигу угадываются в заметке, опубликованной 2 февраля 1941 года (заметьте – еще до начала войны!) в газете «Коммунист»:

«С огромной радостью ждал я день приписки в ряды рабоче-крестьянской Красной Армии... И вот настал мой желанный день. Теперь я допризывник... Теперь моя первостепенная задача: ко дню призыва иметь 3-4 оборонных значка, быть смелым, физически закаленным, дисциплинированным допризывником на производстве, в колхозе, а затем с честью оправдать почетное звание воина...»

В искренности простых слов люди убедились 18 месяцев спустя, когда молодой боец из Калмыкии, обвязав себя связкой противотанковых гранат, бесстрашно бросился под гусеницы фашистского чудовища. Потому что он так был воспитан. Потому что еще в 30-е годы молодежь с задором и беззаветной преданностью распевала «Если завтра война...» и «Когда страна прикажет быть героем...».

Булгун Сариевна вспоминает, что с началом войны Эрдни на глазах повзрослел, стал еще беспокойней и деятельней. Колхозные комсомольцы собирали теплые вещи для армии. Он унес из дома тулуп, валенки, ватные брюки, пуховую вязанку. За единственный на всю семью тулуп мать попыталась было вступиться:

– В чем сам ходить будешь?

– Ох, мама, зачем цепляться за барахло, когда на карту поставлена вся наша жизнь? Пусть эти вещи или чьи-нибудь другие на фронте попадут моим братьям Очиру и Эренцену и послужат им.

Сам он ушел на призывной пункт в телогрейке. Так и сфотографировался на документ. Иных фотографий, даже коллективных школьных, в семье не осталось... Когда в Малодербетовском улусе начала формироваться 110-я Отдельная Калмыцкая кавалерийская дивизия, Эрдни Деликов решил, что его час настал. Снаряжали парня в поход всем колхозом, подарили ему лучшую скаковую лошадь по кличке Дочка.

Секретарь обкома окинул оценивающим взглядом убогое, но опрятное хозяйство солдатской матери. Пока семья по-прежнему живет в землянке, поставленной руками покойного хозяина Тельджи Деликова. Ничего, перезимуют как-нибудь. Но с весны надо обязательно начинать строительство нового дома. Он так и пометил в своем блокноте в дополнение к пунктам, принятым специальным постановлением Совета Народных Комиссаров.

– Держитесь, Булгун Сариевна. Правительство республики вас не оставит. Кому, как не матери первого Героя Советского Союза, мы обязаны помогать?

– Спасибо, ничего мне, старухе, не надо. Молюсь только ободном: чтобы остальные вернулись живыми.

...Откуда им было знать, – и секретарю обкома, и простой крестьянке, – что ожидает их завтра?! Какими тайными письменами (то есть бериевскими указами) начертана их дальнейшая судьба? Мог ли кто предвидеть, что через пару дней эту кроткую достойную женщину вместе с меньшим сыном погрузят в товарный вагон и повезут в далекую, неведомую Сибирь? И не помогут никакие слезы и никакие заслуги сына-героя перед Родиной. Могла ли она думать, что не на войне, а в ссылке погибнет семнадцатилетний Бадма? Так случилось, что спасая колхозных коров, которые разбрелись по берегу, он упал в студеную воду, простудился и умер от воспаления легких аккурат в День Победы.

А племянник Булгун Сариевны и, следовательно, двоюродный брат Эрдни Деликова, Эренцен Лиджиевич Бадмаев с победой вернется с двух фронтов, где воевал против немцев и японцев. Вернется не на родину, а тоже в сибирскую ссылку. Лишь спустя 45 лет после войны ему будет вручена заслуженная награда – Золотая Звезда Героя Советского Союза. В одной семье выросло два богатыря...

Но так уж устроен мир, что будущее сокрыто от человека. Оно, как степная дорога, ведет в бесконечную неведомую даль.
***
Под ровное гудение мотора Кокшунов размышляет. Какие люди! Терпеливые, стойкие, мужественные. После жуткого урагана они снова поднимаются с земли, и снова теплится жизнь в глухих хотонах. Крепнет вера, что с таким народом мы одолеем врага. Будет еще на нашей улице праздник!

Размышления Кокшунова прервались внезапной остановкой. Машина завязла в густой грязи. Шофер чертыхнулся, сделал несколько судорожных рывков вперед – назад.

– Ну, все, влипли. Так я и знал, что мы здесь застрянем, – сказал Алексей Иванович.

Кокшунов узнал местность. То была широко известная балка Аршань Зельмень. Еще в годы пятилеток здесь методом народной стройки соорудили мощную плотину – гордость степняков. На орошаемых землях разбили огороды два колхоза, которые в достатке снабжали овощами жителей ближайших сел. Отступая, фашисты взорвали плотину с ее мостами и каналами. Сделано не без умысла. Разрушение перерезало главную стратегическую дорогу от Сталинграда на юг, к Элисте. Теперь на месте заповедного оазиса раскинулась обширная болотистая низина. Ни пройти, ни проехать.

Алексей Иванович, не глуша мотора, выскочил из машины и побежал в сторону прибрежных камышей. Маленьким острым топориком, который всегда был при нем, он нарубил прошлогодние сухие стебли и бросил охапку под передние колеса. Кокшунов понял прием бывалого водителя и стал ему помогать. Несколько раз толкали газик сзади. Вымазались в илистой грязи. Наконец выскочили с топкого места. Облегченно вздохнули. Алексей Иванович ладонью вытер пот с лица.

– На сей раз пронесло.

Кокшунов, до тех пор мирно покачивавшийся и подремывавший на переднем сиденье, решил про себя, что теперь надо следить за дорогой в оба. Начинались отроги Ергеней с большими покатыми холмами, бесконечными спусками и подъемами, балками и озерцами. Недаром эти места называют краем голубых озер. Иногда мелькает, как поется в грустной и протяжной песне, «одинокое дерево у брода» – след давнишней кочевой стоянки.

Кокшунову не до красот природы. Необычная в здешних пустынных местах картина предстала перед взором путников. По гребню хамура на фоне угасающего заката четкой цепочкой, словно караван верблюдов, двигалась колонна машин. Но, в отличие от мирных домашних животных, машины поражали четкостью геометрических форм и тяжеловесностью. То были «студебеккеры», мощные американские военные грузовики, поставляемые в нашу страну по союзническому договору. Кокшунову уже приходилось видеть эти машины при освобождении Элисты. Они пришли и ушли вместе с войсками 28-й армии примерно год тому назад. А эти, откуда взялись? Томили смутные подозрения. Скорее всего, со стороны Котельникова. Только вот куда и зачем направляются грозные воинские машины по истерзанной калмыцкой земле? Сверху грузовики покрыты брезентом, и неизвестно, что там внутри.

Между тем колонна не спеша приблизилась. Шофер, Алексей Иванович, хотел побыстрее проскочить очередную балку. Но, не сумев набрать нужной для подъема скорости, обкомовский газик по размытому склону медленно сполз назад, на дно балки. Снова сели! Шофер нервно двигал рычагами. Машина буксовала на месте, пока не заглох мотор. Она застыла в нелепом развороте, преградив путь колонне. Наверху загудели. Освободи, дескать, дорогу. Алексей Иванович, всегда находчивый и ловкий, при видемеханизированной мощной колонны впал в замешательство. Он сидел бледный и не выпускал из рук баранку.

Головная военная машина, подъехав к краю балки, остановилась. Из кабины, в которой остался шофер, выскочили двое солдат с автоматами за плечами. Из своей машины они вытащили длинный трос, показав знаками шоферу Кокшунова, что хотят ему помочь. Они бросили вниз один конец троса, а другой зацепили за крюк на бампере своей машины. Водитель военного грузовика дал задний ход. Трос натянулся. Газик легко скользил на буксире. Словно мышь, он по крутому склону выскочил из балки наверх, остановился.

Алексей Иванович, еще не веря благополучной развязке, радостно крикнул вслед молчаливым солдатам.

– Спасибо! – и широко улыбнулся.

На него уже никто не обращал внимания. Солдаты забросили тяжелый трос в кузов, шумно захлопнули дверцу широкой кабины «студебеккера». Головная тронулась, а вслед за ней пришла в движение вся колонна. Вездеходные машины спокойно и без задержки, соблюдая положенный интервал, шли по тому коварному месту, где только что беспомощно буксовал газик.

Обкомовская машина, заляпанная липкой грязьюстояла на обочине дороги, словно пустой спичечный коробок. Растерянные, сконфуженные спутники смотрели вслед удаляющейся колонне. Откуда, куда и зачем они едут – тайна. У военных узнать ничего невозможно. Хоть и спросишь у них, толкового ответа не получишь. Подумав так, Кокшунов на правах старшего попытался объяснить ситуацию, успокоить себя и водителя.

– Пограничники, наверное. Солдаты наших внутренних войск.

Оно и понятно: ведь совсем недавно в этих краях проходилвоенный рубеж.

Впереди открылся темный массив степного поселка. Кетченеры– улусный центр. На въезде их остановили два солдата с автоматами.

– Военный патруль, ваши документы! Оглядев людей в машине, разрешили:

– Можете ехать.

Должной почтительности, которая возникает при встрече с секретарем обкома, в их голосе не чувствовалось.

Въехав в поселок, они снова повстречали множество уже виденных сегодня машин одинаковой марки. По-особому отмежевавшись от жилья местного населения, они расположились на постой единым компактным и организованным лагерем. Из-под большого походного казана, в котором варилась еда, поднимался дым. Солдаты мыли руки, поливая друг другу из кружек. Некоторые уже распаковали рюкзаки с провизией и расположились на ужин кто как смог: на капоте машины, а то и прямо на земле, разостлав плащ-палатки. Видать, большой путь проделали. Серьезный, засекреченный поход...

В глубоких сумерках газик въезжает в село Троицкое. Кокшунов и его спутники с облегчением перевели дух. Вот он, дом, рукой подать. Но даже и здесь они не миновали встречи с военным патрулем.

Алексей Иванович, давно уже овладевший собой за привычной баранкой, сказал с видом знатока:

– Таков порядок. Там, где расположены войска, обязательно есть военный патруль.

– Откуда бы им взяться? – буркнул Кокшунов.

Окончательно стемнело, когда машина приблизилась к окраине Элисты. Но даже и в темноте было видно, как зловеще чернели разбитые окна домов. Грозный признак войны. Некогда приветливые белые мазанки казались черепами с пустыми глазницами. Мокрая земля начинала подмерзать. Уже схватился узор от множества автомобильных шин.

Путников уже не удивляло, что и здесь, на пороге дома, их остановил военный патруль. Когда, наконец, добрались до центра, прежде всего, бросились в глаза мрачные «студебеккеры». Они сгрудились возле полуразрушенных больших домов, внутри большого проема, образовавшегося на первом этаже Дома Советов, на месте актового зала. Казалось, чудовища дремлют. Между ними серыми тенями бродили солдаты.

Зачем их столько нагнали? Дезертиров, что ли, ловят? Можно подумать, отступает армия... Кокшунов терялся в догадках. К радости возвращения примешалось неосознанное чувство тревоги. Мысли спутались в голове. Этот сильный здоровый мужчина почувствовал, как в груди у него захолонуло.

На улицах города темно. На окнах по требованию военного времени – светомаскировка. Но шофер хорошо знал наезженную дорогу. Проехав несколько сот метров по центральной улице, он круто свернул в темный двор большого многоквартирного дома, остановился у крайнего подъезда. По порядку довоенного строительства и ввода в строй дом называли «шестым». Кокшуновы жили здесь сравнительно недавно после переезда из Башанты. Это была их первая настоящая городская квартира.
3
Есин Эренценович – сын бурного переменчивого времени. Типичный выдвиженец, прошедший путь от рядового до руководящего работникаучившийся по ходу дела и сильный скорее не в теории, а в практике. Уроженец Западного улуса, он там рос и работал, никогда не думая, что ему доведется выбраться в республиканский центр, стать одним из первых лиц. Как говорится, где родился, там и пригодился. Начиная с 30-х годов, с периода коллективизации, он работал председателем колхоза «Пролетарская победа», директором Сладковской МТС и, наконец, первым секретарем улускома партии. Хорошо, вдумчиво руководил улусом коренной житель здешних мест, потому что знал природные условия, разбирался в хозяйстве и вобрал в себя заботы и чаянья простых людей. По натуре он был человек бесхитростной, чистой души.

Большие перемены в судьбе Кокшунова начались после того, как его избрали делегатом на XVIII съезд ВКП(б). Высокая честь. Всего трое посланцев от маленькой степной республики направляются в Москву: ответственный секретарь обкома партии П. В. Лаврентьев, передовой чабан и он, простой районщик. Лаврентьев прибыл в Калмыкию сравнительно недавно. Типичный партийный деятель, он при каждом новом назначении должен осваиваться на новом месте. Лаврентьев внимательно присматривался к людям. Практики из глубинки, подобные Есину Кокшунову, служат для него надежной опорой и советчиками.

В Москве троица из Калмыкии затерялась среди других более многочисленных делегаций. Коммунисты Ленинграда прислали насъезд пятнадцать своих представителей. Правда, среди них нет делегатов от предыдущего семнадцатого съезда. Злодейское убийство Кирова спутало карты в аппаратной закрытой игре. Опытный функционер Лаврентьев держится с осторожностью. По ходу дела объясняет степнякам, что к чему. Их задача – слушать и голосовать.

Долгие часы заседаний уходят на обсуждение списков и кандидатур. Наметили состав будущего ЦК. Основная масса делегатов сидит, молча, слушает вождей. Поднимают руки. Перешли к утверждению численного состава ревизионной комиссии. По-прежнему все идет гладко, делегаты, молча, соглашаются. Наконец, переходят к обсуждению персонального состава кандидатур. Вдруг встает Кокшунов и предлагает ввести в состав Ревкомиссии ответственного секретаря Калмыцкого обкома партии товарища Лавреньева.

Впоследствии Лаврентьев рассказывал:

Я так и обомлел. Вокруг сидят прославленные маршалы и командиры, наркомы и академики, выдающиеся деятели и разные крупные чины, а какой-то никому неизвестный районщик из калмыцкой глубинки деловито, смело и напористо, хотя и довольно сбивчиво от волнения, развивает свою аргументацию в пользу так, же мало кому известного Лаврентьева. Дескать, он у нас хоть и недавно работает, но уже сработался с людьми и успел сделать то-то и то-то!

Председательствующий на заседании Маленков наклонился к Сталину: видимо, советовался, как быть в этой неожиданной ситуации. Сталин согласно кивнул головой, и Маленков поставил вопрос на голосование. Избрали «единогласно». Так я нежданно-негаданно, благодаря смелой инициативе Кокшунова, стал членом Центральной Ревизионной Комиссии, и оставался до следующего съезда, то есть до 1952 года. Когда я спросил Кокшунова, как это он решился на такую нерегламентированную выходку, в ответ услышал совершенно обезоруживающее: «Я не ради вас старался. Гляжу, другие организации одни в ЦК представлены, другие – в Ревкомиссии, третьи – тут и там. А наша калмыцкая нигде. Вот я решил исправить.»Смелое рассуждение. Прямодушная смелость, честность и решительность очень помогали Кокшунову во всех его начинаниях. Он пользовался авторитетом у тружеников села. Вскоре мы выдвинули Кокшунова на пост второго секретаря обкома и поручили ему ведать вопросами сельского хозяйства.

Есин сказал жене Прасковье Бадмаевне, не то удивляясь неожиданной перемене судьбы, не то оправдываясь:

– А знаешь, Параня, нам придется переезжать в Элисту.

– Ой-е-е, куда с таким «колхозом»! В городе найдется ли такой просторный дом, чтобы всех вместить?

– В городе многие живут в коммунальных квартирах. Там женщины воду не носят, печки не топят. Водопровод, отопление, освещение – все казенное. Вот увидишь, тебе станет легче, – объяснял Кокшунов. Он бережно обнял жену за располневшую талию. Прасковья Бадмаевна была на сносях: она ждала четвертого ребенка. Семейный совет состоялся в апреле, а в мае тридцать девятого, уже на новом месте, родилась дочка Клара. Девочка, опять девочка – вопреки страстной мечте супругов о сыне.

Дочери в семье Кокшуновых поднимались «лесенкой», друг за другом, с небольшими интервалами. Самая старшая Лиза отличалась самостоятельным характером, и к моменту переезда она уже помогала матери присматривать за младшими детьми. Следом шла Нина. «Третьим обязательно должен быть мальчик,» – предсказывали родные и друзья. Но тридцать седьмой год снова подарил супругам девочку Майю. Мать прозвала ее «ворожеей». А друзья не унимались: «Плохо стараешься, Есин. Бракодельствуешь. Вот обяжем вас в порядке партийной дисциплины рожать до тех пор, пока не появится наследник».

Есин Эренценович утешил себя тем, что четвертой девочке дали имя в честь деятельницы международного революционного движения Клары Цеткин. В ту пору она как раз приезжала в Советский Союз. А мальчика, если появится, загадали Кокшуновы назвать Валерием, по имени знаменитого летчика Валерия Чкалова. (Забегая вперед, скажу, что страстная мечта о сыне по времени не уложилась в жесткие рамки крутой эпохи. Валерий родится уже в Сибири и проживет недолго. Война и ссылка – неподходящие обстоятельства для расширения семьи.)

Как бы то ни было, а Есин Эренценович всей душой любил свой шумный «колхоз». Кроме собственных дочерей, с ними ещежили на правах членов семьи Женя, родная сестра Кокшунова, и хромоножка Саня, сестра жены.Таков неписаный родовой калмыцкий закон: удочерять и усыновлять осиротевших родственников, воспитывать их и выводить в люди. Глава семьи ничуть не тяготился своим «колхозом», он любил шум и смех вокруг себя и, бывало, сам затевал с ними песни и танцы:

А ну-ка, девушки, а ну, красавицы,

Пускай поет о нас страна...


Дети подхватывали восторженно-звонкими голосами:
А ну-ка, девочки...

Прасковья Бадмаевна, в прошлом учительница начальных классов, со свойственной ей педагогической строгостью пыталась утихомирить расшалившихся детей.

– Тише, тише, соседей не потревожьте! – говорила она.

– Ну что ты, право, Параня, – возражал муж. – Ведь соседитакие же люди. Ничто человеческое им не чуждо...

– Не скажи. У нас четверо детей, а у соседей только один. Онилюбят тишину.

Соседями Кокшуновых по подъезду, дверь в дверь на одной лестничной площадке, до недавнего времени была семья первого секретаря обкома партии Лаврентьева. После внезапной смены руководителя ведомственную квартиру занял тот, кто заступил на его место. Новый сосед Ликомидов – пока что кот в мешке, Кокшунов еще не знает, чего от него ожидать. Зато в собственном доме удалось сохранить теплую и дружелюбную атмосферу предвоенных лет, когда в жизни супругов было столько хорошего.

Прасковья Бадмаевна благодаря своей изначальной образованности быстро вошла в роль жены ответработника. Она подружилась с соседкой Ниной Федоровной Лаврентьевой. Они были ровесницы, а национальные различия им ничуть не мешали. Прасковья Бадмаевна еще со времени своего учительства свободно общалась и на родном, и на русском языках. Мать четверых детей, она все еще была хороша собой. Молодая, крепкая, аккуратная, словно яблочко сорта ранет-шафран. Округлое миловидное лицо. На щеках смуглый румянец. Темные волнистые волосы заплетены в косы. В шкафу бережно хранилось белое «курортное» платье и туфли на ремешках –для выхода.

Нина Федоровна в противоположность ей светлая и хрупкая. Русые волосы расчесаны на прямой пробор и собраны на затылке. Светлые глаза смотрят мягко. Она трясется над единственным сыном Игорьком, но не обходит вниманием и соседских детей, шумных и жизнерадостных калмычат.

Обе женщины посещали политзанятия, которые проводились специально для домохозяек-жен руководящего состава. Там им разъясняли международное положение, основы партийной этики и культуры поведения, учили их домоводству. Впрочем, и без натаскивания они хорошо знали свой первейший долг: создавать ответственным мужьям условия и так воспитывать детей, чтобы никто дурного слова о них не мог сказать. Дети начальства должны быть примерными. Женщины следили за играми во дворе, сами ходили с ними в кино и на детские утренники, навещали их в пионерском лагере. Казалось, водой не разольешь жен первого и второго.

Свои контакты установились и между детьми подъезда. Игорек по возрасту был ближе к Майечке. Во дворе их даже дразнили «жених и невеста», но это просто так, несерьезно. Неизбежные детские дразнилки и прозвища. Нина Федоровна разрешала сыну приводить подружку домой, она угощала ее сладостями, показывала всякие интересные вещи, которые почему-то всегда водятся в чужом доме. Они даже сфотографировались в обнимку на память, ласковая русая тетя и круглолицая крепенькая девочка-калмычка.

Но Прасковья Бадмаевна не особенно спокойна за Майю. Уж больно она живая и говорливая. Любит петь, и мать по своим загадочным соображениям останавливает «ворожею»:

– Не пой слишком громко. Иначе счастье спугнешь.

Зато младшенькой Кларе ни в чем запрета нет. Пятилетняя девочка, подражая старшим, крутится перед зеркалом, ей так хочется,скорее вырасти большой и красивой. Она мурлычет излюбленную мелодию военных лет: «Синенький скромный платочек...»

В лихую годину требования Прасковьи Бадмаевны к детям особенно возросли. Она не балует их, учит мириться с нехватками и строго предупреждает: «Не берите, не просите ничего у соседских детей. Если их мамы захотят вас угостить, отвечайте, что выуже кушали. А главное – поменьше болтайте, куда папа поехал, кто приходил, о чем говорил».

– Ну что ты, право, Параня. Зачем такие строгости? – пытался возражать Кокшунов. – Ведь они же совсем дети!

– По воспитанности детей судят о родителях! Время, сам знаешь какое.

«Ох, – с досадой думал Кокшунов, – здорово настропалили мою милую женушку на политзанятиях. Сама такая певунья и плясунья, она теперь только и твердит о бдительности и осторожности».

... «Милые мои, родные, как же я соскучился о вас. Такая трудная командировка и такой загадочный экстренный вызов!» Размышляя подобным образом, Кокшунов медленно поднимался в темноте на второй этаж по широкой лестнице, где каждая ступенька, каждый поворот ему знакомы. За дверью соседей глухо и темно. В его собственной квартире, напротив, чувствуется дыхание жизни. Едва он переступил порог, как знакомая атмосфера окутала его. Здесь смешалось все: и сладкий неповторимый запах детства, и строгая канцелярская бумажная пыль кабинета, и волнующая, еще не увядшая Паранина прелесть, которую за неимением парфюмерных средств она усердно поддерживает настоями степных трав, и аппетитный запах кухни. В любую пору, при любой нужде дома его всегда ждет готовый обед. Параня свое дело знает.

Кокшунов устало и радостно перевел дух. Не сходя с коврика возле двери, он скинул заляпанные грязью сапоги. Повесил на вешалку с краю пропахший бензином полушубок. И тотчас двери в детскую комнату распахнулись, навстречу высыпала взлохмаченная полуодетая ватага. Оказывается, девочки не спали, ждали приезда отца. Они наперебой задавали вопросы, выкладывали свои нехитрые ребячьи новости. Кларочка уже прильнула к коленям Кокшунова.

– Папочка, я на елке буду зайчиком!

Она присела, поставила пальчики выше ушей и пропела:
Бедный зайка прыгает

Возле голых сосен...


– Папочка, вы в степи зайчика видели?

– Видел, – степенно ответил Кокшунов. – Он нам дорогу перебежал.

– А лисичку?

– И лисичку видел. Она мела рыжим хвостом.

Клара в восторге захлопала в ладоши и снова запрыгала, изображая зайца. Входила в будущую роль. Майя, напротив, выглядела хмурой и вялой. С отъездом Лаврентьевых она потеряла напарника в играх.

Из детской выглянула сестра Женя, студентка.

– Отец устал, что вы повисли на нем? – ворчливо сказала она. – Ну-ка, марш все спать!

– А-а, и ты здесь? Досрочно сдала сессию?

Женя училась на историческом факультете Астраханского пединститута. На каникулы приезжала в семью старшего брата, как к себе домой. Однако сейчас было рано.

– Нет, я просто случайно услышала, что в Элисте неспокойно.Я примчалась узнать, что у вас здесь происходит.

Прасковья Бадмаевна, проходя из кухни в зал, зыркнула на «Женю строгим взглядом, и та мгновенно осеклась.

– У нас все спокойно, – четко и степенно произнес Кокшунов. – Я проехал республику с севера на юг. Всюду видел, как люди трудятся, восстанавливают хозяйство.

Сказал, чтобы, по обыкновению, пресечь в семье всякие уличные слухи. Тайная тень необъяснимой тревоги снова сжала сердце, как давеча при виде множества военных машин. Но он еще не сознавал, не связывал воедино свои разрозненные впечатления.

Прасковья Бадмаевна, немного взволнованная, с посеревшим лицом, без лишних предисловий объявила мужу:

– Тебе чего-то звонил ЭренженСангаев. И НальджиГаряевтоже звонил.

Кокшунов быстро прошел в зал, где на письменном столе по конторскому образцу стоял телефон. Разговоров по ВЧ никто из домашних не должен слушать.

Первым делом Кокшунов позвонил Сангаеву, своему коллеге и товарищу по работе в партийных органах. Нарочито бодрым голосом он сказал в телефонную трубку:

– Все здравствуйте! Только что вернулся. Какие новости?

– Завтра утром состоится бюро, – сообщил Сангаево самомважном. Сделав небольшую паузу, счел нужным пояснить: – Первый не сказал, какой вопрос будет рассматриваться. Говорят, будет выступать генерал, прибывший «сверху». Что он скажет – неизвестно. Прибыло много солдат на машинах. Этот генерал еще утром встречался с нашим первым и с начальником четырех букв. (Так калмыки иносказательно называли НКВД.) Однако узнал я об этом не от него самого, а от рядовых аппаратчиков.

В голосе Сангаева нарастало раздражение. В лице Кокшунова он как бы загодя пытался найти союзника и настроить его на свой лад.

– Представляешь, я спрашиваю у первого человека в республике, кто и зачем к нам прибыл, а он, болван, твою мать... мелетвокруг да около, а вразумительного ответа не дает. Нет, меня этопросто возмущает. Или он с нами, членами бюро, совсем не считается?!

Кокшунов попытался успокоить заводного товарища. Он сказал примирительным голосом:

– Завтра все станет ясно. Не переживай так, Эренжен.

– Нет, странная картина получается. Как-никак, я тоже один из секретарей обкома, хотя и не первый. И мне, секретарю, непонятно, что же происходит в моей республике, в самом аппарате, что это такое?

Немного помедлив, Сангаев сказал в трубку приглушенным голосом:

– Разносится невероятный, гнусный слух от базарных баб, будтобы...

Сангаев снова запнулся и тяжело вздохнул. Кокшунов почувствовал его смятение. Сангаев недовольным голосом продолжал выкладывать факты:

– Командир прибывшего войска остановился у нас по-соседству...

«Это значит, на квартире заместителя начальника НКВД Ивана Сергеева», – сообразил Кокшунов.

– Они всю ночь пьянствовали со своими помощниками. И сейчас, слышу, еще сидят. Имя прибывшего генерала наш первый наверняка знает. Но мне почему-то не говорит.

Нелепый получался разговор – с намеками, недомолвками. Да и можно ли целиком доверять телефонной трубке?

– Послушай, Эренжен, приходи-ка ты ко мне, – сказал Кокшунов решительно.

– Э-э, дорогой, разве ты не знаешь, что ночью без дела болтаться нельзя? Начальник четырех букв строго-настрого наказал, – парировал Сангаев. – Серьезно, на улицах военный патруль.

Кокшунов растерянно замолчал.

– Ну, в таком случае спокойной ночи. Утро вечера мудренее.

Не успел он положить трубку, как телефон зазвонил снова.

– Слушаю. А, здравствуйте, Нальджи Лиджиевич! Только что приехал. Побывал в трех освобожденных улусах. Заехал в родное село Героя Советского Союза Эрдни Деликова. Беседовал с его матерью. Второй сын у нее, оказывается, тоже воюет, был ранен, а старушка по этому поводу не очень расстраивается. Даже рада, что живой остался. Вообще удивительно стойко держится или умеет скрывать свои переживания. Да, скорее всего так: умеет держаться...

– Ну, об этом после, – нетерпеливо прервал Кокшунова Гаряев. – Сейчас меня больше волнуют здешние дела. Тебе что-нибудь слышно? Что-нибудь понятно?

Председатель Совнаркома Гаряев говорил напористо, озабоченным тоном. Если горячность Сангаева вполне объяснима его характером, то Гаряев – человек солидный, уравновешенный, и прежде поведение его всегда соответствовало высокой должности.

– Говорил по телефону с Эренженом Сангаевым. Ничего определенного он сообщить не может. Говорит, что в Элисту приехалкакой-то важный генерал, он встречался и с первым, и с начальником четырех букв, но все это держат в секрете. Похоже, Эренжен очень разобижен, что его не посвящают в серьезное дело.

– Да, так оно и есть. Я тоже понаслышке знаю о приезде генерала, жду, когда первый нас официально уведомит. Вместо него позвонил помощник и сообщил, что завтра состоится бюро. Вот тогда и узнаем, что за особо важные секреты готовит генерал.

Разговор с Председателем Совнаркома Гаряевым поверг Кокшунова в еще большее недоумение. И тут же родилась неожиданно простая и смелая мысль: а позвоню-ка я первому сам! Почему бы и нет? Если бы сейчас на месте Ликомидова оставался Лавреньев, то Кокшунов, не задумываясь, так бы и поступил. Между первым и вторым всегда существовали отношения взаимного доверия. С новым приходится соблюдать субординацию. В оправдание своего порыва Кокшунов выстраивал логический ряд доводов: «В самом деле, я только что вернулся из командировки. Должен же я доложить первому о своем возвращении. Даже неудобно как-то: приехать и молчать. Все считают меня исполнительным работником...»

Кокшунов решительно поднял трубку, назвал знакомый номер и даже, как ему показалось, услышал свой звонок в соседней квартире.

– Александр Федорович, здравствуйте! Вернулся только что...

– Здравствуй, здравствуй. Чего ты хотел? – спросил тот странно, пьяненьким голосом.

Вопрос прозвучал столь неожиданно и резко, словно ни в чем не повинному человеку дали в зубы.

– Как обычно, по возвращении из командировки я хотел сообщить вам...

– Завтра, завтра... – небрежно сказал первый, дав понять, что разговор окончен, и положил трубку.

С чувством человека, ни за что получившего оплеуху, Кокшунов молча застыл у телефона. Он ссутулился за письменным столом, втянул в плечи бритую голову. Силы покинули его, грузное тело ослабело. В голове шумело, мысли туманились. Сердце противно подрагивало. Он не мог объяснить самому себе, что же с ним происходит, что вообще творится вокруг. Почему первый, который всегда делал вид, что доброжелательно к нему относится, сейчас вдруг оттолкнул. Сангаев и Гаряев тоже почуяли что-то неладное в отношении себя, оттого и встревожены.

Странное оцепенение овладело Кокшуновым. Он устал с дороги, но спать не хотелось. Он проголодался, но кусок не полез бы ему сейчас в горло. Между тем Прасковья Бадмаевна на кухне привычно собирала мужу на стол. Дети затихли в своей комнате.

– Кушать готово, – сказала жена и остановилась в дверях.

– Ладно, я сейчас приду, – ответил Кокшунов, прошел из кабинета в ванную и долго плескал себе в лицо холодной водой. Прасковья Бадмаевна внимательно посмотрела на него. Что-то вид у тебя неважный. Не заболел ли ты?

– Я здоров, не беспокойся, – ответил муж и автоматически принялся за еду. Он даже не обратил внимания, что именно она приготовила на скорую руку.

Кокшунов молча орудовал ложкой, избегая пытливого взгляда жены. Нельзя показывать ей вида, что он чем-то встревожен. О том, что происходит на работе – в обкоме партии, он никогда не говорил дома. Потому что крепкое хранение партийной и государственной тайны считал непреложным правилом.