Из Лефортова в Хамовники Театральная площадь - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Из Лефортова в Хамовники Театральная площадь - страница №3/15

одному экземпляру. Или брали напрокат книгу, уплачивая по пятачку в день.

Букинисты давали книги без залога, и никогда книги за студентами не

пропадали.

Букинисты и антиквары (последних звали "старьевщиками") были

аристократической частью Сухаревки. Они занимали место ближе к Спасским

казармам. Здесь не было той давки, что на толкучке. Здесь и публика была

чище: коллекционеры и собиратели библиотек, главным образом из именитого

купечества.

Всем букинистам был известен один собиратель, каждое воскресенье

копавшийся в палатках букинистов и в разваленных на рогожах книгах,

оставивший после себя

ценную библиотеку. И рассчитывался он всегда неуклонно так: сторгует,

положим, книгу, за которую просили пять рублей, за два рубля, выжав все из

букиниста, и лезет в карман. Вынимает два кошелька, из одного достает рубль,

а из другого вываливает всю мелочь и дает один рубль девяносто три копейки.

-- Семи копеечек нет... Вот получите. Знают эту систему букинисты,

знают, что ни за что не добавит, и отдают книгу.

А один букинист раз сказал ему:

-- Ну как вам не совестно копеечки-то у нашего брата вымарщивать?

-- Ты ничего не понимаешь! А в год-то их сколько накопится?

Знали еще букинисты одного курьезного покупателя. Долгое время ходил на

Сухаревку старый лакей с аршином в руках и требовал книги в хороших

переплетах и непременно известного размера. За ценой не стоял. Его

чудак-барин, разбитый параличом и не оставлявший постели, таким образом

составлял библиотеку, вид которой утешал его.

На этой "аристократической" части Сухаревки вперемежку с букинистами

стояли и палатки антикваров.

Уважаемым покупателем у последних был Петр Иванович Щукин. Сам он редко

бывал на Сухаревке. К нему товар носили на дом. Дверь его кабинета при

амбаре на Ильинке, запертая для всех, для антикваров всегда была открыта.

Вваливаются в амбар барахольщики с огромными мешками, их сейчас же провожают

в кабинет без доклада. Через минуту Петр Иванович погружается в тучу пыли,

роясь в грудах барахла, вываленного из мешков. Отбирает все лучшее, а

остатки появляются на Сухаревке в палатках или на рогожах около них. Сзади

этих палаток, к улице, барахольщики второго сорта раскидывали рогожи, на

которых был разложен всевозможный чердачный хлам: сломанная медная ручка,

кусок подсвечника, обломок старинной канделябры, разрозненная посуда, ножны

от кинжала.

И любители роются в товаре и всегда находят что купить. Время от

времени около этих рогож появляется владелец колокольного завода, обходит

всех и отбирает обломки лучшей бронзы, которые тут же отсылает до-

мой, на свой завод. Сам же направляется в палатки антикваров и тоже

отбирает лом серебра и бронзы.

-- Что покупаете?--спрашиваю как-то его.

-- Серебряный звон!

Для Сухаревки это развлечение.

Колокол льют! Шушукаются по Сухаревке -- и тотчас же по всему рынку, а

потом и по городу разнесутся нелепые россказни и вранье. И мало того, что

чужие повторяют, а каждый сам старается похлеще соврать, и обязательно

действующее лицо, время и место действия точно обозначит.

-- Слышали, утром-то сегодня? Под Каменным мостом кит на мель сел...

Народищу там!

-- В беговой беседке у швейцара жена родила тройню -- и все с

жеребячьими головами.

-- Сейчас Спасская башня провалилась. Вся! И с часами! Только верхушку

видать.

Новичок и в самом деле поверит, а настоящий москвич выслушает и виду не



подает, что вранье, не улыбается, а сам еще чище что-нибудь прибавит. Такой

обычай:


-- Колокол льют!

Сотни лет ходило поверье, что чем больше небылиц разойдется, тем звонче

колокол отольется. А потом встречаются:

-- Чего ты назвонил, что башня провалилась? Бегал -- на месте стоит,

как стояла!

-- У Финляндского на заводе большой колокол льют! Ха-ха-ха!

С восьмидесятых годов, когда в Москве начали выходить газеты и

запестрели объявлениями колокольных заводов, Сухаревка перестала пускать

небылицы, которые в те времена служили рекламой. А колоколозаводчик

неукоснительно появлялся на Сухаревке и скупал "серебряный звон". За ним

очень ухаживали старьевщики, так как он был не из типов, искавших "на грош

пятаков".

Это был покупатель со строго определенной целью --. купить "серебряный

звон", а не "на грош пятаков". Близок к нему был еще один "чайник", не

пропускавший ни одного воскресенья, скупавший, не выжиливая копеечку, и

фарфор, и хрусталь, и картины...

Между любителями-коллекционерами были знатоки, особенно по хрусталю,

серебру и фарфору, но таких было мало, большинство покупателей мечтало

купить за "красненькую" настоящего Рафаэля, чтобы потом за тысячи

перепродать его, или купить из "первых рук" краденое бриллиантовое колье за

полсотни... Пускай потом картина Рафаэля окажется доморощенной мазней, а

колье-- бутылочного стекла, покупатель все равно идет опять на Сухаревку в

тех же мечтах и до самой смерти будет искать "на грош пятаков". Ни

образования, ни знания, ничего, кроме тятенькиных капиталов и природного

уменья наживать деньги, у него не имеется.

И торгуются такие покупатели из-за копейки до слез, и радуются, что

удалось купить статуэтку голой женщины с отбитой рукой и поврежденным носом,

и уверяют они знакомых, что даром досталась:

-- Племянница Венеры Милосской!

-- Что?!


-- А рука-то где! А вы говорите!

Еще обидится! И пойдет торговаться с извозчиком из-за гривенника.

Много таких ходило по Сухаревке, но посещали Сухаревку и истинные

любители старины, которые оставили богатые коллекции, ставшие потом народным

достоянием.

...Но много их и пропало. Все делалось как-то втихомолку,

по-сухаревски.

И все эти антиквары и любители были молчаливы, как будто они покупали

краденое. Купит, спрячет и молчит. И все в одиночку, тайно друг от друга.

Но раз был случай, когда они все жадной волчьей стаей или, вернее,

стаей пугливого воронья набросились на крупную добычу. Это было в

восьмидесятых годах.

Тогда умер знаменитый московский коллекционер М. М. Зайцевский, более

сорока лет собиравший редкости изящных искусств, рукописей, пергаментов,

первопечатных книг. Полвека его знала вся Сухаревка.

За десятки лет все его огромные средства были потрачены на этот музей,

закрытый для публики и составлявший в полном смысле этого слова жизнь для

своего старика владельца, забывавшего весь мир ради какой-нибудь "новенькой

старинной штучки" и никогда не отступившего, чтобы не приобрести ее.

Он ухаживал со страстью и терпением за какой-нибудь серебряной крышкой

от кружки и не успокаивался, пока не приобретал ее. Я знаком был с М. М.

Зайцевским, но трудно было его уговорить показать собранные им редкости. Да

никому он их и не показывал. Сам, один любовался своими сокровищами,

тщательно их охраняя от постороннего глаза.

Прошло сорок лет, а у меня до сих пор еще мелькают перед глазами

редкости этих четырех больших комнат его собственного дома по Хлебному

переулку. Стены комнат тесно увешаны массой старинных картин. На первом

плане картина, изображающая святого Иеронима. Это оригинал замечательного

художника. Некоторые знатоки приписывали его кисти Луки Джиордано. Рядом с

этой картиной помещались две громадные картины фламандской школы,

изображающие пир и торжественный выход какого-то властителя. Далее картина

Лессуера "Христос с детьми", картина Адриана Стаде и множество других картин

прошлых веков.

В следующей комнате огромная коллекция редчайших икон, начиная с икон

строгановского письма, кончая иконами, уцелевшими чуть не со времен гонения

на христиан. Тут же коллекция крестов. Между ними золотой складень с

надписью: "Моление головы московских стрельцов Матвея Тимофеевича Синягина".

Третья комната занята портретами на кости и на металле. Портрет Екатерины

II, сделанный из немецких букв, которые можно рассмотреть только в лупу. Из

букв составлялась вся история царствования. Еще два портрета маслом с графа

Орлова-Чесменского. На одном портрете граф изображен на своем Барсе верхом,

а на другом -- в санях, запряженных Свирепым. Около на столе лежит кованая,

вся в бирюзе, сбруя Свирепого. Далее сотни часов, рогов, кружек, блюд, а

посреди их статуя Ермака Тимофеевича, грудь которого сделана из огромной

цельной жемчужины. Она стоит на редчайшем серебряном блюде XI века.

Перечислить все, что было в этих залах, невозможно. А на дворе, кроме

того, большой сарай был завален весь разными редкостями более громоздкими.

Тут же вся его библиотека. В отделении первопечатных книг была книга "Учение

Фомы Аквинского", напечатанная в 1467 году в Майнце, в типографии Шефера,

компаньона изобретателя книгопечатания Гутенберга.

В отделе рукописей были две громадные книги на пергаменте с сотнями

рисунков рельефного золота. Это "Декамерон" Боккаччо, писанная по-французски

в 1414 году.

После смерти владельца его наследники, не открывая музея для публики,

выставили некоторые вещи в залах Исторического музея и снова взяли их, решив

продать свой музей, что было необходимо для дележа наследства.

Ученые-археологи, профессора, хранители музеев дивились редкостям, высоко

ценили их и соболезновали, что казна не может их купить для своих хранилищ.

Три месяца музей стоял открытым для покупателей, но продать, за

исключением мелочей, ничего не удалось: частные московские археологи,

воспитанные на традициях Сухаревки с девизом "на грош пятаков", ходили

стаями и ничего не покупали. Сухаревские старьевщики-барахольщики типа Ужо,

коллекционеры, бесящиеся с жиру пли собирающие коллекции, чтобы похвастаться

перед знакомыми, или скупающие драгоценности для перевода капиталов из

одного кармана в другой, или просто желающие помаклачить искатели "на грош

пятаков", вели себя возмутительно.

Они с видом знатоков старались "овладеть" своими глазами,

разбегающимися, как у вора на ярмарке, при виде сокровищ, поднимали голову

и, рассматривая истинно редкие, огромной ценности вещи, говорили небрежно:

-- М...н...да... Но это не особенная редкость! Пожалуй, я возьму ее.

Пусть дома валяется... Целковых двести дам.

Так ценили финифтьевый ларец, стоивший семь тысяч рублей.

Об этом ларце в воскресенье заговорили молчаливые раритетчики на

Сухаревке. Предлагавший двести рублей на другой день подсылал своего

подручного купить его за три тысячи рублей. Но наследники не уступили. А

Сухаревка, обиженная, что в этом музее даром ничего не укупишь, начала

"колокола лить".

Несколько воскресений между антикварами только и слышалось, что лучшие

вещи уже распроданы, что наследники нуждаются в деньгах и уступают за

бесценок, но это не помогло сухаревцам укупить "на грош пятаков".

В один прекрасный день на двери появилась вывеска, гласившая, что

Сухаревских маклаков и антикваров из

переулков (были названы два переулка) просят "не трудиться звонить".

Дальнейшую судьбу музея и его драгоценностей я не знаю.

Помню еще, что сын владельца музея В. М. Зайцевский, актер и

рассказчик, имевший в свое время успех на сцене, кажется, существовал только

актерским некрупным заработком, умер в начале этого столетия. Его знали под

другой, сценической фамилией, а друзья, которым он в случае нужды помогал

щедрой рукой, звали его просто -- Вася Днепров.

Что он Зайцевский -- об этом и не знали. Он как-то зашел ко мне и

принес изданную им книжку стихов и рассказов, которые он исполнял на сцене.

Книжка называлась "Пополам". Меня он не застал и через день позвонил по

телефону, спросив, получил ли я ее.

-- Спасибо,-- ответил я,-- жаль, что не застал меня. Кстати, скажи, цел

ли отцовский музей?

-- Эге! Хватился! Только и остался портрет отца, и то я его этой зимой

на Сухаревке купил.

*

Неизменными посетителями Сухаревки были все содержатели антикварных



магазинов. Один из них являлся с рассветом, садился на ящик и смотрел, как

расставляют вещи. Сидит, глядит и, чуть усмотрит что-нибудь интересное,

сейчас ухватит раньше любителей-коллекционеров, а потом перепродаст им же

втридорога.

Нередко антиквары гнали его:

-- Да уходите, не мешайте, дайте разложиться!

-- Ужо! Ужо! -- отвечает он всегда одним и тем же словом и сидит, как

примороженный.

Так и звали его торговцы: "Ужо!"

Любил рано приходить на Сухаревку и Владимир Егорович Шмаровин. Он

считался знатоком живописи и поповского1 фарфора. Он покупал иногда

серебряные чарочки, из которых мы пили на его "средах", покупал старинные

дешевые медные, бронзовые серьги. Он прекрасно знал старину, и его обмануть

было нельзя, хотя

-------------------------------

1 Фарфоровый завод Попова.

подделок фарфора было много, особенно поповского. Делали это за

границей, откуда приезжали агенты и привозили товар.

На Сухаревке была одна палатка, специально получавшая из-за границы

поддельного "Попова". Подделки практиковались во всех областях.

Нумизматы неопытные также часто попадались на сухаревскую удочку. В

серебряном ряду у антикваров стояли витрины, полные старинных монет. Кроме

того, на застекленных лотках продавали монеты ходячие нумизматы. Спускали по

три, по пяти рублей редкостные рубли Алексея Михайловича и огромные

четырехугольные фальшивые медные рубли московской и казанской работы.

Поддельных Рафаэлей, Корреджио, Рубенсов--сколько хочешь. Это уж

специально для самых неопытных искателей "на грош пятаков". Настоящим

знатокам их даже и не показывали, а товар все-таки шел.

Был интересный случай. К палатке одного антиквара подходит дама, долго

смотрит картины и останавливается на одной с надписью: "И. Репин"; на ней

ярлык: десять рублей.

-- Вот вам десять рублей. Я беру картину. Но если она не настоящая, то

принесу обратно. Я буду у знакомых, где сегодня Репин обедает, и покажу ему.

Приносит дама к знакомым картину и показывает ее И. Е. Репину. Тот

хохочет. Просит перо и чернила и подписывает внизу картины: "Это не Репин.

И. Репин".

Картина эта опять попала на Сухаревку и была продана благодаря

репинскому автографу за сто рублей.

Старая Сухаревка занимала огромное пространство в пять тысяч квадратных

метров. А кругом, кроме Шереметевской больницы, во всех домах были трактиры,

пивные, магазины, всякие оптовые торговли и лавки -- сапожные и с готовым

платьем, куда покупателя затаскивали чуть ли не силой. В ближайших переулках

-- склады мебели, которую по воскресеньям выносили на площадь.

Главной же, народной Сухаревкой была толкучка и развал.

Какие два образных слова: народ толчется целый день в одном месте, и

так попавшего в те места натолкают, что потом всякое место болит! Или

развал: развалят

нескончаемыми рядами на рогожах немудрый товар и торгуют кто чем: кто

рваной обувью, кто старым железом; кто ключи к замкам подбирает и тут же

подпиливает, если ключ не подходит. А карманники по всей площади со своими

тырщиками снуют: окружат, затырят, вытащат. Кричи "караул"-- никто и не

послушает, разве за карман схватится, а он, гляди, уже пустой, и сам поет:

"Караул! Ограбили!" И карманники шайками ходят, и кукольники с

подкидчиками шайками ходят, и сменщики шайками, и барышники шайками.

На Сухаревке жулью в одиночку делать нечего. А сколько сортов всякого

жулья! Взять хоть "играющих": во всяком удобном уголку садятся прямо на

мостовую трое-четверо и открывают игру в три карты -- две черные, одна

красная. Надо угадать красную. Или игра в ремешок: свертывается кольцом

ремешок, и надо гвоздем попасть так, чтобы гвоздь остался в ремешке. Но

никогда никто не угадает красной, и никогда гвоздь не останется в ремне.

Ловкость рук поразительная.

И десятки шаек игроков шатаются по Сухаревке, и сотни простаков,

желающих нажить, продуваются до копейки. На лотке с гречневиками тоже своя

игра; ею больше забавляются мальчишки в надежде даром съесть вкусный

гречневик с постным маслом. Дальше ходячая лотерея -- около нее тоже жулье.

Имеются жулики и покрупнее.

Пришел, положим, мужик свой последний полушубок продавать. Его сразу

окружает шайка барышников. Каждый торгуется, каждый дает свою цену. Наконец,

сходятся в цене. Покупающий неторопливо лезет в карман, будто за деньгами, и

передает купленную вещь соседу. Вдруг сзади мужика шум, и все глядят туда, а

он тоже туда оглядывается. А полушубок в единый миг, с рук на руки, и

исчезает.

-- Что же деньги-то, давай!

-- Че-ево?

-- Да деньги за шубу!

-- За какую? Да я ничего и не видал! Кругом хохот, шум. Полушубок

исчез, и требовать не с кого.

Шайка сменщиков: продадут золотые часы, с пробой, или настоящее кольцо

с бриллиантом, а когда придет до-

мой покупатель, поглядит--часы медные и без нутра, и кольцо медное, со

стеклом.

Положим, это еще Кречинский делал. Но Сухаревка выше Кречинского. Часы

или булавку долго ли подменить! А вот подменить дюжину штанов--это может

только Сухаревка. Делалось это так: ходят малые по толкучке, на плечах у них

перекинуты связки штанов, совершенно новеньких, только что сшитых, аккуратно

сложенных.

-- Почем штаны?

-- По четыре рубля. Нет, ты гляди, товар-то какой... По случаю аглицкий

кусок попал. Тридцать шесть пар вышло. Вот и у него, и у него. Сейчас только

вынесли.


Покупатель и у другого смотрит.

-- По три рубля... пару возьму.

-- Эка!

-- Ну, красненькую за трое... Берешь?



-- По четыре... А вот что, хошь ежели, бери всю дюжину за три

красных...

У покупателя глаза разгорелись: кому ни предложи, всякий купит по три,

а то и по четыре рубля. А сам у того и другого смотрит и считает,-- верно,

дюжина. А у третьего тоже кто-то торгует тут рядом.

Сторговались за четвертную. Покупатель отдает деньги, продавец

веревочкой связывает штаны... Вдруг покупателя кто-то бьет по шее. Тот

оглядывается.

-- Извини, обознался, за приятеля принял!

Покупатель получает штаны и уходит. Приносит домой. Оказывается, одна

штанина сверху и одна снизу, а между ними -- барахло.

Сменили пачку, когда он оглянулся.

Купил "на грош пятаков"!

Около селедочниц, сидящих рядами и торгующих вонючей обжоркой, жулья

меньше; тут только снуют, тоже шайками, бездомные ребятишки, мелкие

карманники и поездошники, таскающие у проезжих саквояжи из пролеток.

Обжорка--их любимое место, их биржа. Тухлая колбаса в жаровнях, рванинка,

бульонка, обрезки, ржавые сельди, бабы на горшках с тушеной картошкой...

Вдруг ливень. Развал закутывает рогожами товар. Кто может, спасается под

башню. Только обжорка недвижима--бабы поднимают сзади подолы и окутывают

голо-

ву... Через несколько минут опять голубое небо, и толпа опять толчется



на рынке.

После дождя и в дождь особенно хорошо торгуют обувью.

В одну из палаток удалось затащить чиновника в сильно поношенной

шинели. Его долго рвали пополам два торговца -- один за правую руку, другой

за левую.

За два рубля чиновник покупает подержанные штиблеты, обувается и

уходит, лавируя между лужами.

Среди торговцев -- спор:

-- Не дойдет!

-- Дойдет!

-- На пару пива?

-- На скольки?

-- На четверть часа.

-- Пошло.

-- Нет, бриться идет!

Чиновник уселся на тумбу около башни. Небритый и грязный цирюльник

мигнул вихрастому мальчишке, тот схватил немытую банку из-под мази, отбежал,

черпнул из лужи воды и подал. Здесь бритье стоило три копейки, а стрижка --

пять.

По утрам, когда нет клиентов, мальчишки обучались этому ремеслу на



отставных солдатах, которых брили даром. Изрежет неумелый мальчуган

несчастного, а тот сидит и терпит, потому что в билете у него написано:

"бороду брить, волосы стричь, по миру не ходить". Через неделю опять

солдат просит побрить!

-- Ну, недорезанный, садись! -- приглашает его на тумбу московский

Фигаро.


Я любил останавливаться и подолгу смотреть на эту галдящую орду, а

иногда и отдаваться воле зазывал.

Идешь по тротуару мимо лавок, а тебя за полы хватают.

-- Пожалте-с, у нас покупали!

Тащат и тащат. Хочешь не хочешь, заведут в лавку. А там уже обступят

другие приказчики: всякий свое дело делает и свои заученные слова говорит.

Срепетовка ролей и исполнение удивительные. Заставят пересмотреть, а то и

примерить все: и шубу, и пальто, и поддевку.

-- Да ведь мне ничего не надо!

-- Теперь не надо. Опосля понадобится. Лишнее знание не повредит.

Окромя пользы, от этого ничего. Мо-

жет, что знакомым понадобится, вот и знаете, где купить, а каков товар

-- своими глазами убедились.

Шумит зазывала на улице у лавки.

Идет строгая дама.

-- Сударыня! У нас покупали. Для супруга пальто, для деток

поддевки-с...

Дама гордо проходит мимо. Тон зазывалы меняется.

-- Сударыня, сударыня! Из брюк чего-нибудь не желаете ли!..-- кричит ей

вдогонку при общем хохоте зазывала и ловит новых прохожих.

А какие там типы были! Я знал одного из них. Он брал у хозяина отпуск и

уходил на масленицу и пасху в балаганы на Девичьем поле в деды-зазывалы. Ему

было под сорок, жил он с мальчиков у одного хозяина. Звали его Ефим

Макариевич. Не Макарыч, а из почтения -- Макариевич.

У лавки солидный и важный, он был в балагане неузнаваем с своей седой

подвязанной бородой. Как заорет на все поле:

-- Рррра-ррр-ра-а! К началу! У нас Юлия Пастраны1 -- двоюродная внучка

от облизьяны! Дыра на боку, вся в шелку!..-- И пойдет и пойдет...

Толпа уши развесит. От всех балаганов сбегаются люди "Юшку-комедианта"

слушать. Таращим и мы на него глаза, стоя в темноте и давке, задрав головы.

А он седой бородой трясет да над нами же издевается. Вдруг ткнет в толпу

пальцем да как завизжит:

-- Чего ты чужой карман шаришь? И все завертят головами, а он уже

дальше: ворону увидал -- и к ней.

-- Дура ты дура! Куда тебя зря нечистая сила прет... Эх ты, девятиногая

буфетчица из помойной ямы!.. Рр-ра-ра! К началу-у, к началу!

Сорвет бороду, махнет ею над головой и исчезнет вниз.

А через минуту опять выскакивает, на ходу бороду нацепляет:

-- Эге-ге-гей! Публик почтенная, полупочтенная и которая так себе!

Начинайте торопиться, без вас не начнем. Знай наших, не умирай скорча.

-------------------------------

1 Женщина с бородой, которую в то время показывали в цирках и

балаганах.

Вдруг останови гея, сделает серьезную физиономию, прислушивается.

Толпа замрет.

-- Ой-ой-ой! Да никак начали! Торопись, ребя!

И балаган всегда полон, где Юшка орет.

Однажды, беседуя с ним за чайком, я удивился тому, как он ловко умеет

владеть толпою. Он мне ответил:

-- Это что, толпа--баранье стадо. Куда козел, туда и она. Куда хочешь

повернешь. А вот на Сухаревке попробуй! Мужику в одиночку втолкуй,

какому-нибудь коблу лесному, а еще труднее--кулугуру степному, да заставь

его в лавку зайти, да уговори его ненужное купить. Это, брат, не с толпой

под Девичьим, а в сто раз потруднее! А у меня за тридцать лет на Сухаревке

никто мимо лавки не прошел. А ты--толпа. Толпу... зимой купаться уговорю!

Сухаревка была особым миром, никогда более не повторяемым. Она вся в

этом анекдоте:

Один из посетителей шмаровинских "сред", художник-реставратор,

возвращался в одно из воскресений с дачи и прямо с вокзала, по обыкновению,

заехал на Сухаревку, где и купил великолепную старую вазу, точь-в-точь под

пару имеющейся у него.

Можете себе представить радость настоящего любителя, приобретшего такое

ценное сокровище!

А дома его встретила прислуга и сообщила, что накануне громилы обокрали

его квартиру.

Он купил свою собственную вазу!

ПОД КИТАЙСКОЙ СТЕНОЙ

Постройка Китайской стены, отделяющей Китай-город от Белого города,

относится к половине XVI века. Мать Иоанна Грозного, Елена Глинская, назвала

эту часть города Китай-городом в воспоминание своей родины -- Китай-городка

на Подолии.

В начале прошлого столетия, в 1806 году, о китайгородской стене писал

П. С. Валуев: "Стены Китая от злоупотребления обращены в постыдное

положение. В башнях заведены лавки немаловажных чиновников; к стенам

пристроены в иных местах неблаговидные лавочки, в других погреба, сараи,

конюшни... Весьма много тому способствуют и фортификационные укрепления

земляные, бастион и ров, которых в древности никогда не было. Ими заложены

все из города стоки. Нечистоты заражают воздух. Такое злоупотребление

началось по перенесении столицы в Петербург... Кругом всей стены

Китай-города построены каменные и деревянные лавки".

После этого как раз перед войной 1812 года, насколько возможно, привели

стену в порядок. С наружной стороны уничтожили пристройки, а внутренняя

сторона осталась по-старому, и вдобавок на Старой площади, между Ильинскими

и Никольскими воротами, открылся Толкучий рынок, который в половине

восьмидесятых годов был еще в полном блеске своего безобразия. Его

великолепно изобразил В. Е. Маковский на картине, которая находится в

Третьяковской галерее. Закрыли толкучку только в восьмидесятых годах, но

следы ее остались,--

она развела трущобы в самом центре города, которые уничтожила только

советская власть. Это были лавочки, пристроенные к стене вплоть до

Варварских ворот, а с наружной -- Лубянская площадь с ее

трактирами-притонами и знаменитой "Шиповской крепостью".

В екатерининские времена на этом месте стоял дом, в котором помещалась

типография Н. И. Новикова, где он печатал свои издания. Дом этот был сломан

тогда же, а потом, в первой половине прошлого столетия, был выстроен новый,

который принадлежал генералу Шилову, известному богачу, имевшему в столице

силу, человеку весьма оригинальному: он не брал со своих жильцов плату за

квартиру, разрешал селиться по сколько угодно человек в квартире, и никакой

не только прописки, но и записей жильцов не велось...

Полиция не смела пикнуть перед генералом, и вскоре дом битком набился

сбежавшимися отовсюду ворами и бродягами, которые в Москве орудовали вовсю и

носили плоды ночных трудов своих скупщикам краденого, тоже ютившимся в этом

доме. По ночам пройти по Лубянской площади было рискованно.

Обитатели "Шиповской крепости" делились на две категории: в одной --

беглые крепостные, мелкие воры, нищие, сбежавшие от родителей и хозяев дети,

ученики и скрывшиеся из малолетнего отделения тюремного замка, затем

московские мещане и беспаспортные крестьяне из ближних деревень. Все это

развеселый пьяный народ, ищущий здесь убежища от полиции.

Категория вторая--люди мрачные, молчаливые. Они ни с кем не сближаются

и среди самого широкого разгула, самого сильного опьянения никогда не скажут

своего имени, ни одним словом не намекнут ни на что былое. Да никто из

окружающих и не смеет к ним подступиться с подобным вопросом. Это опытные

разбойники, дезертиры и беглые с каторги. Они узнают друг друга с первого

взгляда и молча сближаются, как люди, которых связывает какое-то тайное

звено. Люди из первой категории понимают, кто они, но, молча, под неодолимым

страхом, ни словом, ни взглядом не нарушают их тайны.

Первая категория исчезает днем для своих мелких делишек, а ночью

пьянствует и спит.

Вторая категория днем спит, а ночью "работает" по Москве или ее

окрестностям, по барским и купеческим

усадьбам, по амбарам богатых мужиков, по проезжим дорогам. Их работа

пахнет кровью. В старину их называли "Иванами" а впоследствии -- "деловыми

ребятами".

И вот, когда полиция после полуночи окружила однажды дом для облавы и

заняла входы, в это время возвращавшиеся с ночной добычи "иваны" заметили

неладное, собрались в отряды и ждали в засаде. Когда полиция начала

врываться в дом, они, вооруженные, бросились сзади на полицию, и началась

свалка. Полиция, ворвавшаяся в дом, встретила сопротивление портяночников

изнутри и налет "Иванов" снаружи. Она позорно бежала, избитая и израненная,

и надолго забыла о новой облаве.

"Иваны", являясь с награбленным имуществом, с огромными узлами, а

иногда с возом разного скарба на отбитой у проезжего лошади, дожидались утра

и тащили добычу в лавочки Старой и Новой площади, открывавшиеся с рассветом.

Ночью к этим лавочкам подойти было нельзя, так как они охранялись огромными

цепными собаками. И целые возы пропадали бесследно в этих лавочках,

пристроенных к стене, где имелись такие тайники, которых в темных подвалах и

отыскать было нельзя.

Лавочки мрачны даже днем,-- что в них лежит, разглядеть нельзя. С виду,

по наружно выставленному товару, каждая из этих лавочек как бы имеет свою

специальную, небогатую торговлю. В одной продавали дешевые меха, в

другой--старую, чиненую обувь, в третьей-- шерсть и бумагу, в

четвертой--лоскут, в пятой--железный и медный лом... Но все это только

приличная обстановка для непосвященных, декорация, за которой скрывается

самая суть дела. В этих лавчонках, принималось все, что туда ни привозилось

и ни приносилось,-- от серебряной ложки до самовара и от фарфоровой чашки до

надгробного памятника...

Как-то полиции удалось разыскать здесь даже медную десятипудовую пушку,

украденную из Кремля.

Днем лавочки принимали розницу от карманников и мелких воришек--от

золотых часов до носового платка или сорванной с головы шапки, а на рассвете

оптом, узлами, от "иванов" -- ночную добычу, иногда еще с необсохшей кровью.

Получив деньги, "иваны" шли пировать в свои притоны, излюбленные кабаки и

трактиры, в "Ад"

на Трубу или "Поляков трактир". Мелкие воры и жулики сходились в

притоны вечером, а "иваны" -- к утру, иногда даже не заходя в лавочки у

стены, и прямо в трактирах, в секретных каморках "тырбанили слам" -- делили

добычу и тут же сбывали ее трактирщику или специальным скупщикам.

В дни существования "Шиповской крепости" главным разбойничьим притоном

был близ Яузы "Поляков трактир", наполненный отдельными каморками, где

производился дележ награбленного и продажа его скупщикам. Здесь собирались

бывшие люди, которые ничего не боялись и ни над чем не задумывались...

В одной из этих каморок четверо грабителей во время дележа крупной

добычи задушили своего товарища, чтобы завладеть его долей... Здесь же, на

чердаке, были найдены трубочистом две отрубленные ноги в сапогах.

После дележа начиналось пьянство с женщинами или игра. Серьезные

"иваны" не увлекались пьянством и женщинами. Их страстью была игра. Тут

"фортунка" и "судьба" и, конечно, шулера.

Трактир Полякова продолжал процветать, пока не разогнали Шиповку. Но

это сделала не полиция. Дом после смерти слишком человеколюбивого генерала

Шилова приобрело императорское человеколюбивое общество и весьма не

человеколюбиво принялось оно за старинных вольных квартирантов. Все силы

полиции и войска, которые были вызваны в помощь ей, были поставлены для

осады неприступной крепости. Старики, помнящие эту ночь, рассказывали так:

-- Нахлынули в темную ночь солдаты--тишина и мрак во всем доме. Входят

в первую квартиру--темнота, зловоние и беспорядок, на полах рогожи, солома,

тряпки, поленья. Во всей квартире оказалось двое: хозяин да его

сын-мальчишка.

В другой та же история, в третьей -- на столе полштофа вина, куски

хлеба и огурцы--и ни одного жильца. А у всех выходов--солдаты, уйти некуда.

Перерыли сараи, погреба, чуланы--нашли только несколько человек, молчаливых

как пни, и только утром заря и первые лучи солнца открыли тайну, осветив

крышу, сплошь усеянную оборванцами, лежащими и сидящими. Их согнали вниз,

даже не арестовывали, а просто выгнали из дома, и они бросились толпами на

пустыри реки Яузы и на

Хитров рынок, где пооткрывался ряд платных ночлежных домов. В них-то и

приютились обитатели Шиповки из первой категории, а "иваны" первое время

поразбрелись, а потом тоже явились на Хитров и заняли подвалы и тайники дома

Ромейко в "Сухом овраге".

Человеколюбивое общество, кое-как подремонтировав дом, пустило в него

такую же рвань, только с паспортами, и так же тесно связанную с толкучкой.

Заселили дом сплошь портные, сапожники, барышники и торговцы с рук,

покупщики краденого.

Целые квартиры заняли портные особой специальности -- "раки". Они были

в распоряжении хозяев, имевших свидетельство из ремесленной управы. "Раками"

их звали потому, что они вечно, "как раки на мели", сидели безвыходно в

своих норах, пропившиеся до последней рубашки.

Шипов дом не изменил своего названия и сути. Прежде был он населен

грабителями, а теперь заселился законно прописанными "коммерсантами",

неусыпно пекущимися об исчезновении всяких улик кражи, грабежа и разбоя,

"коммерсантами", сделавшими из этих улик неистощимый источник своих доходов,

скупая и перешивая краденое.

Смело можно сказать, что ни один домовладелец не получал столько верных

и громадных процентов, какие получали эти съемщики квартир и приемщики

краденого.

В этом громадном трехэтажном доме, за исключением нескольких лавок,

харчевен, кабака в нижнем этаже и одного притона-трактира, вся остальная

площадь состояла из мелких, грязных квартир. Они были битком набиты

базарными торговками с их мужьями или просто сожителями.

Квартиры почти все на имя женщин, а мужья состоят при них. Кто портной,

кто сапожник, кто слесарь. Каждая квартира была разделена перегородками на

углы и койки... В такой квартире в трех-четырех разгороженных комнатках жило

человек тридцать, вместе с детьми...

Летом с пяти, а зимой с семи часов вся квартира на ногах. Закусив

наскоро, хозяйки и жильцы, перекидывая на руку вороха разного барахла и

сунув за пазуху туго набитый кошелек, грязные и оборванные, бегут на

толкучку, на промысел. Это съемщики квартир, которые са-

ми работают с утра до ночи. И жильцы у них такие же. Даже детишки

вместе со старшими бегут на улицу и торгуют спичками и папиросами без

бандеролей, тут же сфабрикованными черт знает из какого табака.

Раз в неделю хозяйки кое-как моют и убирают свою квартиру или делают

вид, что убирают,-- квартиры загрязнены до невозможности, и их не отмоешь.

Но есть хозяйки, которые никогда или, за редким исключением, не больше двух

раз в году убирают свои квартиры, населенные ворами, пьяницами и

проститутками.

Эти съемщицы тоже торгуют хламьем, но они выходят позже на толкучку,

так как к вечеру обязательно напиваются пьяные со своими сожителями...

Первая категория торговок являлась со своими мужьями и квартирантами на

толкучку чуть свет и сразу успевала запастись свежим товаром, скупаемым с

рук, и надуть покупателей своим товаром. Они окружали покупателя, и всякий

совал, что у него есть: и пиджак, и брюки, и фуражку, и белье.

Все это рваное, линючее, ползет чуть не при первом прикосновении.

Калоши или сапоги окажутся подклеенными и замазанными, черное пальто

окажется серо-буро-малиновым, на фуражке после первого дождя выступит

красный околыш, у сюртука одна пола окажется синей, другая--желтой, а

полспины--зеленой. Белье расползается при первой стирке. Это все

"произведения" первой категории шиповских ремесленников, "выдержавших

экзамен" в ремесленной управе.

Чуть свет являлись на толкучку торговки, барахольщики первой категории

и скупщики из "Шипова дома", а из желающих продать--столичная беднота:

лишившиеся места чиновники приносили последнюю шинелишку с собачьим

воротником, бедный студент продавал сюртук, чтобы заплатить за угол, из

которого его гонят на улицу, голодная мать, продающая одеяльце и подушку

своего ребенка, и жена обанкротившегося купца, когда-то богатая, боязливо

предлагала самовар, чтобы купить еду сидящему в долговом отделении мужу.

Вот эти-то продавцы от горькой нужды--самые выгодные для базарных

коршунов. Они стаей окружали жертву, осыпали ее насмешками, пугали злыми

намеками и угрозами и окончательно сбивали с толку.

-- Почем?

-- Четыре рубля,-- отвечает сконфуженный студент, никогда еще не

видавший толкучки.

-- Га! Четыре! А рублевку хошь?

Его окружали, щупали сукно, смеялись и стояли все па рубле, и каждый

бросал свое едкое слово:

-- Хапаный!.. Покупать не стоит. Еще попадешься!

Студент весь красный... Слезы на глазах. А те рвут... рвут...

Плачет голодная мать.

-- Может, нечистая еще какая!

И торговка, вся обвешанная только что купленным грязным тряпьем, с

презрением отталкивает одеяло и подушку, а сама так и зарится на них,

предлагая пятую часть назначенной цены.

-- Должно быть, краденый,--замечает старик барышник, напрасно

предлагавший купчихе три рубля за самовар, стоящий пятнадцать, а другой

маклак ехидно добавлял, видя, что бедняга обомлела от ужаса:

-- За будочником бы спосылать...

Эти приемы всегда имели успех: и сконфуженный студент, и горемыка-мать,

и купчиха уступали свои вещи за пятую часть стоимости, только видавший виды

чиновник равнодушно твердит свое да еще заступается за других, которых

маклаки собираются обжулить. В конце концов, он продает свой собачий

воротник за подходящую цену, которую ему дают маклаки, чтобы только он "не

отсвечивал".

Это картина самого раннего утра, когда вторая категория еще

опохмеляется. Но вот выползает и она. Площадь меняет свое население, часы

обирательства бедноты сменяются часами эксплуатации пороков и слабостей

человеческих. На толкучке толчется масса пьяниц, притащивших и свое и чужое

добро, чтобы только добыть на опохмелку. Это типы, подходящие к маклакам

второй категории, и на них другой способ охоты приноровлен, потому что эти

продавцы -- народ не совестливый и не трусливый, их и не запугаешь и не

заговоришь. На одно слово десять в ответ, да еще родителей до прабабушки

помянут.

Сомнительного продавца окружают маклаки. Начинают рассматривать вещь,

перевертывать на все стороны, смотреть на свет и приступают к торгу,

предлагая свою цену:

-- Два рубля? Полтора! Гляди сам, больше не стоит!

-- Сказал два, меньше ни копья!

-- Ну без четверти бери, леший ты упрямый!

-- Два! -- безапелляционно отрезает тот.

-- Ну, держи деньги, что с тобой делать! -- как бы нехотя говорит

торговка, торопливо сует продавцу горсть мелочи и вырывает у него купленную

вещь.

Тот начинает считать деньги, и вместо двух у него оказывается полтора.



-- Давай полтину! Ведь я за два продавал. Торговка стоит перед ним

невозмутимо.

-- Отдай мою вещь назад!

-- Да бери, голубок, бери, мы ведь силой не отнимаем,--говорит торговка

и вдруг с криком ужаса: --Да куды ж это делось-то? Ах, батюшки-светы,

ограбили, среди белого дня ограбили!

И с этими словами исчезает в толпе.

Жаждущие опохмелиться отдают вещь за то, что сразу дадут, чтобы только

скорее вина добыть -- нутро горит.

Начиная с полдня являются открыто уже не продающие ничего, а под видом

покупки проходят в лавочки, прилепленные в Китайской стене на Старой

площади, где, за исключением двух-трех лавочек, все занимаются скупкой

краденого.

На углу Новой площади и Варварских ворот была лавочка рогожского

старообрядца С. Т. Большакова, который торговал старопечатными книгами и

дониконовскими иконами. Его часто посещали ученые и писатели. Бывали

профессора университета и академики. Рядом с ним еще были две такие же

старокнижные лавки, а дальше уж, до закрытия толкучки, в любую можно

сунуться с темным товаром.

Толкучка занимала всю Старую площадь--между Ильинкой и Никольской, и

отчасти Новую -- между Ильинкой и Варваркой. По одну сторону--Китайская

стена, по другую--ряд высоких домов, занятых торговыми помещениями. В

верхних этажах--конторы и склады, а в нижних--лавки с готовым платьем и

обувью.


Все это товар дешевый, главным образом русский: шубы, поддевки,

шаровары или пальто и пиджачные и сюртучные пары, сшитые мешковато для

простого люда. Было, впрочем, и "модье" с претензией на шик, сшитое теми же

портными.

Лавки готового платья. И здесь, так же как на Сухаревке, насильно

затаскивали покупателя. Около входа всегда галдеж от десятка "зазывал",

обязанностью которых было хватать за полы проходящих по тротуарам и тащить

их непременно в магазин, не обращая внимания, нужно или не нужно ему готовое

платье.

-- Да мне не надо платья!--отбивается от двух молодцов в поддевках,



ухвативших его за руки, какой-нибудь купец или даже чиновник.

-- Помилте, вышздоровье,-- или, если чиновник,-- васкобродие, да вы

только поглядите товар.

И каждый не отстает от него, тянет в свою сторону, к своей лавке.

А если удастся затащить в лавку, так несчастного заговорят, замучат

примеркой и уговорят купить, если не для себя, то для супруги, для деток или

для кучера... Великие мастера были "зазывалы"!

-- У меня только в лавку зайди, не надо, да купит! Уговорю!..--скажет

хороший "зазывала". И действительно уговорит.

Такие же "зазывалы" были и у лавок с готовой обувью на Старой площади,

и в закоулках Ямского приказа на Москворецкой улице.

И там и тут торговали специально грубой привозной обувью--сапогами и

башмаками, главным образом кимрского производства. В семидесятых годах еще

практиковались бумажные подметки, несмотря на то, что кожа сравнительно была

недорога, но уж таковы были девизы и у купца и у мастера: "на грош пятаков"

и "не обманешь--не продашь".

Конечно, от этого страдал больше всего небогатый люд, а надуть

покупателя благодаря "зазывалам" было легко. На последние деньги купит он

сапоги, наденет, пройдет две-три улицы по лужам в дождливую погоду--глядь,

подошва отстала и вместо кожи бумага из сапога торчит. Он обратно в лавку...

"Зазывалы" уж узнали, зачем, и на его жалобы закидают словами и его же

выставят мошенником: пришел, мол, халтуру сорвать, купил на базаре сапоги, а

лезешь к нам...

-- Ну, ну, в какой лавке купил?

Стоит несчастный покупатель, растерявшись, глядит-- лавок много, у всех

вывески и выходы похожи и у каждой толпа "зазывал"...

Заплачет и уйдет под улюлюканье и насмешки... Был в шестидесятых годах

в Москве полицмейстер Лужин, страстный охотник, державший под Москвой свою

псарню. Его доезжачему всучили на Старой площади сапоги с бумажными

подошвами, и тот пожаловался на это своему барину, рассказав, как и откуда

получается купцами товар. Лужин послал его узнать подробности этой торговли.

Вскоре охотник пришел и доложил, что сегодня рано на Старую площадь к самому

крупному оптовику-торговцу привезли несколько возов обуви из Кимр.

Лужин, захватив с собой наряд полиции, помчался на Старую площадь и

неожиданно окружил склады обуви, указанные ему. Местному приставу он ничего

не сказал, чтобы тот не предупредил купца. Лужин поспел в то самое время,

когда с возов сваливали обувь в склады. Арестованы были все: и владельцы

складов, и их доверенные, и приехавшие из Кимр с возами скупщики, и продавцы

обуви. Опечатав товар и склады, Лужин отправил арестованных в городскую

полицейскую часть, где мушкетеры выпороли и хозяев склада, и кимрских

торговцев, привезших товар.

Купцы под розгами клялись, что никогда таким товаром торговать не

будут, а кимряки после жестокой порки дали зарок, что не только они сами, а

своим детям, внукам и правнукам закажут под страхом отцовского проклятия

ставить бумажные подошвы.

И действительно, кимряки стали работать по чести, о бумажных подметках

вплоть до турецкой войны 1877-- 1878 годов не слышно было.

Но во время турецкой войны дети и внуки кимряков были "вовлечены в

невыгодную сделку", как они объясняли на суде, поставщиками на армию,

которые дали огромные заказы на изготовление сапог с бумажными подметками. И

лазили по снегам балканским и кавказским солдаты в разорванных сапогах, и

гибли от простуды... И опять с тех пор пошли бумажные подметки... на

Сухаревке, на Смоленском рынке и по мелким магазинам с девизом "на грош

пятаков" и "не обманешь--не продашь".

Только с уничтожением толкучки в конце восьмидесятых годов очистилась

Старая площадь, и "Шипов дом" принял сравнительно приличный вид.

Отдел благоустройства МКХ в 1926 году привел китай-городскую

стену--этот памятник старой Москвы--в тот

вид, в каком она была пятьсот лет назад, служа защитой от набегов

врага, а не тем, что застали позднейшие поколения.

Вспоминается бессмертный Гоголь:

"Возле того забора навалено на сорок телег всякого мусора. Что за

скверный город. Только поставь какой-нибудь памятник или просто забор --

черт их знает, откудова и нанесут всякой дряни..."

Такова была до своего сноса в 1934 году китайгород-ская стена, еще так

недавно находившаяся в самом неприглядном виде. Во многих местах стена была

совершенно разрушена, в других чуть не на два метра вросла в землю, башни

изуродованы поселившимися в них людьми, которые на стенах развели полное

хозяйство: дачи не надо!

...Возле древней башни

На стенах старинных были чуть не пашни.

Из расщелин стен выросли деревья, которые были видны с Лубянской,

Варварской, Старой и Новой площадей.

ТАЙНЫ НЕГЛИНКИ

Трубную площадь и Неглинный проезд почти до самого Кузнецкого моста

тогда заливало при каждом ливне, и заливало так, что вода водопадом хлестала

в двери магазинов и в нижние этажи домов этого района. Происходило это


<< предыдущая страница   следующая страница >>