Йоханан Петровский Штерн Еврейский вопрос ленину - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Йоханан Петровский Штерн Еврейский вопрос ленину - страница №5/9


Озабоченность прагматика
Ленин обращался к национальным проблемам только тогда, когда от их разрешения зависело, насколько действенным окажется большевистский контроль над революционным движением в России. Ради этого контроля Ленин был готов поступиться принципами и даже отказаться от прежней критики национальных марксистских политических партий. Если дело шло о продвижении революции и территориальном распространении большевизма, Ленин призывал к уступчивости, обходительности и осторожности. Он просил Антонова Овсеенко, своего представителя на Украине, быть особенно внимательным к национальным вопросам на Украине. «Признайте за ними (украинскими социалистами) всяческий суверенитет», – призывал он. Что же заставило Ленина задаться вопросом о независимости Украины, столь ненавистной ему опции? Ответ очевиден. В 1917 г. Ленину нужен был мир с Центральным комитетом Украинской социал демократической партии рабочих в Харькове – мир, который впоследствии приведет Украину под знамя большевиков, а затем – ив СССР. Более того, Ленину жизненно необходима была помощь украинских большевиков в новой кампании против войск Центральной рады, сосредоточенных в Киеве.

Ради того, чтобы Украина осталась в большевистском геополитическом секторе, Ленин был готов пожертвовать даже своим нескрываемым презрением к идее национального суверенитета.112 Прагматические причины требовали временно отставить в сторону принцип чистоты идеологии. Дело было не в том, что Ленин был озабочен или относился с сочувствием к самоопределению украинского народа, украинскому языку или самостийности Украины. Всего лишь год спустя, в 1918 г. Ленин планировал послать Адольфа Йоффе, опытного дипломата, на Украину, чтобы он отговорил тамошних социал демократов от мысли об украинской независимости. Ленин самым последовательным образом проводил имперскую политику. Кроме того, он был отличным стратегом, четко определявшим, когда останавливаться, а когда продвигаться вперед. Власть для него была гораздо важнее марксизма.

К другим этническим группам он относился точно так же. Во время военной кампании 1920 г. в Дагестане он инструктировал Серго Орджоникидзе и Льва Троцкого, советовал им «действовать осторожно и проявлять максимум доброжелательности к мусульманам…». И добавлял вполне оппортунистически: «Всячески демонстрируйте и притом самым торжественным образом симпатии к мусульманам, их автономию [так в оригинале. – Й. П. Ш.], независимость и прочее».113 Ленин особенно настаивал на том, чтобы большевики из центра не забывали напоминать своим северокавказским коллегам: русские большевики уважают права мусульман Дагестана на самоопределение, национальную культуру, национально культурную автономию и национальные школы. Однако как только Северный Кавказ окажется под властью коммунистов, тогда уже сами большевики будут решать, стоит ли даровать Дагестану независимость и позволять ему политическое самоопределение. Историки знают, каков был ответ большевиков: решительное нет.

Ленин инициировал классовую ненависть и ратовал за безоговорочное уничтожение классовых врагов среди русского населения, но за пределами русского национального пространства он без колебаний расправлялся с целыми анклавами национальных меньшинств, невзирая на их классовый состав. Когда Троцкий осадил Казань, Ленин писал ему, чтобы тот не жалел местное население, тем более что у него достаточно артиллерии. «Необходимо беспощадное истребление [города]».114 Командирам Красной армии, продвигающимся в Азербайджан, он приказывал «все подготовить для сожжения Баку полностью».115 Во время наступления Красной армии на Украине Ленин предлагал «евреев и горожан на Украине взять в ежовые рукавицы, переводя на фронт, не пуская в органы власти (разве в ничтожном %, в особо исключительных случаях под классовый контроль)». И добавил на полях, совсем в духе замечаний Чернышевского: «Выразиться прилично: еврейскую мелкую буржуазию».116
Преданность партии – все, этническое происхождение – ничто
Одержимость Ленина революционной властью объясняет его отношение к таким этническим меньшинствам, как евреи, и таким их представителям, как Бунд. Ну а как насчет отдельных евреев? Сплошное чтение 55 томов Полного собрания сочинений, в особенности ленинских писем, около десяти восьмисотстраничных томов, не оставляет сомнений: Ленин не делал различий между евреями и русскими, как не делал он различий между русскими и русскими. По большому счету, в делах партийных для него нет ни эллина, ни иудея. Что касалось его партийных товарищей, он не подходил к ним ни с этнической, ни с национальной, ни даже с классовой меркой. Для него соратники были «полезными товарищами». Утверждать, что Ленин относился с одобрением к отдельным личностям, но критически к группам и организациям, было бы неверно, как неверно было бы утверждать противоположное. Имеется достаточно свидетельств, что Ленин недолюбливал Зиновьева и Троцкого, но при этом можно легко доказать, что он очень часто с ними соглашался.

Ленин рассматривал партийных товарищей как непосредственных исполнителей насущных, сиюминутных, hic et пипс задач партии. Его коллеги были функционерами мировой пролетарской революции, производными ленинской воли. Важно только то, что они уже сделали или могли совершить в будущем для большого революционного дела; кто они – совершенно неважно. Разговаривая с Лениным, один из его самых преданных собеседников однажды указал на недостойное поведение некоего Б., о котором в партии шли закулисные разговоры. Ленин отрезал: «вы идете путем, уже проторенным Мартовым, Засулич, Потресовым, которые года два назад ударились в большую истерику по поводу некоторых фактов из личной жизни товарища Б. Я им тогда заявил: Б. – высоко полезный, преданный революции и партии человек, на всё остальное мне наплевать».117

Это ленинское «наплевать» подтверждают и другие мемуаристы. «Наплевательское» отношение косвенно объясняет любимое немецкое словечко Ленина Privatsache, «частное дело», которое он презрительно отпускал по адресу личных, этнических или национальных проблем своих ближайших соратников. Георгий Соломон, не поддавшийся сиюминутному очарованию Ленина, вспоминает «его грубость, смешанную с непроходимым самодовольством, презрением к собеседнику и каким то нарочитым “наплевизмом” на собеседника».118 Александр Куприн, один из видных русских писателей демократов, известный филосемит, писал о Ленине: «Алгебраическая воля, холодная злоба, машинный ум, бесконечное презрение к спасаемому им человечеству».119

Одержимый чистотой учения и революционной прагматикой, Ленин желчно критиковал других. Видный исследователь европейского пролетарского движения писал, что «ленинские работы отличаются железной убежденностью в своей правоте, безудержной склонностью к насмешке и издевке, и злобными нападками ad hominem» .120 Ленин прибегал к уничижительной критике. Обращаясь к оппонентам, использовал вопиюще оскорбительные выражения и уничтожающие собеседника прозвища, не столько по злобе душевной, сколько потому, что для него не существовало homo, человеческого существа с его переживаниями и чувствами, с его Privatsache, частной жизнью. Он воспринимал людей сквозь призму марксистской телеологии, различая в людях то, к чему в будущем приведет их политическое визионерство, а вовсе не то, до чего они дозреют как человеческие личности.

Однажды он дал отпор осмелившемуся критиковать его склонность к личным нападкам: «Вас, видите ли, тошнит, что в партии не господствует тон, принятый в институте благородных девиц. Это старые песни тех, кто из борцов революционеров желает сделать мокрых куриц. Боже упаси, не заденьте каким нибудь словом Ивана Ивановича. Храни вас бог – не вздумайте обидеть Петра Петровича. Спорьте друг с другом только с реверансами. Если бы социал демократия в своей политике, пропаганде, агитации, полемике применяла бы беззубые, никого не задевающие слова, она была бы похожа на меланхолических пасторов, произносящих по воскресеньям никому не нужные проповеди».121 Для неисправимого идеалиста Ленина люди, с которыми он имел дело, были воплощением программ и идеологий. Поэтому Ленин нападал на своих оппонентов как на материализовавшиеся идеологии и как на воплощенные политические программы.

Удачным примером того, как Ленин обращался с партийными товарищами нерусского происхождения, в том числе с евреями, могут послужить его взаимоотношения с Троцким. Хотя Троцкий вырос в восточноевропейской еврейской среде, он всегда настаивал, что он – коммунист, а не еврей. Он писал: «Национальный момент в психологии моей не занимал самостоятельного места». Его склонность к рассуждениям о всеобщем и ассимилянтские убеждения привели к тому, что он всегда предпочитал «общее – частному, закон – факту, теорию – личному опыту».122 Тем не менее Ленин не упускал случая унизить даже такого большевистски мыслящего соратника, как Троцкий. Возможно, мы в этом случае сталкиваемся с особым ленинским стилем работы, с его явным намерением обучить (по его мнению) мягкотелых, рафинированных товарищей приемам революционной риторики.

В письме Горькому 1908 г. Ленин пишет, что Троцкий сноб и что он «выставляется». В другом месте он Троцкого называл «пустозвоном», «иудушкой», «мерзавцем». В связи с неправильным (точнее – неленинским) пониманием Троцким польского социализма и вопросов национального самоопределения Ленин заявлял, что Троцкий «опаснее врага». Когда Троцкий опубликовал первую серию очерков о социалистической партии в своей газете «Путь правды», Ленин обозлился, что Троцкий, дескать, исказил всю историю партии. В другом случае он упрекал Троцкого за отсутствие основательных марксистских идей. Очень часто Ленин в споре нападал на человеческие качества Троцкого, жестоко его критиковал и прибегал к насмешливым эпитетам, чтобы унизить его.123

И все же, хотя Ленин и прибегал к резким языковым оборотам, ругая Троцкого на чем свет стоит, он мгновенно менял тон, как только Троцкий занимал продуктивную, с точки зрения Ленина, позицию.124 В 1908–1909 гг. Ленин пригласил Троцкого объединиться ради единства партии, был готов избежать «битвы» с ним, когда Троцкий присоединился к меньшевикам, и вслух сожалел, что Троцкий не согласился.125 Он поручил Троцкому разобраться с конфликтом между русскими коммунистами и грузинскими, поскольку сам он, Ленин, не мог положиться на беспристрастность в этом деле Иосифа Сталина и Феликса Дзержинского. Это не означало, что Ленин был согласен с Троцким в принципе, или с Троцким как с евреем, или с Троцким как со старым товарищем по партии, или с Троцким, который всегда беспристрастен. Ленин изменил свое отношение к Троцкому только тогда, когда убедился, что тот готов жертвовать своими амбициями ради дела революции. Иными словами, когда Троцкий был готов безоговорочно признать Ленина главнокомандующим мировой революцией и примкнуть к большевикам.

Партия была живым механизмом, люди – шестеренками. Когда Валентинов поддержал Ленина в его споре с другими членами партии, Ленин взял Валентинова под личную опеку. Но стоило лишь Валентинову выразить свой скептицизм относительно позиции Ленина по внутрипартийному вопросу, Ленин отказался с ним обедать, буркнув: «С филистимлянами за один стол не сажусь». Марксисты существовали для Ленина лишь постольку, поскольку они действовали в интересах социал демократии – или же против нее. Его беспокоила преданность товарищей по партии, а не их происхождение – этническое, религиозное, классовое или культурное. Покуда они выполняли распоряжения Ленина и продуктивно работали на благо социалистической революции и пролетарского государства, Ленина совершенно не занимало, кто они, откуда, из какого Питера или Пошехонья, на каком языке говорили с родителями в детстве, какое у них образование или как долго они состояли в партии. Его занимала личная безоглядная преданность партийному делу, – разумеется, исключительно в его, ленинском понимании партии и дела.126

Ленин обращался ко многим марксистам, евреям по происхождению, включая Б. Гольдберга, А. Йоффе, М. Мовшовича, А. Пайкеса, А. Розенгольца, Л. Шапиро, Б.С. Вейсброда. Ленин высоко ценил их старательность, послушание, пунктуальность, желание работать с большевиками, а не их происхождение.127 Все эти люди пользовались благосклонностью Ленина и его товарищеским отношением лишь постольку, поскольку они были полезными товарищами. Без партии они не значили ничего. Наоборот, партия освящала их деяния, превращала их в верных слуг великого революционного дела. Вот, например, пометка Ленина на письме Анри Гибо, французского социалистически настроенного журналиста, который задумал цикл статей о деятелях революции и вождях советского государства. Ленин ответил ему кратко: «Не стоит о лицах».128 Написать о «лицах» – значит уйти от глобальных вопросов в Privatsache и проигнорировать вещи архиважные – централизм, сплоченность и вселенский масштаб коммунистической партии.
Черт из табакерки
Ленин время от времени упоминал об этническом происхождении своих товарищей, но лишь в тех случаях, когда на карту была поставлена победа большевистской партии. Но даже в этих случаях Ленин изыскивает все возможные способы, чтобы не использовать, скажем, слово еврей, что (по его мнению) ставило под сомнение последовательно марксистский классовый подход. Например, понадобился Ленину кто то для контрабандной доставки революционной литературы и газет. Очевидно, соответствующая сеть состояла из говорящих на идише жителей приграничной полосы. Ленин не спрашивает: «Не знаете ли вы надежного еврея?» – он задает вопрос на эзоповом языке и вполне в стиле Чернышевского: «Нет ли у Вас на примете товарища… знающего по еврейски?»129 В разгар затеянной большевиками антицерковной кампании Ленин посылает распоряжение чрезвычайной секретности и приказывает не снимать с него копий. Он особо отмечает: «[Об этом] никогда и ни в каком случае не должен выступать ни в печати, ни иным образом перед публикой тов. Троцкий».130 Ленин рекомендует не допускать Троцкого к выступлениям на эту тему (об изъятии церковной утвари), чтобы у широких масс не возникло подозрения, что проводимая партией кампания есть еврейский заговор против христианства. Ленин не употребляет слова «еврей» в связи с Троцким, но он прекрасно знает, что Лев Троцкий – это Лейба Бронштейн. Он принимает во внимание данное обстоятельство только тогда, когда всем известное еврейское происхождение Троцкого может помешать успеху большевистской атеистической кампании.

Ленин высказывался о притеснении евреев по той же причине, по какой он рассуждал о проблемах национальных меньшинств. Он прибегал к обвинениям в антисемитизме, когда ему нужно было либо нанести еще один сокрушительный удар по империалистической политике России – либо опорочить своих политических оппонентов. При этом полезно помнить, что он наносил удар по царскому режиму, а не выступал против антисемитизма.131 В то же самое время Ленин без колебаний отметал обвинения в антисемитизме на местах, если таковые препятствовали осуществлению его планов или укреплению партийного руководства.

Антисемитизм для него – классовое явление. Международный капитал намеренно распространяет антисемитизм и поддерживает его, пытаясь отвлечь пролетариев от их революционной борьбы и предотвратить наступление социализма. В среде пролетариев, убежден был Ленин, антисемитизм не мог существовать в принципе.132 С невероятным сарказмом он обрушивается на бундистов, которые как то пожаловались, что антисемитизм проник в рабочие массы.133 Что за чушь? Ведь это противоречит азам классовой теории! А то, что противоречит классовой теории, не может существовать и не существует в реальной действительности. Для клеветников, осмелившихся сказать что то против классовой теории, у Ленина был сильнейший аргумент: «В морду!»

Обратим внимание, как Ленин отреагировал на воззвание Центрального бюро еврейских секций ЦК Русской коммунистической партии, распространенное 6 июля 1921 г. В воззвании содержалась просьба разрешить членам еврейских профсоюзов в Гомельском и Минском уездах носить оружие, так как в этих регионах погромная стихия представляла реальную угрозу местному еврейскому населению. Бюро также требовало расследовать антиеврейские преступления в этих уездах. Резолюция Ленина на полях документа была краткой: «В архив Центрального Комитета».134 Не следует все же делать обобщающие выводы на основании заметки на полях. Вряд ли можно считать ее доказательством ленинского безразличия или, того хуже, антисемитизма. Скорее она свидетельствует о том, что, если Ленину не предоставлялся случай разыграть антисемитизм как козырную карту, он попросту отметал любые разговоры об антисемитизме. Евреи как таковые его вообще и в принципе не интересовали. Его поступки – тактические приемы прожженного политика манипулятора, но никакой не антисемитизм. Евреи, сознающие свое еврейство, евреи, выступающие за ассимиляцию, крещеные евреи, евреи коммунисты или евреи, снедаемые самоненавистничеством (будь это Троцкие или бланки), вели себя в подобных ситуациях совершенно иначе.

В своем знаменитом мемуарном очерке о Ленине Горький изображает вождя мирового пролетариата правдоискателем, правдолюбцем, общительным, волевым и сострадательным человеком. Горький представляет Ленина самым человечным из людей. В первое издание этого очерка Горький включил замечание Ленина (позднее удаленное советской цензурой) о его отношении к евреям. Как то в разговоре с Горьким Ленин обронил, что «русский умник почти всегда еврей или человек с примесью еврейской крови». Это утверждение нередко изымалось из текста горьковского очерка и приводилось как доказательство ленинской симпатии к евреям. Такое доказательство не выдерживает критики. Горький сам был убежденным филосемитом, он искал и с радостью обнаруживал симпатию к евреям у других людей, особенно среди своих близких друзей. В первоначальном варианте это филосемитское высказывание скорей свидетельствовало о филосемитизме Горького, чем Ленина.

Приведем еще один пример. Троцкий вспоминал, как они с Лениным бродили по Лондону. Всякий раз, когда Ленин восхищался архитектурой или техническими изобретениями, он отстранялся от увиденного. Время от времени он бросал фразу: вот что у «них» есть. Под «они» (объяснял Троцкий) Ленин подразумевал «врагов», а не «британцев». И добавлял: «Невидимая тень класса эксплуататоров простерлась надо всей культурой человечества, и для него эта тень была так же очевидна, как дневной свет».135 На самом деле Ленин мерил людей – и этносы – по государственной партийной, а не классовой шкале. Если они не разделяли безусловно его представления о диктатуре государства и партийном централизме, евреи рабочие, евреи социал демократы и даже коммунисты еврейского происхождения переставали для него существовать. Принципом ленинского восприятия людей разных национальностей был не классовый подход, а вопрос власти. Некоторые социал демократы еврейского происхождения, вроде Каменева и Троцкого, разделяли его требование верховенствующей партийной власти; но большинство, от Медема до Мартова, было против.

Когда сестра Ленина обнаружила, что Бланки происходили из евреев, и собралась было объявить об этом во всеуслышание (чтобы помочь партии подавить растущий в обществе антисемитизм), она столкнулась с решительным сопротивлением партийного руководства. Она не могла понять, что, начав разговор о еврейских корнях Ленина, она тем самым подрывала русскоцентричную сущность партии и партийную власть. Послушник Чернышевского и приверженец двойных смыслов, Ленин отлично понимал, что на имперском языке большевиков понятие «власть» означало «большевистскую власть», а понятие «евреи» – наряду с украинцами, литовцами или грузинами – означало «разрушители». Как мы продемонстрируем в следующей главе, у Мошко Бланка не было шансов занять достойное место в официальной генеалогии Ленина: на его пути стояли неколебимые ленинские представления о русском большевизме, о движущей силе революции, о централистской партии, о власти и об ассимиляции.

Глава четвертая

Клей для позвонков


Шмуц четвертой главы Геннадий Белов, директор Главного архивного управления. Середина 1960 х гг. С любезного разрешения Алексея Литвина.

Лев Троцкий, Владимир Ленин и Лев Каменев перед митингом. Июнь июль 1919 г. Из коллекции Д. Заславского. С любезного разрешения Алексея Литвина.

В одном из самых своих известных стихотворений Осип Мандельштам задается вопросом: «Век мой, зверь мой, кто сумеет / Заглянуть в твои зрачки / И своею кровью склеит / Двух столетий позвонки?»

У революционного режима был четкий ответ на этот вопрос. Большевики попытались склеить XIX и XX столетия имперской кровью российской государственности. Самодержавие царя заменили самодержавием партии, на смену наглядным символам царской империи пришли не менее наглядные символы империи коммунистической, а новая советская бюрократия унаследовала структуру и стиль работы старорежимной царской администрации. Советское пришло на смену царскому, вобрав в себя идею великодержавного шовинизма; как и при царском самодержавии, Россия сохранила роль Большого Брата, снисходительно покровительствующего национальным окраинам и этническим меньшинствам.

Придуманный в Николаевскую эпоху имперский лозунг царской России «православие, самодержавие, народность» превратился при советской власти в пропагандистский лозунг «Ленин, партия, народ», где коммунистической партии отводилась роль национальной религии. Большевикам удалось склеить позвонки двух столетий, хотя они, вероятно, и не предполагали, что, заимствуя структуры и институты российской государственности у прежнего режима, они подписывают «пакетную сделку». И эта сделка предусматривала перетекание в советскую государственную систему особых методов большой политики, не имеющих ничего общего с коммунистической идеологией.

Один именитый историк между прочим заметил, что большевики «переняли националистическую нелиберальную русскоцентричную программу государственного строительства».136 Как только Сталин идентифицировал население СССР с Советским государством, а не с революционным классом, он вымостил дорогу к постепенной замене классовой принадлежности на этнонациональную. Именно поэтому в 30 е гг. компартия заявила о главенствующем положении русских в сложной иерархии советских этнонациональных групп. Идею мировой социалистической революции к середине 1930 х благополучно похоронили – теперь краеугольной идеей коммунистического строительства стал лозунг о возможности построения социализма в одной отдельно взятой стране. Новый режим резко сменил ориентацию – с леворадикального интернационализма к новому советскому великодержавному шовинизму, каковой теперь стал основой государственной политики.137

Доминирующее положение русскости отобразилось в пропаганде и государственных символах. Гимн СССР начинался словами «Союз нерушимый республик свободных / Сплотила навеки Великая Русь». Великая Русь с ее унаследованными государственными институтами и здесь оказалась позвоночным клеем. Русификация советского народа и советского государства спровоцировала рост шовинистических настроений, усиление русского снисходительно покровительственного (в действительности же – имперского) отношения к этническим меньшинствам, породив всенародную ксенофобию. И хотя этот процесс достиг апогея только после Второй мировой войны, он предопределил формирование кондово русской образности Ленина в середине 20 х гг.
Заполним бланк
Когда Ленин умер, был забальзамирован, помещен в раку и выставлен на обозрение, подобно православному святому, массы советских людей были поставлены перед выбором: кого выбирать ленинским преемником? Кто может и кто не может быть носителем государственной власти? Народ отдал предпочтение человеку русских черт и русских кровей.138 Судя по сохранившимся документам, жители больших городов считали, что власть в большевистском государстве должна быть этнически русской.

Доклады агентов ОГПУ о реакции в стране на смерть Ленина свидетельствуют, что главным вопросом в выборе кандидата, с точки зрения населения страны, был вопрос этнонациональной принадлежности кандидата, а не его идеологические или профессиональные качества. Какими бы преданными коммунистами и классово сознательными большевиками ни были большевики еврейского происхождения, простые советские люди предпочитали Михаила Калинина и Алексея Рыкова Льву Каменеву и Льву Троцкому, потому что в народном сознании первые были русскими, а последние евреями.

Историк новейшей России справедливо отметил, что во время социальных катаклизмов на передний план в качестве главных организационных принципов выступают вопросы национальные. Агенты ОГПУ докладывали о массовой тенденции тех лет, характеризовавшей широкие общественные настроения: народные массы считали Ленина русским и отделяли его от других членов Политбюро, евреев по происхождению, боровшихся после его смерти за власть в государстве. С самого начала 1920 х, когда русскоцентричная партия большевиков выступила инициатором присоединения бывших имперских окраин к новому большому социалистическому государству, стало общим местом, что вождем партии и государства мог быть только русский.139 Русскость Ленина помогла большевикам объединить все угнетенные народности и классы бывшей империи вокруг его иконического образа. Отныне приобщение к русской советской культуре (ассимиляция, на старорежимном языке) представлялось правильным политическим выбором, который демонстрировал преданность Ленину и ленинской политике государственного строительства. Романтическая ирония знаменитых строк Владимира Маяковского «Я русский бы выучил только за то, что им разговаривал Ленин» стала категорическим императивом в национальной политике ВКПб. Чтобы стать русским коммунистом и советским патриотом, необходимо влиться в великую русскую культуру вождя мирового пролетариата. Отрицание этого неписаного постулата приравнивалось к проявлению политической неблагонадежности.

В начале 20 х гг. большевики претендовали не только на руководство всем международным социалистическим движением, но также и на право распоряжаться его документальным наследием. ЦК партии выделил значительные суммы на фотокопирование архива Маркса и Энгельса, на приобретение рукописей основателей научного коммунизма, а также на покупку документов таких ведущих западноевропейских социалистов, как Гракх Бабеф, Август Бебель, Бруно Бауэр, Шарль Фурье, Людвиг Фейербах, Мозес Гесс, Поль Лафарг, Карл Каутский, Карл Либкнехт, Франц Меринг и Анри де Сен Симон. ЦК партии основал Институт партийной истории (Ист парт) для изучения истории большевиков – от утопического социализма до Маркса и далее, вплоть до европейской и русской социал демократии.

Одновременно ЦК основал Институт Ленина и поручил сестре Ленина Анне Елизаровой Ульяновой собрать материал для биографии создателя первого в мире социалистического государства.140 В 1924 г. она приступила к работе в архивах Ленинграда. Просматривая собрание Департамента полиции Министерства внутренних дел, Елизарова Ульянова наткнулась на послужной список Александра Бланка. Документы свидетельствовали, что он изначально был евреем из Староконстантинова, впоследствии перешел из иудаизма в православие, а затем стал врачом и государственным служащим. Елизарова Ульянова сравнила новонайденные документы с лаконичными рассказами матери, Марии Александровны Бланк, о дедушке и только тогда поняла, почему она знала многих родственников со стороны отца и никого со стороны матери.

Трудно передать ее изумление. Меньше чем за год до этого открытия ее сестра предположила на основании не очень достоверного семейного предания, обнародованного в 20 е гг., что их дед мог быть еврейским сиротой, которого взяла на воспитание бедная еврейская семья. В ответ Елизарова Ульянова попросила сестру не распространять эту небылицу и не болтать вздор.141 Теперь Анна Елизарова Ульянова поняла, что ошиблась. Со своим открытием она поспешила ко Льву Каменеву, в то время директору Истпарта. Каменев обратился в другие архивы с запросом о дополнительных документальных свидетельствах, которые, в конечном счете, подтвердили находку Елизаровой Ульяновой. Между тем Каменев счел неуместным распространяться об этих вещах и не одобрил публикации документов о еврейских родственниках Ленина. А Елизаровой Ульяновой предложил держать это открытие в тайне. Другие руководители партии и правительства, кто в разное время и по разным поводам сталкивался с этим «открытием», – Сталин, Брежнев и Горбачев – принимали такое же решение.

Реакция Каменева заслуживает подробного рассмотрения прежде всего потому, что советские руководители различного этнического происхождения (грузин, украинец и русский) и в самых разных политических условиях отреагировали точно так же. По всей видимости, у Каменева, обрусевшего еврея, глубоко ассимилированного в большевистскую среду, были свои глубоко личные причины заблокировать публикацию документов, найденных Елизаровой Ульяновой. В то время, замещая больного Ленина, он временно исполнял обязанности главы Политбюро: вместе со Сталиным и Зиновьевым он был одним из трех самых влиятельных людей в стране. В середине 20 х гг. эти три коммунистических лидера (их правление называли «триумвиратом») объединились в попытке отодвинуть Троцкого, пользовавшегося в ту пору огромным влиянием и авторитетом.

По плану Каменева, интернационалистскому по форме и расистскому по сути, объявлять во всеуслышание о еврейских родственниках Ленина не следовало. Каким бы последовательным интернационалистом ни был Троцкий, на Западе он воспринимался как еврей. Польские ксенофобские плакаты изображали его в образе вооруженного наганом и плеткой Сатаной с легко узнаваемыми семитскими чертами лица, сидящим на груде черепов и наблюдающим, как деклассированные анархо большевистские ублюдки в бескозырках расстреливают русских крестьян. Появление в широкой прессе информации о еврейских корнях Ленина способствовало бы усилению воображаемой связи Троцкого с Лениным, бросило бы тень на основателя советского государства – и дало бы дополнительную пищу белогвардейским юдофобам, с пеной у рта доказывающим, что русская революция – жидомасонский заговор.

Убежденному ассимилянту Каменеву такой результат был малосимпатичен. И он нашел наилучший способ разрешить возникшую проблему: попросту замолчать ее. Таким образом он сразу убил двух зайцев: скрыв весьма далеких еврейских родственников Ленина, он прятал и своих. Он слишком хорошо знал, что в западной прессе имя Троцкого часто сопровождалось указанием «Бронштейн» в скобках, и ему вовсе не улыбалось, чтобы за его именем следовало в скобках «Розенфельд», не говоря уже об указании «Бланк» после упоминания ленинского имени. Впрочем, позиция Каменева не была его изобретением: он действовал в строгом согласии с партийной линией на создание человека нового типа, чей интернационализм был густо замешан на идеалах русской революции.

Помимо политических причин, Каменев распорядился держать далеких еврейских родственников Ленина в тайне, поскольку такой ход вполне соответствовал его собственным убеждениям сторонника русификации. Каменеву нужен был незапятнанный революционный Ленин. Чистота революционного эксперимента требовала от вождя революции чистоты крови. Возможно, если бы его спросили об этом без обиняков, Каменев ответил бы, что еврейский прадедушка ничего не меняет в образе Ленина болыиевика. Однако замалчивая информацию о еврейских корнях Ленина, Каменев признавал также силу популярных расистских предубеждений: однажды замаравшись семитской кровью, человеку уже не отмыться.

Новая политика партии, направленная на коренизацию в прошлом угнетенных национальных меньшинств, также оказалась одним из факторов, повлиявшим на решение Каменева. В 1924–1925 гг. партия запустила программу коренизации, нацеленную на создание лояльных новому режиму этнонациональных элит, которые должны были заняться внедрением коммунистических идей в среде национальных меньшинств. Эта двойная задача – создание управляемой элиты и интеграция этнических меньшинств посредством их приобщения к коммунистической идеологии – распространялась на многие этносы СССР, включая казахов, белорусов, украинцев и евреев. Партия планировала превратить таким образом представителей этнонациональных групп в лояльных граждан социалистического государства. В особенности это относилось к тем этническим группам, которые не оставляли надежд получить в СССР некое подобие национальнокультурной или территориальной автономии, согласно своим, с ленинской точки зрения, мелкобуржуазным воззрениям.

В отношении евреев правительство создало беспрецедентные возможности для развития советской пролетарской культуры на языке идиш. Десятки бывших эмигрантов, крупных еврейских писателей и поэтов (от Давида Бергельсона до Переца Маркиша) вернулись в СССР и приступили к работе во вновь созданных идишских газетах и издательствах. На Украине и в Белоруссии функционировали десятки местных советов и районных судов с делопроизводством на идиш. Государство также выделило значительные средства на идишские театры и открыло в Киеве и Минске научные институты еврейской пролетарской культуры. В этих конкретных обстоятельствах разговор о еврейских корнях Ленина сослужил бы дурную службу начавшейся еврейской коренизации: заявлять о еврейских корнях Ленина и поддерживать новую коммунистическую еврейскую элиту было бы непродуктивно. С другой стороны, вопрос о Бланках непременно вызвал бы грандиозный политический скандал чуть ли не на всю страну. Партийные лидеры, с которыми Каменев консультировался – включая Николая Бухарина и Григория Зиновьева, – решили, что текущий момент не благоприятствует публикации документов о Бланках.

Верный член партии Елизарова Ульянова молчала до начала 30 х гг. Однако в декабре 1932 г. она решила вновь поднять вопрос о Бланках. С этой целью и в строгом соответствии с партийной дисциплиной она написала Сталину, прося разрешить ей опубликовать документы о еврейских родственных связях Ленина. Она упомянула, что в 1924 г. ею были собраны документальные свидетельства, но начальство Истпарта просило ее эти находки не публиковать. Теперь же, ей казалось, в условиях, когда в СССР поднимает голову антисемитизм, в особенности среди партийной верхушки, подошло время дать этим документам ход. Она подчеркивала: «У нас ведь не может быть никакой причины скрывать этот факт, а он является лишним подтверждением данных об исключительных способностях семитского племени и о выгоде для потомства смешивания племен, что разделялось всегда Ильичом».142 Она просила разрешения написать газетную статью и пообещала сперва показать ее Сталину для одобрения.

В своем письме Елизарова Ульянова упоминает о растущем антисемитизме в рядах партии. По ее мнению, сообщение о еврейских корнях Ленина поможет партии справиться с антисемитскими настроениями среди товарищей по партии. Возможно, у нее были и другие причины вновь поднять этот вопрос. К 1932 г. стало ясно, что ее бывший начальник Лев Каменев и его ближайший товарищ Григорий Зиновьев утратили свое влияние и теперь пресмыкаются перед Сталиным. К этому времени уже был выслан из СССР товарищ Троцкий. Сталин боролся с ними не по национально этническому признаку – он избавлялся от некогда влиятельных партийных вождей, дабы обеспечить себе абсолютный контроль в государстве и непререкаемое подчинение в партии. Возможно, Елизарова Ульянова полагала, что обрусевшие евреи вроде Каменева в свое время не разрешили ей публикацию по своим сугубо личным причинам, в то время как у Сталина, обрусевшего грузина, не было видимых причин скрывать еврейские элементы в родословной Ленина.

Она ошиблась. То был весьма неподходящий момент как внутри страны, так и вне ее для публикации сведений о Бланках. Во первых, и самое главное, судя по частной переписке, у Сталина были проблемы поважнее: надо было немедленно реорганизовать секретные службы, плюс на Украине был голод.143 Еврейский вопрос также играл некоторую роль. В1932 г. Сталин через высших военачальников вел тайные переговоры с германскими дипломатами. Один из переговорщиков с немецкой стороны, Фриц фон Твардовски, был ранен в результате покушения на него некоего Иегуды Штерна, мотивы которого спецслужбы до сих пор хранят в тайне.144

Подумать только – в самом центре Москвы, прямо на ступенях германского посольства, еврей с таким выразительным именем и фамилией попытался сорвать процесс налаживания дружественных связей СССР и Германии! Это был настоящий вызов. Что же касается внутреннего положения, страна раз и навсегда отказалась от НЭПа и переживала последствия этого отказа: тысячи мелких торговцев и кустарей, до того занятые в частном секторе, были лишены политических прав и стали «лишенцами». Как наиболее урбанизированное национальное меньшинство, евреи были представлены в этой социальной группе в высшей степени непропорционально. Связать Ленина с евреями в 1932 г. означало опосредованно связать вождя мирового пролетариата либо с разгромленной только что правой партийной оппозицией, в рядах которой было немало коммунистов еврейского происхождения, либо с ниспровергателями дипломатических усилий Советов, либо с лишенцами, которых не так давно провозгласили классовым врагом Советской власти.

Вероятно, Сталин понимал и то, что до него осознал Каменев: указание на еврейские корни Ленина умаляет выдающуюся роль Ленина как революционного вождя и создателя партии. Сталин мог быть обрусевшим грузином, Лазарь Каганович – обрусевшим евреем, Анастас Микоян – обрусевшим армянином, но основатель российской большевистской партии и советского государства должен был быть русским. Этой привилегии нельзя было удостоить никакую другую национальность. Русский Ленин оправдывал государственную политику русификации и стопроцентное обрусение партийного руководства.

Сталин готов был превратить афоризм Маяковского «Мы говорим партия, подразумеваем Ленин» в инструмент партийной политики. Если партия была всероссийской, а государство, задуманное и созданное Лениным, опиралось на российскую великодержавность, у Ленина не должно быть еврейских корней. Чем централизованная российская социал демократическая партия была для Ленина, тем русский Ленин стал теперь для централизованной коммунистической партии – а именно, отлаженным механизмом контроля. Всякие сомнения в том, что Ленин русский, были бы расценены как богохульство, акт иконоборчества, политическое преступление. Другие политические преступления можно было обсуждать публично и публично же осуждать, но вот с этим можно было запросто справиться одним единственным способом: молчанием.

Мятежной Елизаровой Ульяновой Сталин послал ответ через угодливую Марию Ильиничну Ульянову, которая в любых вопросах всегда придерживалась линии партии, то есть – руководящей партийной верхушки.145 По словам Марии Ульяновой, Сталин приказал сестре «молчать… абсолютно!». Елизарова Ульянова повиновалась, прождала полтора года и затем снова обратилась к Сталину с письмом, еще более красноречивым и настойчивым, хотя несколько наивным и наивно льстивым. В письме Елизарова Ульянова сообщает, что приказ Сталина держать язык за зубами она выполнила. Теперь же, полагает она, наступили времена, более подходящие для публикации статьи, проливающей свет на генеалогию Ленина. Она ссылается на слабое здоровье и предлагает, быть может, что если не она, то пусть кто либо другой выступил бы в прессе со статьей, основанной на ее находках. Как и в первом письме, она выражает возмущение растущими в стране антисемитскими настроениями и призывает решительно бороться с этим позорным явлением. Статья о еврейских родственниках Ленина, по ее мнению, помогла бы подавить ползучий антисемитизм и усилила бы интернационалистскую позицию партии.

Своей инициативе Елизарова Ульянова дала теоретическое, марксистское и научно антропологическое обоснование. По ее мнению, наличие у Ленина еврейской родни не противоречит установкам партии о равенстве всех национальностей. Напротив, семейство Бланков являет собой неоспоримое доказательство сугубо марксистского представления о развитии наций при капитализме. Бланки служили отличным подтверждением тому, насколько важны ассимиляция и слияние наций. Этот процесс привел к такому замечательному результату, как сам Ленин, в ком соединились немецкая, русская, еврейская и, возможно, татарская кровь.

Елизарова Ульянова была убеждена, что найденные ею документы подтверждают научное представление о гениальной человеческой личности, для появления которой необходимо несколько предшествующих поколений, получивших хорошее образование. Ульяновы являют одно такое поколение до Ленина, Бланки – два. Кроме того, еврейская генеалогическая ветвь подтверждает марксистское представление о неисчерпаемом потенциале народа, простых людей, способных произвести таких выдающихся личностей, как Ленин. Наконец, подытоживает Елизарова Ульянова, Ленин ценил революционные наклонности евреев, подчеркивал их стойкость в революционной борьбе и считал еврейский элемент важной составляющей спаянной революционной организации.

Елизарова Ульянова определенно полагала: чем скорее станет известно о еврейских корнях Ленина, тем лучше. Она недоумевала: «Зачем партии скрывать факт еврейских генеалогических связей Ленина?» Коммунисты подняли бы шум, обнаружь они, что Ленин был итальянцем, – откуда же у партии причины молчать о его еврействе? Она уверенно заявляла, что партии следует дать собственное концептуальное представление о генеалогии Ленина: всеобъемлющее, научное и тщательно документированное. В конце концов, верила она, информация о Бланках неизбежно появится в будущих, одобренных партией, томах ленинской биографии. Словом, сведения о еврейской родословной Ленина станут всеобщим достоянием – и это будет правильным решением с психологической, биографической, культурной, научной, политической и марксистской точек зрения.

Сталин в свою очередь решил, что ее предложение неприемлемо со всех точек зрения. Как фактический главный редактор многих важных партийных трудов (включая Краткую историю ВКПб), Сталин не предполагал никаких упоминаний о Бланках ни под каким видом ни в какой официальной биографии Ленина. Такое упоминание противоречило бы политике партии, как международной, так и внутренней. В 30 е годы шло решительное сокращение представителей этнических меньшинств в высших кругах коммунистической партии и государственного аппарата. В связи с ротациями и чистками процент представителей различных национальностей среди руководителей Советского государства теперь исчислялся не двузначными числами, а десятичными дробями.

Если в 20 е гг., например, аппарат государственной безопасности охотно эксплуатировал еврейскую преданность большевистскому режиму, враждебное отношение евреев к представителям царизма и почти поголовную еврейскую грамотность, и потому доверял евреям самую ответственную работу, то в 30 е гг. из НКВД евреев вычистили. В 1934 г. среди руководящих кадров НКВД русские составляли 30 %; евреи, разумеется – не все, а только те, кто был исключительно предан делу коммунизма, 37 %; украинцы 5 %; поляки 4 %; латыши 7 %; немцы 2 %; грузины 3 %; белорусы 3 %. К 1941 году русских стало 65 %, украинцев 28 %, грузин 12 %, в то время как количество евреев сократилось до 10 %, латышей до 0,5 % а азербайджанцы исчезли совсем.146 Евреи, оставшиеся работать в органах безопасности, не участвовали ни в каких революционных партиях до 1917 г. Все сотрудники, когда бы то ни было состоявшие в Бунде, партии социалистов революционеров, РСДРП или Поалей Цион, были удалены из органов.147

Намерение Сталина вычистить евреев из Комиссариата иностранных дел и органов госбезопасности представляло собой лишь внешнюю сторону дела. Другая, внутренняя сторона происходящего была интеллектуально философской. Бланки представляли собой серьезный вызов Сталину, поскольку наличие еврейских корней у Ленина противоречило сталинской национальной теории. В своей известной работе «Марксизм и национальный вопрос», написанной в Вене в 1913 г. и, скорее всего, тщательно отредактированной Лениным (а может даже, написанной под его диктовку), Сталин выдвинул свою собственную национальную теорию и предложил теоретический подход к еврейскому вопросу.148 Евреи, писал он, не связаны с определенной территорией или национальным рынком. Они «бумажная» нация, лишенная своей национальной почвы.

Евреи обслуживают, главным образом, «чужие» нации – в своем качестве промышленников и торговцев. У них нет двух из пяти главных характеристик, которые подразумевает понятие «нация»: общего языка и общей территории. Сталин высмеивает представление Отто Бауэра о евреях как о нации, не имеющей общей территории и языка, но имеющей общую историческую судьбу. Сталин считает эту теорию Бауэра насквозь идеалистической, поскольку Бауэр не различает нацию и племя. Подводя итог, Сталин заявляет, что евреи – народ без будущего, а само их существование как нации еще нужно доказать.149

В этой работе Сталин не называет евреев безродными космополитами, но главные элементы этой его позднейшей доктрины уже присутствуют. Объявить во всеуслышание, что у Ленина была еврейская родня, было для Сталина равносильно тому, чтобы признать племенные корни Ленина. Как ни парадоксально, но семейство Бланков служило отличным примером сталинской теории наций, краеугольного камня его марксистской теории, в особенности в том, что касалось евреев. Согласно сталинской теории, семейство Бланков должно было совершенно раствориться в русском народе, исчезнуть без следа, ассимилироваться. Как евреи они не имели будущего. С одной стороны, именно так и произошло. Но с другой, существование Бланков в их еврейской ипостаси было тщательно документировано, а их будущим был совершеннейший русак Ленин! И хотя таким образом подтверждалась его национальная теория, в его видении коммунистической партии и советской власти не было места еврейскому Ленину, отцу основателю партии и государства. Сталину предстояло либо кардинально пересмотреть свою марксистскую теорию, либо скрыть документальное свидетельство, ставящее под удар его русскую великодержавную концепцию первого социалистического государства. Сталин выбрал второй вариант; он не стал отвечать Елизаровой Ульяновой. Догма важнее реальности, а идеология важнее людей, даже если этим человеком был Ленин.

Но у этой проблемы был еще и глубинный психологический и личностный аспект. Если Каменеву не нравилось, когда о нем упоминали как о Розенфельде, Сталин имел серьезные причины избегать называться Джугашвили. Он обрусел и полностью ассимилировался в русскую культуру, хотя и вырос в грузинской среде и до 30 лет говорил и писал по грузински. Но в 30 е годы, будучи главой государства, Сосо Джугашвили возжелал, чтобы его воспринимали стопроцентным русаком, как Ленина. Его кавказский акцент не мешал его отчетливому великорусскому шовинизму, глубоко русской монархической претензии и запоминающимся обращениям к советской аудитории как к великому русскому народу.

Сталин продвигал грузинских товарищей на высокие партийные должности только потому, что видел в них преданных соратников; его поведение не имело ничего общего с грузинским национализмом, в котором его можно было бы в этом случае заподозрить. Его дочь однажды заметила, что она не знала ни одного грузина, который так прочно забыл бы о своих национальных корнях и так крепко приклеился бы ко всему русскому, как ее отец. Грузинское происхождение Сталина в свое время стало открытием для его сына Василия Сталина, который однажды, в разговоре со Светланой, простодушно заметил: «А знаешь, наш отец раньше был грузином».150

Сталину совершенно не нужно было, чтобы кто либо ставил под сомнение его, сталинскую, или ленинскую принадлежность к русскому народу. Ведь именно его русскость (хотя и не она одна) служила оправданием его власти как лидера всероссийской коммунистической партии. Те, кто сомневался в сталинской стопроцентной русскости, в определенном смысле покушался на его власть, поэтому Сталин был готов пойти на все, чтобы ни у кого никогда таких сомнений не возникало. Позднее, в 40 е гг., он несколько раз на публике отпустил: «Мы, русские».

Можно также задаться вопросом, не было ли решение Сталина убрать семейство Бланков из биографии Ленина свидетельством того, что расовый дискурс просочился к тому времени во все сферы европейской политической жизни – включая и советскую коммунистическую партию. В конце концов, дискурс – это не только фигура речи, но и фигура умолчания. И абсолютное молчание по вопросу еврейства Ленина как раз и было ответом Сталина.
<< предыдущая страница   следующая страница >>