Излечение от внутренней жизни по роману В. Пелевина «Чапаев и Пустота» - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Излечение от внутренней жизни по роману В. Пелевина «Чапаев и Пустота» - страница №1/1

Излечение от внутренней жизни.

по роману В.Пелевина «Чапаев и Пустота»

Будда сказал Субхути: "Это так, это так. Если также будут

люди, которые услышат эту сутру и не будут ошеломлены, не

ужаснутся и не устрашатся, то это будут люди, в высшей

степени достойные восхищения. И по какой причине? Субхути,

Так Приходящий проповедовал о высшей мудрости как о не-

высшей мудрости. Это и называют высшей мудростью».

Алмазная сутра (адаптированный перевод).

Все нижеизложенное является попыткой комментария к роману Пелевина «Чапаев и Пустота», выраженной в крайне субъективной и бессвязной форме.

Вот уже прошло более десяти лет с момента выхода романа Виктора Пелевина «Чапаев и Пустота». И хотя многие реалии 90-х, описанные там, уже подзабыты или являются сейчас уже далеко не актуальными, тем не менее, этот роман содержит нечто, обладающее какой-то особой притягательной ценностью, совершенно неподвластной постоянно навязываемым нам веяниям времени. И вряд ли сюда относятся многочисленные аллюзии на тексты буддизма, Кастанеды или Гюрджиева. Ведь масштабная эзотерическая эпидемия 90-х, эффективным переносчиком которой был и роман о Чапаеве, давно уже побеждена вакциной товарно-денежных отношений. А её главные возбудители плавно отошли на обочину молодежного мейнстрима, сохранившись либо в виде избранных фрагментов для масс-культуры, либо в виде изолированных островков, заселенных духовными маргиналами всех мастей.

В современном же восприятии романа все эти отсылки на буддизм, Кастанеду и т.д., больше похожи на приманки для читательского внимания, прикованного тогда к этим темам, чем на пропаганду этих путей. Ведь для тогдашнего читателя, увлеченного этой тематикой, «спуск» русской литературы в лице Пелевина к этим непривычным для себя областям человеческой духовности, служил как бы дополнительным подтверждением высокого онтологического статуса своих новых интересов. Среди них были и те, для кого именно «Чапаев и Пустота» послужил толчком для серьезного изучения этих духовных ресурсов, особенно буддизма, что способствовало в каждом отдельном случае глубокой перестройке мировоззрения и формированию новой жизненной парадигмы.

Мне же кажется, что при создании этого произведения, эти доктрины были скорее лишь вспомогательными средствами для достижения иных, настоящих целей романа. В таком контексте они сохраняют свое значение и сейчас. Эти цели имеют исключительно экзистенциальный, направленный во внутрь смысл, который и придает роману его уникальное качество, воспринять которое в полной мере могут только читатели, имеющие определенную настройку ума.

Однако совсем не учитывать историческое время, в которое был написан роман, наверное, нельзя. Ведь в тот славный период социальных катаклизмов и разрушения ценностных установок, для мыслящего молодого человека важнейшей задачей, кроме физического выживания, была еще борьба за собственную духовную аутентичность, которая, какая бы она ни была, подвергалась серьезным испытаниям. Возник острый спрос на всевозможные виды психологической помощи, призванной сгладить непрекращающийся культурный шок и защитить ранимые, но быстро твердеющие души молодых интеллектуалов от холодного ветра пестрой шизофренической атмосферы «лихих 90-х». Становилось популярным все, что объявляло окружающую реальность недействительной и человека – независимым от этой реальности. Возможно, это было своеобразной попыткой хоть как-то противостоять пугающей неопределенности тогдашней жизни. А жизнь заставляла меняться и взрослеть быстро, инфантилизм был неуместен и жестоко наказывался. Взросление же больше напоминало какую-то дикую ментальную мутацию, вызванную агрессивно размножающимся вирусом мамоны, чем естественный процесс. Противостоять этому было трудно, и часто в одном человеке сосуществовали как бы две личности, одна из которых считала окружающее нелепым бредом, а вторая пыталась в этом бреду выжить. Последствия этого видны и сейчас. А тогда многие прошли через это, и вряд ли Пелевин был исключением, что подтверждает его неподдельное знание тогдашней ситуации, несомненно внесшее свой вклад в коммерческий успех его книг.

И литература, конечно же, не вся была в стороне от этой помощи – именно тогда возникла мода на разного рода психологические интроспекции, выраженные либо абстрагированием и даже отказом от действительности, либо изображением ее под совершенно необычным ракурсом, ослабляющем фиксацию внимания на злободневной реальности. И роман «Чапаев и Пустота», видимо, был одной из таких интроспекций, причем довольно эффектной.

Главной же целью, идеей романа, является попытка, как мне кажется, помочь читателю хоть на миг осознать, почувствовать небывалую внутреннюю свободу, скрытую от него его же собственным обыденным сознанием. Вовлеченное в порочный круг отражения внешнего мира в себе, себя во внешнем мире и, в конечном счете – себя в себе, наше сознание строит внутреннюю тюрьму, почему-то называя это жизнью. Освободиться из этой тюрьмы непросто, потому что всегда возникает необходимость выбирать между знакомой безопасностью заключения и пугающей неизвестностью свободы. И на этом распутье наш внутренний агитатор настойчиво и аргументировано подсказывает нужное направление выбора – в сторону большинства. И даже из тех, кто все-таки выбрал свободу, многие инстинктивно продлевают срок заключения, прячась за надуманной неготовностью сделать что-либо прямо сейчас. При этом срок часто становится пожизненным. И здесь небесполезной бывает внешняя помощь в том, чтобы хотя бы эту свободу ощутить.

Про тему внутренней свободы в творчестве Пелевина, конечно не ново, но обычно её только коротко упоминают в связи с вольнодумными стихами Пушкина, воспевающими так любимую им «тайную свободу». Однако для нас интерес представляет не сама идея внутренней свободы, а именно путь её обретения, довольно подробно описанный в романе. И путь этот, как показывает Пелевин, находится в самом человеке.

Собственно все содержание романа – это процессы, происходящие в потоке сознания Петра Пустоты. В книге вообще нет ничего, что выходило бы за пределы этого потока. Все внешние объекты и даже психотерапевтические видения других персонажей сумасшедшего дома мы воспринимаем через призму сознания главного героя. И дело не только в том, что рассказ ведется от первого лица. Ведь помимо достижения цели максимально полной идентификации читателя с главным героем, Пелевин следует здесь учению одной из четырех главных школ буддизма, из которой вышел и дзен, и утверждающей, что сознание, вернее его деятельность и есть то единственно реальное, что существует в нашем нереальном мире. Да и сам городок, возле которого происходят все основные события, то есть события в сознании Петьки, называется Алтай-Виднянск – явное указание на буддийское понятие Алая-виджняна, означающее потенциальное сознание или сознание-хранилище.

Роман о Чапаеве, несмотря на всю свою адаптацию для широкой читающей публики, адресован, прежде всего, людям с развитым внутренним миром, напряженная деятельность которого выражается в «так называемой внутренней жизни». Внутренний мир имеет свой центр – это привязанность к себе, к своему Я, которое, как следует из высказывания Чингисхана в эпиграфе, трудно найти в этом потоке. А внутренняя жизнь, таким образом, это некая рефлексивная суета вокруг Я. И она представляет определенную опасность для личности. Опасность состоит в том, что если этот процесс не контролировать, внутренняя жизнь может замкнуться на себе, стать как бы самодостаточной - это особенно хорошо заметно в случае излишне впечатлительных натур. Не буду вдаваться в тонкости этой патологии, вкратце отмечу лишь, что в этом случае внутренняя жизнь из обычного элемента общего жизненного процесса, превращается в его заменитель, симулякр. Внешний мир при этом, как правило, начинает восприниматься, как некая неуправляемая и враждебная окраина мира внутреннего, место, которое лучше по возможности избегать. Внутренняя жизнь становится доминирующей, а её главным содержанием становится саморефлексия – разговор с самим собой. Иллюзорные объекты внутреннего мира начинают считаться такими же важными, как и внешние, реальные объекты. Грань между ними стирается, но возникает душевный конфликт, вызванный несоответствием внешнего и внутреннего образов себя и приносящий немалые страдания, а также мешающий раскрытию вовне личного потенциала. Вместо этого, потенциал этот как бы раскрывается вовнутрь, подобно снаряду, взрывающемуся внутри ствола пушки, что может привести, как в случае с Петькой, к разрушению единства личности. Хотя и от мощности снаряда многое зависит. Иллюзия раздваивается, вместо свободы возникает еще одна тюрьма, круг замыкается. Конечно, не все доходят до сумасшедшего дома, но наличие слишком самостоятельной внутренней жизни – удел многих творческих людей.

Роман Пелевина и посвящен выходу из такого состояния:
«…целью написания этого текста было не создание "литературного произведения", а фиксация механических циклов сознания с целью окончательного излечения от так называемой внутренней жизни».
«Чапаев и пустоту», как и почти все работы Пелевина, можно отнести к условному жанру «духовного восхождения». Сюжет достаточно каноничен и начинается падением героя в бездну, вызванным осознанием полной несовместимости внешней и внутренней реальности, и в итоге он оказывается на той зыбкой черте, что разделяет жизнь и смерть. Однако, когда ситуация, казалось, стала уже совсем необратимой, происходит нечто, меняющее её в корне, и что нельзя объяснить только лишь банальным инстинктом самосохранения. Скорее это был неожиданно вспыхнувший в глубинах отчаяния свет безотчетного стремления к свободе – свободе от всего, что подавляет наш разум и волю. А это стремление становится в определенные моменты жизни сильнее всех страхов вместе взятых. Ведь именно тогда, когда Петька уже не испытывал страх смерти, а думал, что она уже произошла, он неожиданно встречает своего антипода фон Эрнена. Эта встреча и определила его дальнейшую судьбу, точнее не сама встреча, а именно факт преодоления страха смерти.

Здесь напрашивается аллюзия на известный рассказ Борхеса о неком человеке, умирающем мрачной, обыденной смертью, но в последние секунды, в предсмертном делириуме, переживающем неожиданно яркий финал своей жизни в качестве героя, погибающего в сражении. Может быть и в нашем случае, Петька, умирая, пережил потрясающую галлюцинацию, итогом которой стало не только избавление от раздвоенной ложной личности, но и обретение истинного мира, своей Внутренней Монголии. Наверное, это хорошая альтернатива физической и душевной агонии в зловонных подвалах ЧК или в холодной палате сумасшедшего дома.

Борхес, как мне кажется, добавил оптимизма в сюжет Бирса, а Пелевин, возможно, превратил его в сложный духовный путь.

Однако для того, чтобы начать неотвратимо двигаться к своей вершине, одного только падения на дно внутренней бездны недостаточно, необходимо еще знать, как и куда подниматься, то есть, нужна внешняя помощь в виде проводника, учителя. Так считают все духовные традиции. Подойдет даже учитель, проявляющийся лишь в обколотом транквилизаторами уме пациента психушки. Он нужен не только для того, чтобы толкать ученика в зад, как говорил дон Хуан, но и для того, чтобы ученик по обыкновению не потянул за собой неподъемный груз набитого всяким бредом внутреннего мира. Иллюстрация этому – яркая сцена отцепления Чапаевым вагонов с ткачами.



Кроме этого, еще очень важно ясно видеть то, от чего отказываешься:
«…если пытаешься убежать от других, то поневоле всю жизнь идешь по их зыбким путям. Уже хотя бы потому, что продолжаешь от них убегать. Для бегства нужно твердо знать не то, куда бежишь, а откуда. Поэтому необходимо постоянно иметь перед глазами свою тюрьму».
Однако избавиться от гнетущей тяжести внутреннего мира не так-то просто. Ты его в дверь, а он в окно лезет. Словно какой-то жуткий неубиваемый зомби из фильмов ужасов – думаешь, что окончательно добил его, а он вновь и вновь встает и наваливается на тебя. Несмотря на могучие дзен-буддийские и донхуановские методики, которые применяет Чапаев, и, несмотря на усилия самого Петьки, внутренний мир долго не сдает позиции. Даже представление о внешней реальности разрушить проще, чем представление о самом себе. Оно ведь имеет много запасных вариантов. Уничтожишь одно – тут же вырастет другое, словно гриб на месте своего срезанного предшественника.
«О, если бы действительно можно было так же легко, как разошелся Чапаев с этими людьми, расстаться с темной бандой ложных "я", уже столько лет разоряющих мою душу!»
Эти ложные Я и есть представления о самом себе. И они, как правило, редко мирно уживаются друг с другом. Ведь любое представление о себе редуцирует что-то бесконечно большое к чему-то малому и ограниченному. Поэтому со временем, стремясь избежать этого неестественного самоограничения, эти ложные Я размножаются в уме как кролики, стремясь безуспешно застолбить всё большую часть бесконечной внутренней реальности.
«Полно морочить самого себя, подумал я. Уже много лет моя главная проблема - как

избавиться от всех этих мыслей и чувств самому, оставив свой так называемый внутренний мир на какой-нибудь помойке. Но даже если допустить на миг, что он представляет какую-то ценность, хотя бы эстетическую, это ничего не меняет - все прекрасное, что может быть в человеке, недоступно другим, потому что по-настоящему оно недоступно даже тому, в ком оно есть. Разве можно, уставясь на него внутренним взором, сказать: вот оно, было, есть и будет? Разве можно как-то обладать им, разве можно сказать, что оно вообще принадлежит кому-то?»
Сомнению подвергается даже эстетическая ценность внутреннего мира, как бы последнее оправдание его существования. Но прекрасное не зависит от внутреннего мира, являющимся в лучшем случае лишь неким окном, через которое его можно увидеть. А для этого окно должно быть хотя бы чистым, а в контексте романа – еще и пустым. Ведь нужно не только чистое стекло – наше сознание, но свет прекрасного не должны заслонять и многочисленные горшки на подоконнике с однообразно яркими цветами – нашими мыслями о себе. Их надо просто перестать лелеять и поливать перманентной саморефлексией. В продвинутом буддизме, кстати, стекло предлагается и вовсе превратить в зеркало, но сейчас речь не об этом. Важно то, что видимо и хотел сказать автор словами главного героя – переполненный мыслями об ЭГО внутренний мир не только не способствует творчеству, но скорее является препятствием ему.

Можно предположить и большее – именно творчество и есть тот способ, который позволяет избавиться от гнетущего влияния внутреннего мира, стать свободным от него. Ведь именно настоящее, подлинное творчество обнажает внутренний мир человека, по крайней мере, для него самого, и изгоняет оттуда всю эту искусственную дурь, что называется представлением о себе. Хотя это и звучит банально, но чтобы по настоящему творить, человек должен отказаться от себя, от своего Я – перестать видеть только себя везде и во всем, и в то же время каким-то образом остаться самим собой. То есть не быть рабом даже собственного творчества. И возможно, это только подготовка к настоящему пути к свободе. А путь этот подобен узкой тропе, ведущей через пропасть, если не уверен – лучше не иди, но если решил, то лучше не оглядывайся, не смотри вниз и не придумывай себе иллюзорной опоры – тогда есть шанс дойти куда-нибудь, куда – не важно, но точно – туда, где не хуже, ибо хуже, как правило, уже некуда. Как говорил оппортунист Бернштейн, цитируемый в романе: «цель – ничто, движение – все».

Петька, пройдя по этой тропе, попал туда, куда он возможно и хотел – прямо во Внутреннюю Монголию – страну, лежащую за пределами зацикленного на себе внутреннего мира и в то же время вмещающую его в себе. Конечно, проделал он это не без помощи Чапаева с его жесткими дзенскими методами, среди которых следует отметить красивую демонстрацию буддийской притчи о горящем доме в кульминации романа.

У кого-то в этом месте может возникнуть логичный вопрос – а насколько чтение романа может приблизить к свободе обычных людей с их непримечательной жизнью, тех, для кого Пелевин пишет свои книги, вернее тех, кто читает его книги? Вопрос этот – риторический...


«Кроме того, в двух или трех местах автор пытается скорее непосредственно указать на ум читателя, чем заставить его увидеть очередной слепленный из слов фантом; к сожалению, эта задача слишком проста, чтобы такие попытки могли увенчаться успехом».

Если даже подобный успех случился в одном случае из десяти или из ста – это тоже неплохой результат, учитывая тиражи романа и не меньшее, а много большее количество его читателей. Тогда можно, наверное, сказать, что цель достигнута.

Но все-таки, надо признать – это, хоть и одна из главных, но в некотором смысле внешняя и, увы, преходящая цель романа, являвшегося в те годы одним из самых ярких маяков, указывающим увлекательным и достаточно доступным способом некое направление духовных поисков. По моему мнению, была также и не менее важная внутренняя цель, находящаяся вне времени и возможно касающаяся также самого автора.

Если отвлечься от литературной составляющей романа, то совершенно очевидно, что у всех очень мало шансов встретить своего Чапаева. Но его можно создать в уме, исходя из разных источников. Это касается и автора романа. Ведь возможно, что Чапаев – собирательный образ, в котором можно увидеть и дзенского учителя, и кастанедовского дона Хуана, и Гюрджиева, и даже мастера кун-фу школы «пьяный кулак» из гонконговских боевиков. Однако это могли быть и реальные современники Пелевина. Например, известный в узких кругах московский мистик Виталий Ахрамович, которого по некоторым воспоминаниям, Пелевин считал своим учителем. Если верить тем же воспоминаниям, просматривается определенное сходство между Чапаевым и Ахрамовичем. Возможно образ Чапаева – это еще и дань памяти учителю, безвременно ушедшему за несколько лет до публикации романа. По другим воспоминаниям, в образ Василия Ивановича мог внести свой вклад Василий Максимов, известный маг и дзен-буддист, который возможно также оказал влияние на Пелевина в пору их сотрудничества по публикации Кастанеды – максимовский перевод которого, как известно, Пелевин взял за основу.

А может быть именно писательское творчество, понимаемое не только как самовыражение, но и как преодоление себя, тоже можно рассматривать как путь, ведущий к свободе. Здесь учителем выступает сам процесс творчества, ибо эта та область деятельности сознания, которая свободна по определению и хотя окрашена ЭГО, тем не менее, не привязана к нему. Содержание такой практики (не путать с примитивной творческой терапией) состоит в реализации, овеществлении внутреннего потенциала, возможного только при размыкании порочного Уробороса внутренней жизни, закрученного вокруг Я. Внутренняя жизнь, таким образом, вынужденно подставляет себя под прицел внешнего мира, где она проходит жесткую проверку с его стороны, часто завершающуюся её полной трансформацией. После этого внутреннюю жизнь уже нельзя считать только лишь внутренней. Ибо частично она уже вынесена за пределы внутреннего мира и материализована в виде художественного произведения, а то, что осталось внутри – что-то уже совсем другое, больше похожее на творческую лабораторию...

Стоит также упомянуть о такой вещи, как воздействие текста на того, кто его пишет. Об этом говорил сам Пелевин:


«Тексты, которые я пишу, очень воздействуют на мою жизнь, и иногда возникает желание написать роман про умного и доброго миллионера, который живет на Багамских островах».
Мне почему-то кажется, что за этой «шутливой фразой» скрывается отнюдь не шуточное воздействие – не столько текста, сколько самого процесса его написания. И одним из его результатов вполне может быть не только жизнь на Багамах, но и излечение от внутренней жизни.

В заключение позволю себе сделать некоторые предположения, касающиеся самого автора романа. Я считаю, что «Чапаев и Пустота» наиболее искренний, внутренний, интимный из всех романов Пелевина. Возможно, он самый автобиографичный из всех в определенном психологическом смысле. Что бы ни говорили критики и сам автор, в этой книге особенно чувствуется его присутствие, его сокровенные мысли, его внутренняя борьба. Нужно было просто иметь немалое мужество, чтобы такое написать. Явственно видно, что он очень много сил отдал, чтобы сотворить этот уникальный роман о свободе.

А что дальше? Если в «Generation П» еще как-то ощущается авторское присутствие, то в последующих романах оно сильно сокращено. Поэтому они, как мне кажется, несколько слабее. Или может быть они – просто другие? Хотя и там тема свободы основная, но уже принимает какие-то причудливые формы, да и стремятся к ней не менее причудливые персонажи. Там уже больше литературы и больше внимания к внешнему миру, и это можно понять – внутренняя жизнь уже не так злободневна. Кроме того, случившийся большой разброс понимания романа о пустоте у читателей и критиков, возможно, привел автора к выводу, что хватит метать бисер перед свиньями. И может быть, именно к «Чапаеву» относился грустный вывод Пелевина, который сделал другой его вероятный автобиографический персонаж – Татарский:
«Про свою первую рекламную работу он вспоминал с неудовольствием, находя в ней какую-то постыдно-поспешную готовность недорого продать все самое высокое в душе».
Мне хочется верить, что после «Чапаева» и уж тем более после «GП», Пелевин, простите меня за наглость, окончательно излечился от так называемой внутренней жизни и стал просто настоящим и очень хорошим писателем.

* * *
Цитаты:



1. Пелевин В.О. «Чапаев и Пустота» - М.: Вагриус, 2002.- 399 с.

2. Виртуальная конференция с В.Пелевиным - http://pelevin.nov.ru/interview/o-peirc/1.html.

3. Пелевин В.О. «Generation «П» - М.: Вагриус, 2002.- 336 с.

© Андрей Щербин, 2008



Публикация данного текста в печати, сети интернет или иными техническими средствами возможна только с письменного разрешения автора.