Книга посвящается Кристоферу Марли, поистине достойному этого Введение Только здравый смысл - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Книга посвящается Кристоферу Марли, поистине достойному этого Введение Только здравый - страница №1/13

Герберт Уэллс

Необходима осторожность
Герберт Уэллс

НЕОБХОДИМА ОСТОРОЖНОСТЬ
Книга посвящается Кристоферу Марли, поистине достойному этого
Введение Только здравый смысл
– Что такое иде еи? – спросил м р Эдвард Альберт Тьюлер. – Какой в них толк? Что толку от них тебе?

Молодой Тьюлер не мог ответить.

– Эти вот книги… – продолжал Тьюлер старший. – Тебе незачем их читать. Ты только портишь себе глаза, особенно при теперешней экономии электричества и всего прочего. А что они тебе дают? – Он остановился, прежде чем самому презрительно ответить на этот вопрос. – Иде еи…

– Во мне вот есть толк, – продолжал м р Тьюлер, подавляя строптивое молчание своего детища. – А почему? Потому что я старался держаться подальше от всяких идей. Я шел своим путем. Чего жизнь требует от человека – так это характера. А какой может быть у него характер, если он вожжается с идеями? Понимаешь? Я спрашиваю: есть во мне толк?

– Ты получил Большой Крест, – ответил молодой Тьюлер. – Мы гордимся тобой.

– Очень хорошо, – заметил м р Тьюлер, давая понять, что тема исчерпана.

Но на этом разговор не кончился.

– А все таки… – произнес молодой Тьюлер.

– Да? – встрепенулся отец.

– Все таки… Нельзя отставать от времени. Все меняется.

– Человеческая природа неизменна. Существуют вечные истины. Генри. Ты слышал о них?

– Да а. Я знаю. Но все, о чем теперь толкуют… Насчет уничтожения расстояний, запрещения воздушной войны, устройства мира, так сказать, на федеральных началах. Если мы не прикончим войну, война прикончит нас. И все такое…

– Болтовня, – подхватил отец. – Фразы!

– Знаешь, – продолжал сын, – я читал книгу.

– Опять свое?

– Нет, он говорит, что пишет не об иде е ях. Его интересуют факты. Он сам это говорит. Все равно, как нас с тобой.

– Факты? Что же это за необыкновенные факты такие? В книге!

– Сейчас скажу. Он говорит, что после всех этих изобретений и открытий жизнь теперь непохожа на ту, что была прежде. От нас теперь куда угодно рукой подать. У нас мощь, какой никогда не было, – весь мир можно разнести в щепки. Вот, по его словам, мы и разносим мир в щепки. И еще он говорит, что как ни трудно, как ни неприятно, а по старому жить нельзя. Нам придется похлопотать. Он говорит, что война будет длиться вечно, если мы не изменим многого…

– Послушай, Генри. Кто вбил тебе в голову все эти идеи? Потому что это ведь идеи, что ты там ни говори. Кто, я спрашиваю? Какой то человек, написавший книгу? Так? Какой то профессор, журналист или что нибудь в этом роде? Какой то умник разумник, который на самом деле ничего не стоит? Обрадовался случаю заработать сотню фунтов, написав книгу, которая только смущает народ, и не желает думать о том, что из этого получится. А теперь давай ка разберемся по существу. С одной стороны, у нас будет он. Скажем, вот здесь. А с другой стороны – люди дела, тысячи таких, которые понимают. Тут и наш великий Руководитель. Ведь он то уж все понимает, Генри. И не тебе и твоим сочинителям критиковать его и рассуждать о нем. Тут все, кто обладает опытом управления, люди постарше тебя, поумней тебя, подготовленные к тому, чтобы разбираться во всех этих вещах. Тут деловые люди, ворочающие большими делами – такими делами, о которых ты никакого представления не имеешь. Они понимают что нибудь? Как, по твоему? Вот у тебя всякие идеи насчет Индии. Но разве ты был когда нибудь в Индии, Генри? А они были. У тебя какие то там соображения насчет Японии. Но что ты знаешь о Японии? А они все насквозь знают, у них самая полная информация, у них наука, они усвоили все, что преподают в университете, не говоря уже об их опыте. И вот появляется какой то… какой то безответственный писака со своими идеями… Я сказал: безответственный писака – и повторяю: безответственный, со своими грошовыми идейками, спорит, настаивает. Он, мол, один знает, что к чему, а все кругом неправы. И вскружил тебе голову.

– Но все таки в мире не очень то благополучно… Все идет вкривь и вкось… И не похоже, что само уладится. Разве не так?

– Все в порядке – насколько возможно. Разве ты знаешь, с какими трудностями им приходится иметь дело? Ты должен им доверять. Кто ты такой, чтобы вмешиваться?

– Но как же можно не думать?..

– Думать – да. Согласен. Нельзя не думать, но думать надо правильно. Думать, как думают все вокруг. А не метаться во все стороны, как собака, которой оса залетела в ухо, – не носиться со своими бессмысленными идеями. Все эти разговоры о новом мире! Славный получится мирок, нечего сказать! Как говорится. Прекрасный Новый Мир! Сиди да помалкивай, дружок. Незачем тебе дурака валять! Незачем повторять все эти глупости и делать из себя посмешище. Ну, допустим, допустим даже, что во всей этой ерунде, которую ты читаешь, можно найти что нибудь путное. Но ведь на свете сотни книг, одни говорят одно, другие – другое. Кто скажет тебе, где правда? Я тебя спрашиваю. Объясни мне; Генри.

Лицо у Эдварда Альберта Тьюлера было серьезное, озабоченное, полное родительской тревоги; голос его утратил легкий оттенок раздражения; в нем звучала теперь просто отцовская ласка.

– Все это у тебя пройдет с годами. Генри. Это что то вроде умственной кори. Переболеешь, и все. У меня тоже это было. Не в такой тяжелой форме, правда, потому что я не подвергал себя такой опасности. Я ведь, слава богу, никогда не был любителем чтения, а когда читал, то выбирал полезные книги. Но я знаю, как это бывает… К примеру, меня воспитывали в слишком узких понятиях. Моя мать – она была настоящим ангелом, но мыслила узко. Раньше с ней этого не было. Но по простоте души она слишком доверилась тем, кто сумел завладеть всеми ее помыслами. Когда дело дошло до Полного Погружения и всякого такого, до посещения собраний каждое воскресенье, у меня открылись глаза. Не то чтобы я утратил веру. Нет. Вера моя даже укрепилась. Она возросла, мой мальчик. Я говорю о простом и строгом христианстве – без всяких ваших учений, идей и мудрствований. Я – просто верующий христианин в христианской стране, вот что я такое. Господь умер ради нашего спасения, Генри, – ради меня и тебя, и нечего тут умствовать. Или рисковать простудиться насмерть, как они требовали от меня. Я верю в Бога и почитаю короля. Мне этого довольно. Да.



Он помолчал, снисходительно улыбаясь при воспоминании о прошлом.

– Кое какие религиозные колебания у меня все таки еще разок возникли. Я не принимал ничего на веру… Это мне не свойственно. Тут все вышло из за ковчега. Забавно! Я тебе расскажу. Видишь ли, я был в зоопарке, и вдруг меня взяло сомнение: мог ли ковчег вместить всех этих животных? Я усомнился, Генри. От большого ума. А верней сказать, от глупости, мой мальчик. Дьявол внушил мне это, чтобы надо мной посмеяться. Как будто Всемогущий Господь Бог не может вместить все, что ему угодно, куда ему угодно! Да пожелай он только, он бы их и в ореховую скорлупу запихал – всех до одного. Ну хоть в кокосовую, например. Без труда… Я прозрел, – и ты прозреешь. Генри. Этот ихний Прекрасный Новый Мир! Дурацкий новый мир, говорю я. Господь смеется над ним. Забудь о нем… Ничего, это пройдет. У тебя здоровый дух, мой мальчик. И крепкая закалка. Уж если понадобится, ты выдержишь любое испытание, как я выдержал, и отыщешь правильный путь.



Юноша стоял с покорным видом, но ничего не отвечал.

Разговор на мгновение оборвался.

Потом Эдвард Альберт Тьюлер подвел итог:

– Я рад, что поговорил с тобой. Ты уезжаешь. Я немножко беспокоился. Из за того, что ты столько читаешь. Я хотел бы поговорить с тобой и о других вещах, как отец с сыном, но теперь все так много знают. Больше, чем я когда то знал. Обо всем не переговоришь… Да. Ты уезжаешь, может быть, надолго, а времена теперь трудные. Я никогда не был большим любителем писать письма… болезни вот тоже какие то новые пошли. Говорят, это от воды. Врачи теперь не прежние. У меня по ночам боли в желудке. Крутит кишки, сверлит внутренности. Может быть, и вздор, но как не задуматься! Может, ты вернешься в один прекрасный день, мой мальчик, а меня уже не будет. Не хмурься, это не поможет… Во всяком случае, я свое сказал. С этими книгами необходима осторожность. Будь моя воля, я сжег бы их все, и не у одного меня такие мысли. Все, кроме Библии, конечно. Правда есть правда, а ложь есть ложь, и чем проще ты подходишь к этому, тем лучше. Я говорю с тобой. Генри, как если б это был наш последний разговор. Да, может, так оно и есть. Ты скоро отправишься в дорогу… А я все чаще думаю о старом хайгетском кладбище… Высоко, тихо. Там теперь стало тесновато, но, думаю, для меня найдется уголок. Не забывай меня, мой мальчик. И не допускай, чтобы другие меня забыли. Могила Неизвестного Гражданина. Так? Мне многого не нужно. Никаких громких фраз, сын мой. Нет. Просто поставь мое имя: Эдвард Альберт Тьюлер, кавалер ордена Большого Креста – обыкновенными буквами на обыкновенной плите. И еще…



Голос его слегка дрогнул, словно он был взволнован красотой своих собственных слов.

– Еще поставь: «Не словами, а делом». Не словами, а делом… Это мой девиз. Генри.



Пусть будет так. Он предстанет перед вами без всяких прикрас; вы узнаете его таким, каким он был. В этой книге не будет никаких громких фраз. Это простая откровенная повесть о поступках и характерах людей. Что они делали, что говорили – в наши дни, вы знаете, нужен здравый подход к изображению, – и никаких мыслей, никаких умозаключений. Ни рассуждения, ни споры и, главное, никакие проекты, призывы или пропаганда не прервут поток нашего повествования; в нем будет не больше идей, будь они неладны, чем мышей в Кошачьем Домике. На этот счет можете быть спокойны. Мы будем говорить только о деле. Получится ли у нас при этом в точности та самая биография, которая рисовалась воображению кавалера ордена Большого Креста Эдварда Альберта Тьюлера, когда он придумывал себе эпитафию, – это другой вопрос. Он так же мало всматривался в себя, как и в окружающее. Как ни проста была его жизнь, он о многом в ней позабыл. Мы не можем вспомнить его прошлое: нам придется откапывать его по кусочкам.

Одно следует здесь отметить: в то время как он считал, будто воздействует на окружающий мир, в действительности мир воздействовал на него. Все, что он делал, от начала до конца было лишь реакцией на это воздействие. «Не словами, а делом», – заявлял он. Но было ли им что нибудь сделано в окружающем мире? Этот мир зачал и породил его, сформировал и выпестовал. Он еще жив, но окружающий мир определит тот срок, когда понадобится его эпитафия. Эта книга – рассказ обо всем том, что делал и говорил Эдвард Альберт Тьюлер. С его точки зрения. Но, подобно тем занятным картинкам в книгах по оптике, на которых изображение меняется, когда на них смотришь пристально, это также рассказ о мире Эдварда Альберта Тьюлера, а сам он – лишь абрис человеческого существа в центре этого мира – его равнодействующая, его создание.

Но тут мы касаемся глубочайшей тайны того, что называется жизнью. Тайны, которая занимала умы во все века. Может ли Эдвард Альберт, будучи существом созданным, обладать свободной волей? Могло ли что нибудь – какая бы то ни была реакция – не пассивная только, но Демоническая – заполнить собою этот абрис и им овладеть? Отрицательный ответ никогда не был вполне убедительным для человечества. Однако рассуждения на эту тему нам придется отложить до конца нашего повествования. Мы взяли на себя задачу рассказать о голых фактах, и, если, несмотря на это намерение, голые факты в конце концов приведут нас к неразрешимой двойственности, мы не отступим. Мы сохраняем за собой право сочетания или выбора.

Молодой Тьюлер больше не потревожит вас. Мы теперь простимся с ним и с его жалкими, запоздалыми духовными поисками. Не спрашивайте меня, что с ним сталось. Ответ на этот вопрос только причинит вам беспокойство. Позвольте мне рассказать вам историю Эдварда Альберта Тьюлера, кавалера ордена Большого Креста, выросшего в период великого заката человеческой безопасности между 1913 и 1938 годами – до того, как наши войны возобновились с новой силой и люди за одну ночь превратились в героев.
КНИГА ПЕРВАЯ

Рождение и детские годы Эдварда Альберта Тьюлера
1. Милый крошка
Его матери, м сс Ричард Тьюлер, понадобилось двадцать три часа, чтобы произвести своего единственного сына на свет. Он вступил в мир несмело, как робкий купальщик входит в воду – не головой, а ногами вперед, а такой дебют всегда связан с неприятностями. Вообще сомнительно, появился ли бы он когда нибудь в этом жестоком мире, если бы не господствовавшая в конце викторианского периода крайняя неосведомленность относительно так называемых предохранительных средств. Никому неохота была родить детей – если только к этому не было сердечного влечения, – но их все таки рожали. Было известно, что существуют какие то средства, но, расспрашивая о них, приходилось помнить, что в таких делах необходима осторожность, и врачи тоже помнили об этом и намеренно не понимали робких намеков и наводящих вопросов пациента. В то время Англия в этом вопросе сильно отставала от Полинезии… Обходись, как знаешь, – и сколько бы вы ни старались, рано или поздно вы должны были влипнуть.

Но таково сердце женщины, что Эдвард Альберт Тьюлер и суток не провел в этом полном опасностей мире, как мать уже страстно полюбила его. Ни она сама, ни ее супруг не хотели его прежде. Но теперь он стал вдохновляющим средоточием их жизни. Природа сыграла с ними шутку: она застигла их врасплох – и вот совершилось чудо.

Если м сс Тьюлер всю преисполняла любовь, ею до сих пор не испытанная, то м ра Тьюлера в равной степени распирала гордость. Он был опытным реставратором и служил в фирме «Кольбрук и Махогэни» на Норс Лонсдейл стрит, куда выходил длинный ряд витрин, заставленных очаровательным китайским и копенгагенским фарфором, венецианским стеклом, произведениями Веджвуда и Спода, изделиями Челси, всякой старинной и современней английской посудой. Он приходил откуда то снизу в зеленом суконном фартуке, внимательно осматривал вещь и давал осторожный совет; склеивал незаметно, заполнял трещины и в случае надобности скреплял осколки – необычайно искусно. Он привык иметь дело с нежными, хрупкими предметами. Но ни разу в жизни не случалось ему держать в руках такой хрупкий и нежный предмет, каким был Эдвард Альберт в младенческом возрасте.

И это чудо создал он! Он сам! Он держал его на руках, дав честное слово, что ни в коем случае не уронит его, и дивился совершенству своего создания.

У создания были волосы, темные волосы, необычайно мягкие и тонкие. Зубов не было, и круглый рот выражал простодушное изумление, смешанное с досадой, но зато нос – переносица, ноздри – весь отличался тончайшей отделкой. И руки у него были, настоящие руки с ноготками – на каждом пальце аккуратный миниатюрный ноготок. Один, два, три, четыре, пять пальцев. Крошечные – но все пять. И на ногах – тоже. Все как полагается.

Он обратил внимание жены на это, и она разделила его торжество. Втайне оба сомневались, мог ли кто нибудь еще создать столь совершенное произведение. При желании по этим рукам можно было предсказать судьбу малыша. Они вовсе не были плоские и гладкие: на них уже обозначались все линии и складки, известные хиромантии. Если бы присказка про сороку воровку никому не пришла в голову до м сс Тьюлер, я думаю, она выдумала бы что нибудь в этом роде сама. Она как будто никак не могла освоиться с мыслью, что у Эдварда Альберта в возрасте одной недели столько же пальцев, сколько и у его отца. А позже, еще через несколько недель, когда она сделала вид, будто хочет откусить и съесть их, она была осчастливлена первой, не вызывающей никаких сомнений улыбкой Эдварда Альберта Тьюлера. Он загугукал и улыбнулся.

Гордость Ричарда Тьюлера принимала разные формы, и обличья – в зависимости от того, с кем он имел дело. Управляющий Кольбрука и Махогэни, Джим Уиттэкер – он был женат на Джен Махогэни, – узнал о великом событии.

– Как здоровье мамаши Тьюлер? – спросил он.

– Все слава богу, сэр, – ответил м р Ричард Тьюлер. – Мне сказали, он весит девять фунтов.

– Недурно для начала, – заметил м р Уиттэкер. – Потом он немножко сбавит, но это не должно вас тревожить. Фирма подумывает о серебряной кружке. Если у вас нет других крестных отцов на примете. А?

– Такая ч ч честь! – произнес м р Тьюлер, потрясенный.

Среди складских служащих и приказчиков он держался со скромным достоинством. Они пробовали балагурить.

– Значит, двойни не получилось, как вы рассчитывали, мистер Тьюлер? – спросил старый Маттерлок.

– Первый образчик, – ответил м р Тьюлер.

– Не скоро раскачались, – продолжал Маттерлок.

– Лучше поздно, чем никогда, папаша.

– Вот то то и оно, сынок. Теперь ты знаешь, как это делается, так будь осторожен, не переусердствуй. Главное, не превращай это в привычку.

– Надо же, чтобы род продолжался, – ответил м р Тьюлер.

М р Маттерлок прервал упаковку, которой был занят, чтобы сразить м ра Тьюлера одним взглядом. Он произвел оценку возможностей м ра Тьюлера, выразил сомнение в его здоровье и красоте, изумился его самонадеянности…

Счастливый отец был неуязвим.

– Ладно, ладно, старый Мафусаил. Поглядел бы ты на моего малыша.



Шэкль, которого прозвали Сопуном за дурную привычку, от которой он никак не мог освободиться, многозначительно подмигнул Маттерлоку и утерся рукавом.

– Знаешь, что ты должен сделать, Тьюлер? Пошли об этом объявление в «Таймс» – в отдел рождений, браков и смертей. Именно в «Таймс», никуда больше. «У м сс Тьюлер родился сын, – цветов просьба не присылать». Только всего. И адрес… Уж я знаю, что говорю. Один сделал так. Тиснул две строчки в «Таймсе», и сейчас же со всех концов страны посыпались к его половине образцы продуктов, и напитков, и лекарств, и всякой всячины – для малыша и для нее самой. Укрепляющие средства и всякое такое. Помнится, была там даже бутылка особенно питательного портера. Подумай только! И всего этого – не на один фунт.



М р Тьюлер задумался было над этой возможностью. Но тотчас отверг ее.

– Миссис Уиттэкер может увидеть, – сказал он. – Сам то, может быть, только посмеялся бы, а она не из таких – сочтет вольностью.



Но, возвращаясь в тот вечер к себе домой в Кэмден таун, он поймал себя на том, что напевает: «У миссис Ричард Тьюлер родился сын, у миссис Ричард Тьюлер родился сын». Он перебрал в памяти все подробности разговора и решил, что ему удалось одержать верх над старым Маттерлоком. Хотя, конечно, правильно, что превращать это в привычку нельзя.

Но все таки когда нибудь может понадобиться, чтобы было кому донашивать одежду Эдварда Альберта. Дети растут так быстро, что вырастают из своей одежды, не успев и наполовину износить ее. Он слышал об этом. Одевать двоих не дороже, чем одного, – двоих, а в крайнем случае даже и троих. Но не больше. «У м сс Ричард Тьюлер родился сын». Что сказал бы на это старый Маттерлок? Еще одного – в пику ему. Эта мысль воодушевила м ра Тьюлера, вызвала в нем прилив семейных чувств, и, когда он пришел домой, м сс Тьюлер отметила, что никогда еще он не был так нежен.

– Нет, нет, повремени немного, мой Воробышек, – заметила она.



Она не называла его своим Воробышком уже много лет.

Эта мысль приходила им в голову и впоследствии, особенно после того, как в результате случайной инфекции температура у Эдварда Альберта поднялась до 104,2 по Фаренгейту.

– Подумать только, что эта кроватка могла опустеть! – сказала м сс Тьюлер. – Что это было бы?



Но необходима осторожность, и вопрос надо обсудить со всех сторон. К тому же спешить незачем. Нельзя действовать очертя голову. Не обязательно сегодня, успеется и через неделю или через месяц. «Сам» очень мило отнесся к Эдварду Альберту, но разве можно предвидеть, как будет истолкован твой поступок.

– Безусловно, это можно понять так, что мы выманиваем у них еще одну серебряную кружку, – говорил м р Ричард Тьюлер. – Об этом тоже надо подумать.



В конце концов Эдвард Альберт Тьюлер так и остался единственным ребенком. Самая возможность иметь маленького брата или сестру исчезла для него с внезапной смертью отца, когда мальчику было четыре года. М р Ричард Тьюлер переходил улицу возле станции метро в Кэмден тауне, и только прошел позади автобуса, как увидел перед собой другой автобус, шедший навстречу, прямо на него. М р Тьюлер мог бы проскочить, но остановился как вкопанный. Не благоразумней ли податься назад? Необходима осторожность. И в то же мгновение – пока он колебался, как лучше поступить, – огромная машина, стараясь обойти его сторонкой, забуксовала и сбила его с ног.

К счастью, он так хорошо застраховал свою жизнь, взяв после рождения Эдварда Альберта новый полис, что в общем жена и сын оказались даже в лучшем положении, чем когда он был жив. Он был членом одного похоронного общества, так что его похоронили в высшей степени пристойно – печально и торжественно. Кольбрук и Махогэни закрыли все свои витрины траурными ставнями (обычно употреблявшимися в дни погребения царственных особ); шестеро складских служащих, в том числе Маттерлок и Шэкль Сопун, были отпущены для участия в похоронах, а Джим Уиттэкер, знавший, что Тьюлер незаменим и уже много лет тому назад должен был бы получить прибавку, прислал самый большой венок белоснежных лилий, какой только можно было достать за деньги. Приказчики тоже прислали венок, и, к удивлению м сс Тьюлер, то же самое сделал ее шотландский дядя; правда, его венок был довольно жалкий – из иммортелей – и выглядел как то странно, точно подержанный.

Это ее заинтриговало. Почему он вдруг прислал этот венок? Откуда он его взял, она никак не могла догадаться. А дело было так: дядя сделал это ценное приобретение за несколько месяцев перед тем, когда распродавал за долги имущество одной из своих жилиц, вдовы владельца похоронного бюро. Он взял его себе потому, что больше нечего было взять, но возненавидел его, как только повесил на стену в столовой. При виде его ему лезли всякие мысли в голову. Он боялся, что этот предмет украсит его собственные похороны. Вдова гробовщика была смуглая уроженка шотландских гор, ясновидящая. И она прокляла его. Прокляла, хотя он только взял то, что ему следовало получить. Может быть, и венок ее заклятый? Как то раз он кинул его в мусорный ящик, но на другой день мусорщик принес его обратно, да еще – подумать только! – потребовал целый полпенни в награду. Он не знал, куда его запрятать, у него началось несварение желудка и тягостное предчувствие все усиливалось. Смерть племянника указала выход из положения. Отсылая венок, он не чувствовал, что теряет что то; нет, он освобождался от угрозы. Он сбывал страшную вещь туда, откуда она уже не могла вернуться.

Но м сс Тьюлер вообразила, что в глубине души он, наверно, испытал проблеск какого то чувства долга по отношению к единственной оставшейся у него в живых родственнице. Эта мысль послужила ей пищей для мечтаний, и через некоторое время она написала длинное длинное благодарственное письмо, в котором рассказала о том, какой Эдвард Альберт замечательный, как она безраздельно предана этому маленькому существу, какие трудности ожидают ее впереди и так далее. Старик не нашел достаточных оснований тратить почтовую марку на ответ.

На похоронах, которые происходили при сырой и ветреной погоде, м сс Тьюлер была увешана таким количеством крепа, что казалось удивительным, как столь слабое существо выдерживает все это на себе. Длинные ленты развевались вокруг нее, похожие на щупальца, и производили внезапные, почти кокетливые наскоки на совершающих церемонию церковнослужителей, трепля их по щекам и даже обвиваясь вокруг их ног. На Эдварде Альберте был черный бархатный костюмчик с кружевным воротничком а ля лорд Фаунтлерой. Он впервые надел штаны. С неподдельной радостью предвкушал он свое освобождение от девчачьих платьев в клеточку, как ни печален был повод, с которым была связана эта перемена. Но оказалось, что штаны скроены довольно непродуманно и при каждом движении угрожают разрезать его пополам. Жизнь неожиданно превратилась в долгую безрадостную перспективу быть рассеченным надвое, и он горько плакал от обиды и боли – к умилению всех присутствующих.

Мать его была глубоко тронута этим проявлением рано пробудившейся чувствительности: она боялась, что он станет глазеть по сторонам, задавать неуместные вопросы и всюду показывать пальцем.

– Теперь ты у меня один на свете, – рыдала она, сжимая его в объятиях и увлажняя его лицо страстными поцелуями. – Ты – вся моя жизнь. Теперь, когда его нет, ты будешь моим Воробышком.



Сперва она думала совсем не расставаться с трауром, подобно обожаемой королеве Виктории, но потом кто то заметил ей, что это может произвести мрачное впечатление на юную душу Эдварда Альберта. И она уступила, ограничившись на те недолгие годы, которые ей еще оставалось прожить, черным, белым и розовато лиловым.
2. Миссис Хэмблэй изумляется
Итак, Эдвард Альберт Тьюлер начал свое земное странствие – с весом, несколько превышающим норму, и с серебряной кружкой у рта – в столь благоприятный момент, что, когда разразилась мировая война 1914–1918 годов, ему не хватало четырех лет, чтобы принять в ней активное участие. Мало кто из нас мог мечтать о столь счастливом начале. Однако он был лишен отцовского руководства, а в 1914 году мать его тоже перешла в лучший мир, где нет необходимости страховаться, где все наши милые улетевшие Воробышки ждут нашего прибытия, а что касается усталых, – усталые обретают покой.

Я плохо исполнил свои обязанности повествователя, если не дал почувствовать, что единственный недостаток этой нежнейшей и лучшей из матерей – если у нее вообще были недостатки – заключался в некоторой преувеличенной заботливости и связанной с этим свойством неизбежной мнительности. Я не стану касаться вопроса, были ли эти черты врожденными или навязанными ей поколением, к которому она принадлежала, так как это явилось бы нарушением обязательства, которое я ваял на себя в предисловии. За себя она ничуть не боялась, но ее материнский защитный инстинкт простирался на всех и на все, с ней связанное. И он концентрировался вокруг юного Эдварда Альберта, всегдашнего средоточия ее мыслей, мечтаний, планов и разговоров. Не надо думать, что она была несчастна. Жизнь ее наполняло напряженное, беспокойное счастье. Каждую минуту какая нибудь новая опасность волновала ее.

Надо было ограждать свое сокровище от всякого вреда. Охранять его и учить уклоняться от всевозможных опасностей. Оберегание его составляло единственную тему ее бесед. Она радовалась всякой новой беде, грозившей ее кумиру, так как нуждалась в поводе для новых мер предосторожности. Она спрашивала совета у самых необщительных собеседников и, замирая, ждала, в то время как они изо всех сил стремились уложить свой ответ в узкие рамки приличий, еще господствовавших в начале царствования короля Эдуарда. Подлинные свои соображения относительно того, как надо поступать с Эдвардом Альбертом, они ворчали себе под нос, когда она уже не могла их услышать. Но один старый грубиян заявил:

– Пускай его разок переедут. Пускай. Бьюсь об заклад, он не захочет повторения. И это послужит ему уроком.



Конечно, говоривший не мог знать, как погиб дорогой Ричард. Но все же это было бессердечно.

Она превратила свою заботливость в повод для беспощадного преследования учителей, врачей, священников.

– Ничто вредное не коснется его, – говорила она. – Только скажите мне…



Почтенные проповедники прятались в ризницу и потихоньку выглядывали оттуда, дожидаясь ее ухода; специалисты по гигиене, прочитав в высшей степени поучительную лекцию и осторожно коснувшись наиболее щекотливых пунктов, не брезговали самыми неподобающими и антисанитарными путями к выходу, чтобы ускользнуть от настойчивых домогательств вдовы. Она была подписчицей целого ряда журналов, в которых «Тетя Джен» и «Мудрая Доротея» давали советы и отвечали на вопросы читателей – при условии вложения купонов. Она запрашивала все сведения, какие только поддавались опубликованию в печати, и вновь и вновь получала их.

Но есть немало тайн и опасностей, связанных с воспитанием единственного ребенка мужского пола, которые не могут быть освещены публично, в печати, и тут м сс Тьюлер извлекала пользу из интимных, конфузных, но чрезвычайно интересных разговоров с разными людьми, обладавшими богатым» запасом предрассудков и неточных, но волнующих сведений; эти люди беседовали с ней вполголоса, обиняками, намеками и жестами, причем разговор доставлял очевидное удовольствие обоим участникам. Была, например, некая м сс Хэмблэй, имевшая доступ на вечерние беседы баптистов. Она приходила к м сс Тьюлер пить чай или принимала ее у себя, в своей скромной, но тесно заставленной мебелью квартире. На беседах она говорила мало, но слушала с сочувственным вниманием и была очень полезна, так как приносила кое какие лакомства и поджаривала гренки с маслом.

Эти беседы стали приобретать в жизни м сс Тьюлер все большее значение. Теперь, когда уже не было Воробышка, с которым она могла бы делиться по вечерам своими тревогами, она более решительно примкнула к маленькой сплоченной общине баптистов. Там она могла говорить о своей преданности Ненаглядному и о своих недомоганиях, встречая сочувственный отклик. И главное – там бывала м сс Хэмблэй.

М сс Хэмблэй всегда была превосходной женщиной, и все, что ее окружало, было превосходно и обладало крупными масштабами, особенно вещи; только квартира у нее была маленькая да голос еле слышный – по большей части это был шепот и невнятный хрип, на помощь которому приходила мимика. Но мимика ее не отличалась разнообразием: она сводилась к выражению изумления перед собственными высказываниями.

М сс Хэмблэй окончила деревенскую школу в состоянии простодушной невинности и поступила младшей горничной к мисс Путер Бэйтон, которая жила тогда на содержании в доме шестого герцога Доуса, пользовавшегося скандальной славой. Предполагалось, что у мисс Путер Бэйтон где то есть муж и что отношения ее с герцогом – платонические. Но когда новая горничная спрашивала, что значит «платонический», она получала несколько насмешливые и сбивающие с толку ответы. В конце концов она пришла в изумление, и с тех пор широко раскрытые глаза и затаенное дыхание стали постоянной ее реакцией на все жизненные явления. Судьба решила, что она должна увидеть всю непристойную изнанку того, что принято было называть Fin de Siecle1. Это было молодое, простодушное, довольно хорошенькое, покорное существо – и с ней случались всякие происшествия. Она никогда особенно не смущалась. Ни от чего не плакала; ничто не вызывало у нее смеха. Судьба играла ею, и она изумлялась.

– Чего только не проделывают! – говорила она.



Чего только не проделывали с ней!

Это нехорошо, она знала, но, видно, на свете ничего хорошего и не бывает. Вокруг каждый лгал о своих поступках, приукрашивая или искажая истину, как ему вздумается. Благодаря этому у нее возникло влечение к условной благопристойности. Управляющий герцога влюбился в ее широко открытые, доверчивые глаза и неожиданно женился на ней. Это было как будто излишним после всего, что с ней произошло, но у него была своя цель.

– Мы будем держать отель в Корнуэлле для герцога и его друзей, – объяснил он, – и дела у нас пойдут на славу.



Таким путем она получила богатый ассортимент солидной мебели, остатки которой еще сохранились у нее. Кроме картин. От этого хлама она отделалась. Славное время скоро кончилось. Муж изменился к ней. В Лондоне произошел большой скандал с Fin de Siecle'м, и он стал дурно к ней относиться. Однажды он заявил ей, что она невыносимо растолстела и что лучше заниматься любовью с коровой, чем с ней.

– Я стараюсь как могу, – ответила она. – Если ты мне скажешь, что я должна делать…



Потом весь Fin de Siecle снялся с места и, словно стая скворцов, улетел за границу.

– Веди дело сама, дорогая, пока все не уляжется и я не вернусь. И, главное, откладывай для меня деньги, – сказал муж.



И она, по прежнему изумляясь, осталась без всяких средств в большом мрачном отеле, который приобрел после этих событий такую сомнительную репутацию, что все боялись подходить к нему. Она выпуталась как сумела и переехала в Лондон; произведения искусства она продала тайным скупщикам и частным коллекционерам, а сама, удовлетворяя свою давнишнюю затаенную склонность к приличию и добродетели, вступила в небольшую баптистскую общину на Кэмден хилле, принадлежащую частным баптистам. Она не любила курильщиков, ненавидела пьющих и среди баптистов чувствовала себя как рыба в воде. Она старалась похудеть, воздерживалась почти от всякой пищи, кроме кексов и гренков в масле за чаем да легкой закуски между завтраком, обедом и ужином. Но с каждым днем она все больше толстела и все тяжелей дышала, и слегка озадаченное выражение ее лица еще усилилось. Как вы сами понимаете, она испытывала огромную потребность делиться с кем нибудь фантастическим запасом непристойных наблюдений, которые ей довелось накопить за свою жизнь. И нетрудно представить себе, какой находкой она была для м сс Тьюлер и какой находкой м сс Тьюлер была для нее.

Но при всем том, если бы у нее не было этой манеры затихать под конец фразы так, что только губы шевелились, а голоса не было слышно, и при этом фиксировать собеседника невинным, серьезным, вопрошающим взглядом своих голубых глаз, у м се Тьюлер в голове было бы ясней.

– Иногда я не могу взять в толк, где у нее начало, где конец, – жаловалась м сс Тьюлер; впрочем, в действительности от нее ускользал именно конец. Ей хотелось узнать ради своего Ненаглядного, в чем заключаются страшные опасности, подстерегающие беззащитного юношу, высмотреть это в широко раскрытых глазах под приподнятыми бровями. Она жаждала подробностей, а слышала следующее:

– Я иногда думаю, что не было бы хороших, так не было бы и плохих. Потому что в конце концов понимаете…

– Сами то они не так уж много могут сделать…

– Знаете, милая, мы ведь не спруты, у которых кругом только руки да ноги…

– Герцог часто шутил: «Весь мир – театр…»



М сс Тьюлер пошла в Публичную библиотеку и с помощью библиотекаря отыскала у Бартлетта в «Распространенных цитатах»:
Весь мир – театр,

И люди лишь актеры на подмостках.

В свой срок выходят и опять сойдут,

По нескольку ролей играя в пьесе,

Где действия – семь возрастов…2
Что же из этого следует? Ничего не поймешь.

– Им бы только выкинуть что нибудь такое особенное. А какое это имело бы значение – хоть на голове ходи! – если бы порядочные люди не поднимали такой шум. Я никогда не находила ничего необыкновенного…

– Но порядочные люди говорят: «Это грех», – вот что ужасно…

– Да что грех?

– Делать такие вещи. И вот порядочные люди издают законы, которые их запрещают, и это придает им, так сказать, вес, как будто они и в самом деле имеют какое то значение! Какая беда, например, в том…

Опять проглотила конец.

– Людям нравится нарушать закон просто для того, чтобы показать, что он не для них писан. Не трогали бы их, так они бы покуролесили, покуролесили да и забыли об этом. С кем не бывает!

– Но ведь это в самом деле грех! – восклицала м сс Тьюлер. – Мне кажется, это ужасно. И безнравственно.

– Может быть, вы и правы. Говорят: первородный грех. А по моему, правильнее сказать: природный грех. Ведь если, например…

– Но кто то ведь учит их этим ужасным вещам!

– Да ведь они встречаются. Или сидят одни. Скучают. И не успеешь оглянуться, оказывается…

– Но если держать своего мальчика подальше от скверных мальчишек и девчонок, следить за тем, что он читает, никогда не оставлять его одного, пока он крепко не заснет…

– А сны? – возражала мудрая женщина. – А всякие фантазии, которые приходят неизвестно откуда? Вы, верно, забыли о своих детских снах и фантазиях. Про них всегда забывают. В том то и беда. А я не забыла. Например, задолго до того, как поступить на службу, я часто спала с помощником нашего священника, со своим старшим братом и с одним мальчиком, которого видела раз во время купания…

– Что вы, дорогая миссис Хэмблэй!

– Ну да – во сне. Неужели вы о себе ничего такого не помните? Я вот…



Тут голос падал.

– Я часто воображала, что я…



М сс Тьюлер больше ничего не могла разобрать.

– Нет, нет! – восклицала она. – Мой мальчик не такой. Мой мальчик не может быть таким! Он спит, как невинный ягненочек…

– Может быть, он и не такой. Я вам просто рассказываю, с чем приходилось сталкиваться. Я ведь сама не знаю, как все это понимать… Приятно потолковать с такой умной женщиной, как вы. Я думала было попросту и откровенно рассказать обо всех моих злоключениях мистеру Бэрлапу. Обо всем, что мне пришлось испытать. Что я повидала на своем веку. Но он ведь не представляет себе, кем я была раньше. Он думает, я просто скромная, почтенная вдова. И я боюсь, как бы он не переменился ко мне.

– Пожалуй, ему не следует говорить…

– Я тоже так думаю. Но все таки в чем же дело? Говорят, мы наделены всеми этими желаниями и влечениями, чтобы рожать детей. Может быть. Но ведь на деле то дети оказываются ни при чем, миссис Тьюлер. На деле выходит совсем другое. Почему же, спрашиваю я вас, дорогая, природа толкает человека – ну, скажем, на…
3. Мистер Майэм скорбит о грехе
Эти разговоры заставляли м сс Тьюлер задумываться. Слишком многое убеждало ее в том, что сатанинский порок вот вот начнет расстилать свои сети, чтобы в них запутались невинные ножки ее бесценного сокровища. Она пошла к пастору своей маленькой церкви м ру Бэрлапу. Он принял ее у себя в кабинете.

– Трудно матери, – начала она, – найти правильный подход к… Я даже не знаю, как мне выразиться… к половому воспитанию своего единственного и оставшегося без отца ребенка.

– Хм м… – промычал м р Бэрлап.

Он откинулся на спинку кресла и принял самый глубокомысленный вид, на какой только был способен, но уши и ноздри у него вдруг покраснели, а глаза, увеличенные очками, выразили настороженность и тревогу.

– Да а а, – произнес он. – Это трудная задача.

– Очень трудная.

– В самом деле, чрезвычайно трудная.

– Я тоже так считаю.

Пока между собеседниками наблюдалось полное единодушие.

– Может быть, надо ему рассказать, – начала она после некоторого молчания. – Предостеречь его. Дать ему книг почитать. Устроить беседу с врачом.

– Хм м, – опять промычал м р Бэрлап так громко, что в комнате даже гул пошел.

– Совершенно верно, – подхватила она и замолчала в ожидании.

– Видите ли, дорогая миссис Тьюлер, задача эта в каждом отдельном случае, так сказать, изменяется в зависимости от обстоятельств. Мы созданы неодинаково. Что правильно в одном случае, то может оказаться совершенно непригодным в другом.

– Да?

– И, разумеется, наоборот.

– Я понимаю.

– Он читает?

– Очень много.

– Есть такая книжка. Называется, кажется, «Любовь цветов».

Лицо м ра Бэрлапа покрылось стыдливым румянцем.

– Трудно придумать для него более удачное посвящение в… великую тайну.

– Я дам ему эту книгу.

– А затем, может быть, небольшая назидательная беседа.

– Назидательная беседа…

– Когда представится подходящий случай.

– Я буду просить вас об этом.

Указания были ясны и ценны. Но что то оставалось еще недосказанным. Разговор вышел даже как будто немного поверхностным.

– Теперь кругом так много дурного, – сказала она.

– Дурные времена, миссис Тьюлер… «Мир погряз во зле; сроки исполнились». Никогда это не было так верно, как в наши дни. Берегите его. Добрые нравы портятся в дурном обществе. Не спускайте с него глаз. Вот.

Он, видимо, давал понять, что вопрос исчерпан.

– Я сама научила его читать и писать. Но теперь ему придется ходить в школу. Там он может набраться… бог знает чего.

– Хм м, – снова промычал м р Бэрлап. Но тут его, видимо, осенила какая то идея.

– Мне говорили такие ужасные вещи о школах, – продолжала она.



М р Бэрлап очнулся от своего раздумья.

– Вы имеете в виду закрытые школы?

– Закрытые.

– Закрытые школы – все до единой – вертепы разврата, – сказал м р Бэрлап. – Особенно приготовительные и так называемые государственные. Знаю, знаю. Там творится такое… я даже и говорить о них не хочу.

– Именно об этом я и хотела побеседовать с вами, – сказала м сс Тьюлер.

– Но… – продолжал достойный пастор. – Хм м… Здесь у нас, в нашей маленькой общине, есть как раз один человек… Вы не обращали внимания? Мистер Майэм. Такой струйный, сдержанный, с пышной шевелюрой и большими черными бакенбардами. Уж, наверно, обратили внимание на голос. Невозможно не обратить. Это человек великой духовней силы, настоящий сын Грома, Боанэргес. У него небольшая, очень хорошо поставленная частная школа. Он принимает учеников с большим разбором. Жена у него, к несчастью, кажется, больна туберкулезом. Очень милая, ласковая женщина. У них нет детей, и в этом большое горе. Но школа для них – семья в лучшем смысле этого слова. Они внимательно изучают характеры своих питомцев. Неустанно обсуждают их. Под таким руководством и при вашем домашнем влиянии я не представляю себе, чтобы что либо дурное могло коснуться вашего мальчика…



И м сс Тьюлер отправилась к м ру Майэму.

Было что то в высшей степени обнадеживающее в серьезном и важном взгляде больших серых глаз м ра Майэма и в пышной черной растительности, обрамлявшей его лицо. К тому же он не сидел церемонно поодаль, за письменным столом, а сразу поднялся, стал прямо перед ней и весь разговор вел, глядя на нее пристально, сверху вниз. После предварительного краткого обмена репликами она перешла к делу.

– Откровенно говоря, – начала она, опустив глаза, – меня тревожат некоторые вопросы… Мой бедный мальчик, вся моя надежда… лишен отцовского руководства… Пробуждение пола… Необходима осторожность…

– О да, – произнес м р Майэм голосом, который как бы обволакивал ее всю. – Это величайший позор моей профессии. Гоняться только за экзаменационными баллами да успехами в так называемых играх. Зубрежка и крикет. Беспечность, равнодушие к чистоте, к подлинной мужественности…

– Я слышала, – сказала она и запнулась. – Я так плохо разбираюсь в этих вещах. Но мне говорили… Я узнала некоторые вещи. Ужасные вещи…



Понемножку, помогая друг другу, они пробрались в самые недра этого волнующего предмета.

– Никто их не предостерегает, – сказал м р Майэм. – Никто не говорит им об опасности… Их же школьные товарищи становятся орудием дьявола.

– Да, – поддержала она и подняла глаза, пораженная страстной дрожью его голоса.

Во взгляде м ра Майэма блеснул фанатический огонек.

– Будем говорить откровенно, – заявил он. – Недомолвкам не должно быть места.



Он не убоялся никаких подробностей. Это была очень назидательная беседа. Конфиденциально пониженный голос, которым он давал свои пояснения, напоминал гул поезда в отдаленном туннеле. Она чувствовала, что при других обстоятельствах ей было бы мучительно и очень неловко вдаваться в эту область, но ради своего дорогого мальчика она была готова на все. Поэтому она не только вдавалась в нее. Она устремлялась в самые потаенные ее углы. Не удостоенный доверительных признаний м сс Хэмблэй, м р Майэм был удивлен осведомленностью м сс Тьюлер. Наверно, она постигла все это по вдохновению.

– Новая мамаша? – спросила м ра Майэма жена после ухода м сс Тьюлер.

– На полную оплату, – ответил он с заметным удовлетворением.

– Ты как будто взволнован, – заметила она.

– Фанни, я беседовал с самой чистой и святой матерью, какую только мне приходилось видеть. С женщиной, которая может коснуться дегтя и не загрязниться. Я много извлек из этой беседы. Это было поистине душеспасительно, и я надеюсь, что смогу выполнить свой долг перед ее мальчиком.

Он помолчал.

– Я просил ее прийти на собрание нашего кружка в пятницу. Она посещает нас, но над ней еще не было совершено таинство святого крещения. Колеблется, хотя имеет большую склонность. У нее такое же слабое здоровье, как у тебя. Боится заболеть, чтобы не разлучиться с сыном. Может быть, позже…



В жизни м сс Тьюлер наступила полоса полного нравственного удовлетворения. Движимая одной лишь любовью и чувством долга, она попала в круг лиц, объединенных глубоким и возвышающим взаимопониманием, в некую тайную церковь, доступ куда она ревниво оберегала от м сс Хэмблэй. М сс Хэмблэй очень полезна и способна много дать в повседневных отношениях, но, нужно признать, лишена подлинной духовности и пригодна, самое большее, на роль не посвященной в таинства служительницы при храме. Кроме того, подсознательно м сс Тьюлер желала сохранить м сс Хэмблэй для себя. Это две разные вещи, и смешивать их не к чему.

Каждый член этой замкнутой группы был Возлюбленный Духовный Брат, Праведник, озаренный Внутренним светом. Избранная, Прекрасная Душа. Крещение м сс Тьюлер отодвигалось в будущее, но она как бы предвкушала его благодетельное воздействие. Она преломляла хлеб с братьями во Христе. Она обменивалась с ними опытом, подлинным и вымышленным. Охваченная этим доверчивым предвкушением вечной славы, которая дана в удел истинным, правоверным баптистам, вся словно в отблесках благодатного внутреннего света, прокладывала она себе путь среди скопищ отверженных, наполнявших улицы Кэмден тауна. И вела за руку свое единственное Сокровище.

Чувствуя себя в безопасности под ее охраной, Эдвард Альберт высовывал язык или строил рожи детям вечной погибели, проходившим мимо него на страшный суд, либо тянул назад, чтобы поглазеть на витрины магазинов. Не обходилось и без короткой борьбы, когда взгляд его падал на афишу у входа в недавно открывшееся кино. Кроме того, в этом нежном возрасте он испытывал непонятное желание дергать девочек за волосы и уже дважды не устоял против соблазна.

Уличенный, он упорно отрицал свою вину. В обоих случаях произошла уличная сцена; жестокие нападки и дерзкие ответы.

Он утверждал, что девочки – дрянные лгуньи. Мать не верила обвинениям, да и сам он почти не верил, что мог сделать это.
следующая страница >>