Из Лефортова в Хамовники Театральная площадь - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Из Лефортова в Хамовники Театральная площадь - страница №2/15

дома, вернувшись без двугривенного, не быть избитым. Мальчишки, кроме того,

стояли "на стреме", когда взрослые воровали, и в то же время сами

подучивались у взрослых "работе".

Бывало, что босяки, рожденные на Хитровке, на ней и доживали до седых

волос, исчезая временно на отсидку в тюрьму или дальнюю ссылку. Это

мальчики.

Положение девочек было еще ужаснее.

Им оставалось одно: продавать себя пьяным развратникам. Десятилетние

пьяные проститутки были не редкость.

Они ютились больше в "вагончике". Это был крошечный одноэтажный

флигелек в глубине владения Румянцева. В первой половине восьмидесятых годов

там появилась и жила подолгу красавица, которую звали "княжна". Она исчезала

на некоторое время из Хитровки, попадая за свою красоту то на содержание, то

в "шикарный" публичный дом, но всякий раз возвращалась в

"вагончик" и пропивала все свои сбережения. В "Каторге" она распевала

французские шансонетки, танцевала модный тогда танец качучу.

В числе ее "ухажеров" был Степка Махалкин, родной брат известного

гуслицкого разбойника Васьки Чуркина, прославленного даже в романе его

имени.

Но Степка Махалкин был почище своего брата и презрительно называл его:



-- Васька-то? Пустельга! Портяночник! Как-то полиция арестовала Степку

и отправила в пересыльную, где его заковали в кандалы. Смотритель предложил

ему:

-- Хочешь, сниму кандалы, только дай слово не бежать.



-- Ваше дело держать, а наше дело бежать! А слова тебе не дам. Наше

слово крепко, а я уже дал одно слово.

Вскоре он убежал из тюрьмы, перебравшись через стену.

И прямо -- в "вагончик", к "княжне", которой дал слово, что придет. Там

произошла сцена ревности. Махалкин избил "княжну" до полусмерти. Ее

отправили в Павловскую больницу, где она и умерла от побоев.

*

В адресной книге Москвы за 1826 год в списке домовладельцев значится:



"Свиньин, Павел Петрович, статский советник, по Певческому переулку, дом No

24, Мясницкой части, на углу Солянки".

Свиньин воспет Пушкиным: "Вот и Свиньин, Российский Жук". Свиньин был

человек известный: писатель, коллекционер и владелец музея. Впоследствии

город переименовал Певческий переулок в Свиньинский1.

На другом углу Певческого переулка, тогда выходившего на огромный,

пересеченный оврагами, заросший пустырь, постоянный притон бродяг,

прозванный "вольным местом", как крепость, обнесенная забором, стоял большой

дом со службами генерал-майора Николая Петровича Хитрова, владельца

пустопорожнего "вольного ме-

-------------------------------

1 Теперь Астаховский.

ста" вплоть до нынешних Яузского и Покровского бульваров, тогда еще

носивших одно название: "бульвар Белого города". На этом бульваре, как

значилось в той же адресной книге, стоял другой дом генерал-майора Хитрова,

No 39. Здесь жил он сам, а в доме No 24, на "вольном месте", жила его

дворня, были конюшни, погреба и подвалы. В этом громадном владении и

образовался Хитров рынок, названный так в честь владельца этой дикой

усадьбы.

В 1839 году умер Свиньин, и его обширная усадьба и барские палаты

перешли к купцам Расторгуевым, владевшим ими вплоть до Октябрьской

революции.

Дом генерала Хитрова приобрел Воспитательный дом для квартир своих

чиновников и перепродал его уже во второй половине прошлого столетия

инженеру Ромейко, а пустырь, все еще населенный бродягами, был куплен

городом для рынка. Дом требовал дорогого ремонта. Его окружение не вызывало

охотников снимать квартиры в таком опасном месте, и Ромейко пустил его под

ночлежки: и выгодно, и без всяких расходов.

Страшные трущобы Хитровки десятки лет наводили ужас на москвичей.

Десятки лет и печать, и дума, и администрация, вплоть до

генерал-губернатора, тщетно принимали меры, чтобы уничтожить это разбойное

логово.


С одной стороны близ Хитровки -- торговая Солянка с Опекунским советом,

с другой -- Покровский бульвар и прилегающие к нему переулки были заняты

богатейшими особняками русского и иностранного купечества. Тут и Савва

Морозов, и Корзинкины, и Хлебниковы, и Оловянишниковы, и Расторгуевы, и

Бахрушины... Владельцы этих дворцов возмущались страшным соседством,

употребляли все меры, чтобы уничтожить его, но ни речи, гремевшие в угоду им

в заседаниях думы, ни дорого стоящие хлопоты у администрации ничего сделать

не могли. Были какие-то тайные пружины, отжимавшие все их нападающие силы,--

и ничего не выходило. То у одного из хитровских домовладельцев рука в думе,

то у другого--друг в канцелярии генерал-губернатора, третий сам занимает

важное положение в делах благотворительности.

И только советская власть одним постановлением Моссовета смахнула эту

не излечимую при старом строе

язву и в одну неделю в 1923 году очистила всю площадь с окружающими ее

вековыми притонами, в несколько месяцев отделала под чистые квартиры

недавние трущобы и заселила их рабочим и служащим людом. Самую же главную

трущобу "Кулаковку" с ее подземными притонами в "Сухом овраге" по

Свиньинскому переулку и огромным "Утюгом" срыла до основания и заново

застроила. Все те же дома, но чистые снаружи... Нет заткнутых бумагой или

тряпками или просто разбитых окон, из которых валит пар и несется пьяный

гул... Вот дом Орлова -- квартиры нищих-профессионалов и место ночлега

новичков, еще пока ищущих поденной работы... Вот рядом огромные дома

Румянцева, в которых было два трактира -- "Пересыльный" и "Сибирь", а далее,

в доме Степанова, трактир "Каторга", когда-то принадлежавший знаменитому

укрывателю беглых и разбойников Марку Афанасьеву, а потом перешедший к его

приказчику Кулакову, нажившему состояние на насиженном своим старым хозяином

месте.

И в "Каторге" нет теперь двери, из которой валил, когда она отворялась,



пар и слышались дикие песни, звон посуды и вопли поножовщины. Рядом с ним

дом Буниных -- тоже теперь сверкает окнами... На площади не толпятся тысячи

оборванцев, не сидят на корчагах торговки, грязные и пропахшие тухлой

селедкой и разлагающейся бульонкой и требухой. Идет чинно народ, играют

дети... А еще совсем недавно круглые сутки площадь мельтешилась толпами

оборванцев. Под вечер метались и галдели пьяные со своими "марухами". Не

видя ничего перед собой, шатались нанюхавшиеся "марафету" кокаинисты обоих

полов и всех возрастов. Среди них были рожденные и выращенные здесь же

подростки-девочки и полуголые "огольцы" -- их кавалеры.

"Огольцы" появлялись на базарах, толпой набрасывались на торговок и,

опрокинув лоток с товаром, а то и разбив палатку, расхватывали товар и

исчезали врассыпную.

Степенью выше стояли "поездошники", их дело -- выхватывать на проездах

бульваров, в глухих переулках и на темных вокзальных площадях из верха

пролетки саки и чемоданы... За ними "фортачи", ловкие и гибкие ребята,

умеющие лазить в форточку, и "ширмачи", бес-

шумно лазившие по карманам у человека в застегнутом пальто, заторкав и

затырив его в толпе. И по всей площади -- нищие, нищие... А по ночам из

подземелий "Сухого оврага" выползали на фарт "деловые ребята" с фомками и

револьверами... Толкались и "портяночники", не брезговавшие сорвать шапку с

прохожего или у своего же хитрована-нищего отнять суму с куском хлеба.

Ужасные иногда были ночи на этой площади, где сливались пьяные песни,

визг избиваемых "марух" да крики "караул". Но никто не рисковал пойти на

помощь: раздетого и разутого голым пустят да еще изобьют за то, чтобы не лез

куда не следует.

Полицейская будка ночью была всегда молчалива -- будто ее и нет. В ней

лет двадцать с лишком губернаторствовал городовой Рудников, о котором уже

рассказывалось. Рудников ночными бездоходными криками о помощи не

интересовался и двери в будке не отпирал.

Раз был такой случай. Запутался по пьяному делу на Хитровке сотрудник

"Развлечения" Епифанов, вздумавший изучать трущобы. Его донага раздели на

площади. Он -- в будку. Стучит, гремит, "караул" кричит. Да так голый домой

и вернулся. На другой день, придя в "Развлечение" просить аванс по случаю

ограбления, рассказывал финал своего путешествия: огромный будочник, босой и

в одном белье, которому он назвался дворянином, выскочил из будки, повернул

его к себе спиной и гаркнул: "Всякая сволочь по ночам будет беспокоить!"-- и

так наподдал ногой--спасибо, что еще босой был,-- что Епифанов отлетел

далеко в лужу...

Никого и ничего не боялся Рудников. Даже сам Кулаков, со своими

миллионами, которого вся полиция боялась, потому что "с Иваном Петровичем

генерал-губернатор за ручку здоровался", для Рудникова был ничто. Он прямо

являлся к нему на праздник и, получив от него сотенную, гремел:

-- Ванька, ты шутишь, что ли? Аль забыл? А?..

Кулаков, принимавший поздравителей в своем доме, в Свиньинском

переулке, в мундире с орденами, вспоминал что-то, трепетал и лепетал:

-- Ах, извините, дорогой Федот Иваныч. И давал триста.

Давне нет ни Рудникова, ни его будки.

Дома Хитровского рынка были разделены на квартиры -- или в одну

большую, или в две-три комнаты, с нарами, иногда двухэтажными, где ночевали

бездомники без различия пола и возраста. В углу комнаты -- каморка из тонких

досок, а то просто ситцевая занавеска, за которой помещаются хозяин с женой.

Это всегда какой-нибудь "пройди свет" из отставных солдат или крестьян, но

всегда с "чистым" паспортом, так как иначе нельзя получить право быть

съемщиком квартиры. Съемщик никогда не бывал одинокий, всегда вдвоем с женой

и никогда -- с законной. Законных жен съемщики оставляли в деревне, а здесь

заводили сожительниц, аборигенок Хитровки, нередко беспаспортных...

У каждого съемщика своя публика: у кого грабители, у кого воры, у кого

"рвань коричневая", у кого просто нищая братия.

Где нищие, там и дети -- будущие каторжники. Кто родился на Хитровке и

ухитрился вырасти среди этой ужасной обстановки, тот кончит тюрьмой.

Исключения редки.

Самый благонамеренный элемент Хитровки -- это нищие. Многие из них

здесь родились и выросли; и если по убожеству своему и никчемности они не

сделались ворами и разбойниками, а так и остались нищими, то теперь уж ни на

что не променяют своего ремесла.

Это не те нищие, случайно потерявшие средства к жизни, которых мы

видели на улицах: эти наберут едва-едва на кусок хлеба или на ночлег. Нищие

Хитровки были другого сорта.

В доме Румянцева была, например, квартира "странников". Здоровеннейшие,

опухшие от пьянства детины с косматыми бородами; сальные волосы по плечам

лежат, ни гребня, ни мыла они никогда не видывали. Это монахи небывалых

монастырей, пилигримы, которые век свой ходят от Хитровки до церковной

паперти или до замоскворецких купчих и обратно.

После пьяной ночи такой страховидный дядя вылезает из-под нар, просит в

кредит у съемщика стакан сивухи, облекается в страннический подрясник, за

плечи ранец, набитый тряпьем, на голову скуфейку и босиком, иногда даже

зимой по снегу, для доказательства своей святости, шагает за сбором.

И чего-чего только не наврет такой "странник" темным купчихам, чего

только не всучит им для спасения души! Тут и щепочка от гроба господня, и

кусочек лестницы, которую праотец Иаков во сне видел, и упавшая с неба чека

от колесницы Ильи-пророка.

Были нищие, собиравшие по лавкам, трактирам и торговым рядам. Их

"служба" -- с десяти утра до пяти вечера. Эта группа и другая, называемая "с

ручкой", рыскающая по церквам,-- самые многочисленные. В последней -- бабы с

грудными детьми, взятыми напрокат, а то и просто с поленом, обернутым в

тряпку, которое они нежно баюкают, прося на бедного сиротку. Тут же

настоящие и поддельные слепцы и убогие.

А вот -- аристократы. Они жили частью в доме Орлова, частью в доме

Бунина. Среди них имелись и чиновники, и выгнанные со службы офицеры, и

попы-расстриги.

Они работали коллективно, разделив московские дома на очереди. Перед

ними адрес-календарь Москвы. Нищий-аристократ берет, например, правую

сторону Пречистенки с переулками и пишет двадцать писем-слезниц, не

пропустив никого, в двадцать домов, стоящих внимания. Отправив письмо, на

другой день идет по адресам. Звонит в парадное крыльцо: фигура

аристократическая, костюм, взятый напрокат, приличный. На вопрос швейцара

говорит:

-- Вчера было послано письмо по городской почте, так ответа ждут.

Выносят пакет, а в нем бумажка от рубля и выше.

В надворном флигеле дома Ярошенко квартира No 27 называлась "писучей" и

считалась самой аристократической и скромной на всей Хитровке. В

восьмидесятых годах здесь жили даже "князь с княгиней", слепой старик с

беззубой старухой женой, которой он диктовал, иногда по-французски, письма к

благодетелям, своим старым знакомым, и получал иногда довольно крупные

подачки, на которые подкармливал голодных переписчиков. Они звали его "ваше

сиятельство?" и относились к нему с уважением. Его фамилия была Львов, по

документам он значился просто дворянином, никакого княжеского звания не

имел; в князья его произвели переписчики, а затем уж и остальная Хитровка.

Он и жена--запойные пьяницы,

но когда были трезвые, держали себя очень важно и на вид были весьма

представительны, хотя на "князе" было старое тряпье, а на "княгине" --

бурнус, зачиненный разноцветными заплатами.

Однажды приехали к ним родственники откуда-то с Волги и увезли их, к

крайнему сожалению переписчиков и соседей-нищих.

Проживал там также горчайший пьяница, статский советник, бывший мировой

судья, за что хитрованцы, когда-то не раз судившиеся у него, прозвали его

"цепной", намекая на то, что судьи при исполнении судебных обязанностей

надевали на шею золоченую цепь.

Рядом с ним на нарах спал его друг Добронравов, когда-то подававший

большие надежды литератор. Он печатал в мелких газетах романы и резкие

обличительные фельетоны. За один из фельетонов о фабрикантах он был выслан

из Москвы по требованию этих фабрикантов. Добронравов берег у себя, как

реликвию, наклеенную на папку вырезку из газеты, где был напечатан

погубивший его фельетон под заглавием "Раешник". Он прожил где-то в

захолустном городишке на глубоком севере несколько лет, явился в Москву на

Хитров и навсегда поселился в этой квартире. На вид он был весьма

представительный и в минуты трезвости говорил так, что его можно было

заслушаться.

Вот за какие строки автор "Раешника" был выслан из Москвы:

"...Пожалте сюда, поглядите-ка. Хитра купецкая политика. Не хлыщ, не

франт, а мильонщик-фабрикант, попить, погулять охочий на каторжный труд, на

рабочий. Видом сам авантажный, вывел корпус пятиэтажный, ткут, снуют да

мотают, тысячи людей на него одного работают. А народ-то фабричный, ко

всякой беде привычный, кости да кожа, да испитая рожа. Плохая кормежка да

рваная одежка. И подводит живот да бока у рабочего паренька.

Сердешные!

А директора беспечные по фабрике гуляют, на стороне не дозволяют

покупать продукты: примерно, хочешь лук ты -- посылай сынишку забирать на

книжку в заводские лавки, там, мол, без надбавки!

Дешево и гнило!

А ежели нутро заговорило, не его, вишь, вина, требует вина, тоже

дело--табак, опять беги в фабричный кабак, хозяйское пей, на другом будешь

скупей. А штучка не мудра, дадут в долг и полведра.

А в городе хозяин вроде как граф, на пользу ему и штраф, да на прибыль

и провизия -- кругом, значит, в ремизе я. А там на товар процент, куда ни

глянь, все дивидент. Нигде своего не упустим, такого везде "Петра Кириллова"

запустим. Лучше некуда!"

Рядом с "писучей" ночлежкой была квартира "подшибал". В старое время

типографщики наживали на подшибалах большие деньги. Да еще говорили, что

благодеяние делают: "Куда ему, голому да босому, деваться! Что ни дай -- все

пропьет!"

*

Разрушение "Свиного дома", или "Утюга", а вместе с ним и всех флигелей



"Кулаковки" началось с первых дней революции. В 1917 году ночлежники "Утюга"

все, как один, наотрез отказались платить съемщикам квартир за ночлег, и

съемщики, видя, что жаловаться некому, бросили все и разбежались по своим

деревням. Тогда ночлежники первым делом разломали каморки съемщиков, подняли

доски пола, где разыскали целые склады бутылок с водкой, а затем и самые

стенки каморок истопили в печках. За ночлежниками явились учреждения и все

деревянное, до решетника крыши, увезли тоже на дрова. В домах без крыш, окон

и дверей продолжал ютиться самый оголтелый люд. Однако подземные тайники

продолжали оставаться нетронутыми. "Деловые" по-прежнему выходили на фарт по

ночам. "Портяночники" -- днем и в сумерки. Первые делали набеги вдали от

своей "хазы", вторые грабили в потемках пьяных и одиночек и своих же нищих,

появлявшихся вечером на Хитровской площади, а затем разграбили и лавчонки на

Старой площади.

Это было голодное время гражданской войны, когда было не до Хитровки.

По Солянке было рискованно ходить с узелками и сумками даже днем,

особенно женщинам: налетали хулиганы, выхватывали из рук узелки и мчались в

Свиньин-ский переулок, где на глазах преследователей исчезали в безмолвных

грудах кирпичей. Преследователи останавливались в изумлении -- и вдруг в них

летели кирпичи. Откуда -- неизвестно... Один, другой... Иногда проходившие

видели дымок, вьющийся из мусора.

-- Утюги кашу варят!

По вечерам мельтешились тени. Люди с чайниками и ведерками шли к реке и

возвращались тихо: воду носили.

Но пришло время -- и Моссовет в несколько часов ликвидировал Хитров

рынок.

Совершенно неожиданно весь рынок был окружен милицией, стоявшей во всех



переулках и у ворот каждого дома. С рынка выпускали всех -- на рынок не

пускали никого. Обитатели были заранее предупреждены о предстоящем

выселении, но никто из них и не думал оставлять свои "хазы".

Милиция, окружив дома, предложила немедленно выселяться, предупредив,

что выход свободный, никто задержан не будет, и дала несколько часов сроку,

после которого "будут приняты меры". Только часть нищих-инвалидов была

оставлена в одном из надворных флигелей "Румянцевки"...

ШТУРМАН ДАЛЬНЕГО ПЛАВАНИЯ

Был в начале восьмидесятых годов в Москве очень крупный актер и

переводчик Сарду Н. П. Киреев. Он играл в Народном театре на Солянке и в

Артистическом кружке. Его сестра, О. П. Киреева,-- оба они были народники --

служила акушеркой в Мясницкой части, была любимицей соседних трущоб Хитрова

рынка, где ее все звали по имени и отчеству; много восприняла она в этих

грязных ночлежках будущих нищих и воров, особенно, если, по несчастью, дети

родились от матерей замужних, считались законными, а потому и не принимались

в воспитательный дом, выстроенный исключительно для незаконнорожденных и

подкидышей. Врачом полицейским был такой же, как Ольга Петровна, благодетель

хитровской рвани, описанный портретно в рассказе А. П. Чехова

"Попрыгунья",-- Д. П Кувшинников, нарочно избравший себе этот участок, чтобы

служить бедноте. О П. Киреева была знакома с нашей семьей, и часто ее

маленькая дочка Леля бывала у нас, и мы с женой бывали в ее маленькой

квартирке в третьем этаже промозглого грязно-желтого здания, под самой

каланчой. Внизу была большая квартира доктора, где я не раз бывал по

субботам, где у Софьи Петровны, супруги доктора, страстной поклонницы

литераторов и художников1, устраивались вечеринки, где читали, рисовали и

потом ужинали. Бывал там и А. П. Чехов, и его брат художник

-------------------------------

1 С нее А. Чехов написал "Попрыгунью".

Николай, и И. Левитан,-- словом, весь наш небольшой кружок "начинающих"

и не всегда вкусно сытых молодых будущих...

Как-то днем захожу к Ольге Петровне. Она обмывает в тазике покрытую

язвами ручонку двухлетнего ребенка, которого держит на руках грязная

нищенка, баба лет сорока. У мальчика совсем отгнили два пальца: средний и

безымянный. Мальчик тихо всхлипывал и таращил на меня глаза: правый глаз был

зеленый, левый--карий. Баба ругалась: "У, каторжный, дармоедина! Удавить

тебя мало".

Я прошел в следующую комнату, где кипел самовар. Вернувшись, Ольга

Петровна рассказала мне обыкновенную хитровскую историю: на помойке ночлежки

нашли солдатку-нищенку, где она разрешилась от бремени этим самым младенцем.

Когда Ольгу Петровну позвали, мать была уже мертвой. Младенец был

законнорожденный, а потому его не приняли в воспитательный дом, а взяла его

ночлежница-нищенка и стала с ним ходить побираться. Заснула как-то пьяная на

рождество на улице, и отморозил ребенок два пальца, которые долго гнили, а

она не лечила -- потому подавали больше: высунет он перед прохожим

изъязвленную руку... ну и подают сердобольные... А раз Сашка Кочерга

наткнулась на полицию, и ее отправили в участок, а оттуда к Ольге Петровне,

которая ее знала хорошо, на перевязку.

Плохой, лядащий мальчонок был; до трех лет за грудного выдавала, и раз

нарвалась: попросила на улице у проходившего начальника сыскной полиции

Эффенбаха помочь грудному ребенку.

-- Грудной, говоришь? Что-то велик для грудного... Высунулся малый из

тряпок и тычет культяпой ручонкой -- будто козу делает...

-- А тебе сто за дело?.. Свелось эдакая... Посел к... Кончилось

отправлением в участок, откуда малого снесли в ночлежку, а Сашку Кочергу

препроводили по характеру болезни в Мясницкую больницу, и больше ее в

ночлежке не видали.

Вскоре Коську стали водить нищенствовать за ручку--перевели в "пешие

стрелки". Заботился о Коське дедушка Иван, старик ночлежник, который

заботился о матери, брал ее с собой на все лето по грибы. Мать умер-

ла, а ребенок родился 22 февраля, почему и окрестил его дедушка Иван

Касьяном.

-- Касьян праведный! -- звал его потом старик за странность характера:

он никогда не лгал. И сам старик был такой.

-- Правдой надо жить, неправдой не проживешь! -- попрекал он Сашку

Кочергу, а Коська слушал и внимал.

Три года водил за ручку Коську старик по зимам на церковные паперти, а

летом уходил с ним в Сокольники и дальше, в Лосиный остров по грибы и тем

зарабатывал пропитание. Тут Коська от него и о своей матери узнал. Она по

зимам занималась стиркой в ночлежках, куда приходили письма от мужа ее,

солдата, где-то за Ташкентом, а по летам собирала грибы и носила в Охотный.

Когда Коське минуло шесть лет, старик умер в больнице. Остался Коська один в

ночлежке. Малый бойкий, ловкий и от лесной жизни сильный и выносливый. Стал

нищенствовать по ночам у ресторанов "в разувку"--бегает босой по снегу, а за

углом у товарища валенки. Потом сошелся с карманниками, стал "работать" на

Сухаревке и по вагонам конки, но сам в карманы никогда не лазил, а только

был "убегалой", то есть ему передавали кошелек, а он убегал. Ему верили:

никогда ни копейки не возьмет. Потом на стреме стал стоять. Но стоило

городовому спросить: "Что ты тут делаешь, пащенок?" -- он обязательно всю

правду ахнет: "Калаулю. Там наши лебята лавку со двола подламывают".

Уж и били его воры за правду, а он все свое. Почему такая правда жила в

ребенке -- никто не знал. Покойный старик грибник объяснял по-своему эту

черту своего любимца:

-- Касьяном зову -- потому и не врет. Такие в три года один раз

родятся... Касьяны все правдивые бывают!..

Коська слышал эти слова его часто и еще правдивее становился...

Умер старик, прогнали Коську из ночлежки, прижился он к подзаборной

вольнице, которая шайками ходила по рынкам и ночевала в помойках, в пустых

подвалах под Красными воротами, в башнях на Старой площади, а летом в парке

и Сокольниках, когда тепло, когда "каждый кустик ночевать пустит".

Любимое место у них было под Сокольниками, на Ширяевом поле, где тогда

навезли целые бунты толстен-

ных чугунных труб для готовившейся в Москве канали-зации. Тут жили и

взрослые бродяги, и детвора бездомная. Ежели заглянуть днем во внутренность

труб, то там лежат стружки, солома, рогожи, бумага афишная со столбов,

тряпье... Это постели ночлежников.

Коська со своей шайкой жил здесь, а потом все "переехали" на Балкан, в

подземелья старого водопровода. Так бродячая детвора, промышлявшая мелким

воровством, чтобы кое-как пожрать только, ютилась и существовала. Много их

попадало в Рукавишниковский исправительный приют, много их высылали на

родину, а шайки росли и росли, пополняемые трущобами, где плодилась нищета,

и беглыми мальчишками из мастерских, где подчас жизнь их была невыносима. И

кто вынесет побои колодкой по голове от пьяного сапожника и тому подобные

способы воспитания, веками внедрявшиеся в обиход тогдашних мастерских, куда

приводили из деревень и отдавали мальчуганов по контракту в ученье на года,

чтобы с хлеба долой! И не все выносили эту пятилетнюю кабалу впроголодь, в

побоях. Целый день полуголодный, босой или в рваных опорках зимой, видит

малый на улицах вольных ребятишек и пристает к ним... И бежали & трущобу,

потому что им не страшен ни холод, ни голод, ни тюрьма, ни побои... А

ночевать в мусорной яме или в подвале ничуть не хуже, чем у хозяина в

холодных сенях на собачьем положении... Здесь спи сколько влезет, пока брюхо

хлеба не запросит, здесь никто не разбудит до света пинком и руганью:

-- Чего дрыхнешь, сволочь! Вставай, дармоедище! -- визжит хозяйка.

И десятилетний "дармоедище" начинает свой рабочий день, таща босиком по

снегу или грязи на помойку полную лоханку больше себя.

Ольге Петровне еще раз пришлось повидать своего пациента. Он караулил

на остановке конки у Страстного и ожидал, когда ему передадут кошелек...

Увидал он, как протискивалась на площадку Ольга Петровна, как ее ребята

"затырили" и свистнули ее акушерскую сумочку, как она хватилась и закричала

отчаянным голосом...

Через минуту Коське передали сумочку, и он убежал с ней стремглав, но

не в условленное место, в Поляковский сад на Бронной, где ребята обыкновенно

"тырбанили слам", а убежал он по бульварам к Трубе, потом к

Покровке, а оттуда к Мясницкой части, где и сел у ворот, в сторонке.

Спрятал под лохмотья сумку и ждет. Показывается Ольга Петровна, идет,

шатается как-то... Глаза заплаканы... В ворота... По двору... Он за ней,

догоняет на узкой лестнице и окликает:

-- Ольга Петровна. Остановилась. Спрашивает:

-- Ты что, Коська?--А сама плачет...

-- Ольга Петровна. Вот ваша сумка, все цело, ни синь пороха не

тронуто...

-- Это был счастливейший день в моей жизни, во всей моей жизни,--

рассказывала она мне.

Оказывается, что в сумке, кроме инструментов, были казенные деньги и

документы. Пропажа сумки была погибелью для нее: под суд!

-- Коська сунул мне в руку сумку и исчез... Когда я выбежала за ним на

двор, он был уже в воротах и убежал,--продолжала она.

Через год она мне показала единственное письмо от Коськи, где он

сообщает--письмо писано под его диктовку,-- что пришлось убежать от своих

"ширмачей", "потому, что я их обманул и что правду им сказать было нельзя...

Убежал я в Ярославль, доехал под вагоном, а оттуда попал летом в Астрахань,

где работаю на рыбных промыслах, а потом обещали меня взять на пароход. Я

выучился читать".

Это было последнее известие о Коське.

Давно умерла Ольга Петровна...

*

1923 год. Иду в домком. В дверях сталкиваюсь с человеком в черной



шинели и тюленьей кепке.

-- Извиняюсь.

-- Извиняюсь.

Он поднимает левую руку, придерживая дверь, и я вижу перед собой только

два вытянутых пальца--указательный и мизинец, а двух средних нет.

Улыбающееся, милое, чисто выбритое лицо, и эти пальцы...

Мы извинились и разошлись.

За столом управляющий. Сажусь.

-- Встретили вы сейчас интересного человека?

-- Да, пальцев на руке нет. Будто козу кажет!

-- Что пальцы? А глаза-то у него какие: один--зеленый, а другой --

карий... И оба смеются...

-- Наш жилец?

-- К сожалению, нет. Приходил отказываться от комнаты. Третьего дня

отвели ему в No 6 по ордеру комнату, а сегодня отказался. Какой любезный!

Вызывают на Дальний Восток, в плавание. Только что приехал, и вызывают.

Моряк он, всю жизнь в море пробыл. В Америке, в Японии, в Индии... Наш,

русский, старый революционер 1905 года... Заслуженный. Какие рекомендации!

Жаль такого жильца... Мы бы его сейчас в председатели заперли...

-- Интересный?--говорю.

-- Да, очень. Вот от него мне памятка осталась. Тогда я ему бланк нашей

анкеты дал, он написал, а я прочел и усомнился. А он говорит: "Все правда.

Как написано-- так и есть. Врать не умею".

Управляющий передает мне нашу домовую анкету. Читаю по рубрикам:

"Касьян Иванович Иванов, 45 лет.

Место рождения: Москва, дом Ромейко на Хитровке.

Мать: солдатка-нищенка.

Отец: неизвестный".

А в самом верху анкеты, против рубрики "Должность", написано: "Штурман

дальнего плавания".

СУХАРЕВКА

Сухаревка--дочь войны. Смоленский рынок--сын чумы.

Он старше Сухаревки на 35 лет. Он родился в 1777 году. После московской

чумы последовал приказ властей продавать подержанные вещи исключительно на

Смоленском рынке и то только по воскресеньям во избежание разнесения заразы.

После войны 1812 года, как только стали возвращаться в Москву москвичи

и начали разыскивать свое разграбленное имущество, генерал-губернатор

Растопчин издал приказ, в котором объявил, что "все вещи, откуда бы они

взяты ни были, являются неотъемлемой собственностью того, кто в данный

момент ими владеет, и что всякий владелец может их продавать, но только один

раз в неделю, в воскресенье, в одном только месте, а именно на площади

против Сухаревской башни". И в первое же воскресенье горы награбленного

имущества запрудили огромную площадь, и хлынула Москва на невиданный рынок.

Это было торжественное открытие вековой Сухаревки.

Сухарева башня названа Петром I в честь Сухарева, стрелецкого

полковника, который единственный со своим полком остался верен Петру во

время стрелецкого бунта.

Высоко стояла вековая Сухарева башня с ее огромными часами. Издалека

было видно. В верхних ее эта-

жах помещались огромные цистерны водопровода, снабжавшего водой Москву.

Много легенд ходило о Сухаревой башне: и "колдун Брюс" делал там золото

из свинца, и черная книга, написанная дьяволом, хранилась в ее тайниках.

Сотни разных легенд -- одна нелепее другой.

По воскресеньям около башни кипел торг, на который, как на праздник,

шла вся Москва, и подмосковный крестьянин, и заезжий провинциал.

Против роскошного дворца Шереметевской больницы вырастали сотни

палаток, раскинутых за ночь на один только день. От рассвета до потемок

колыхалось на площади море голов, оставляя узкие дорожки для проезда по

обеим сторонам широченной в этом месте Садовой улицы. Толклось множество

народа, и у всякого была своя цель.

Сюда в старину москвичи ходили разыскивать украденные у них вещи, и не

безуспешно, потому что исстари Сухаревка была местом сбыта краденого.

Вор-одиночка тащил сюда под полой "стыренные" вещи, скупщики возили их

возами. Вещи продавались на Сухаревке дешево, "по случаю". Сухаревка жила

"случаем", нередко несчастным. Сухаревский торговец покупал там, где

несчастье в доме, когда все нипочем; или он "укупит" у не знающего цену

нуждающегося человека, или из-под полы "товарца" приобретет, а этот

"товарец" иногда дымом поджога пахнет, иногда и кровью облит, а уж слезами

горькими--всегда. За бесценок купит и дешево продает...

Лозунг Сухаревки: "На грош пятаков!"

Сюда одних гнала нужда, других -- азарт наживы, а третьих--спорт,

опять-таки с девизом "на грош пятаков". Один нес последнее барахло из

крайней нужды и отдавал за бесценок: окружат барышники, чуть не силой

вырвут. И тут же на глазах перепродадут втридорога. Вор за бесценок--только

бы продать поскорее-- бросит тем же барышникам свою добычу. Покупатель

необходимого являлся сюда с последним рублем, зная, что здесь можно дешево

купить, и в большинстве случаев его надували. Недаром говорили о платье,

мебели и прочем:

"Сухаревской работы!"

Ходили сюда и московские богачи с тем же поиском "на грош пятаков".

Я много лет часами ходил по площади, заходил к Бакастову и в другие

трактиры, где с утра воры и бродяги дуются на бильярде или в азартную биксу

или фортунку, знакомился с этим людом и изучал разные стороны его быта. Чаще

всего я заходил в самый тихий трактир, низок Григорьева, посещавшийся более

скромной сухаревской публикой: тут игры не было, значит, и воры не заходили.

Я подружился с Григорьевым, тогда еще молодым человеком, воспитанным и

образованным самоучкой. Жена его, вполне интеллигентная, стояла за кассой,

получая деньги и гремя трактирными медными марками--деньгами, которые

выбрасывали из "лопаточников" (бумажников) юркие ярославцы-половые в белых

рубашках.

Я садился обыкновенно направо от входа, у окна, за хозяйский столик

вместе с Григорьевым и беседовал с ним часами. То и дело подбегал к столу

его сын, гимназист-первоклассник, с восторгом показывал купленную им на

площади книгу (он увлекался "путешествиями"), брал деньги и быстро исчезал,

чтобы явиться с новой книгой.

Кругом, в низких прокуренных залах, галдели гости, к вечеру уже

подвыпившие. Среди них сновали торгаши с мелочным товаром, бродили вокруг

столов случайно проскользнувшие нищие, гремели кружками монашки-сборщицы.

Влетает оборванец, выпивает стакан водки и кочет убежать. Его

задерживают половые. Скандал. Кликнули с поста городового, важного,

толстого. Узнав, в чем дело, он плюет и, уходя, ворчит:

-- Из-за пятака правительство беспокоють!

Изредка заходили сыщики, но здесь им делать было нечего. Мне их

указывал Григорьев и много о них говорил. И многое из того, что он говорил,

мне пригодилось впоследствии.

У Григорьева была большая прекрасная библиотека, составленная им

исключительно на Сухаревке. Сын его, будучи студентом, участвовал в

революции. В 1905 году он был расстрелян царскими войсками. Тело его нашли

на дворе Пресненской части, в груде трупов. Отец не пережил этого и умер.

Надо сказать, что и ранее Григорьев

считался неблагонадежным и иногда открыто воевал с полицией и ненавидел

сыщиков...

Настоящих сыщиков до 1881 года не было, потому что сыскная полиция как

учреждение образовалась только в 1881 году. До тех пор сыщиками считались

только два пристава -- Замайский и Муравьев, имевшие своих помощников из

числа воров, которым мирволили в мелких кражах, а крупные преступления они

должны были раскрывать и важных преступников ловить. Кроме этих двух, был

единственно знаменитый в то время сыщик Смолин, бритый плотный старик,

которому поручались самые важные дела. Центр района его действия была

Сухаревка, а отсюда им были раскинуты нити повсюду, и он один только знал

все. Его звали "Сухаревский губернатор".

Десятки лет он жил на 1-й Мещанской в собственном двухэтажном домике

вдвоем со старухой прислугой. И еще, кроме мух и тараканов, было только одно

живое существо в его квартире--это состарившаяся с ним вместе большущая

черепаха, которую он кормил из своих рук, сажал на колени, и она ласкалась к

нему своей голой головой с умными глазами. Он жил совершенно одиноко, в

квартире его--все знали--было много драгоценностей, но он никого не боялся:

за него горой стояли громилы и берегли его, как он их берег, когда это было

возможно. У него в доме никто не бывал: принимал только в сенях. Дружил с

ворами, громилами, и главным образом с шулерами, бывая в игорных домах, где

его не стеснялись. Он знал все, видел все--и молчал. Разве уж если

начальство прикажет разыскать какую-нибудь дерзкую кражу, особенно у

известного лица,--ну, разыщет, сами громилы скажут и своего выдадут...

Был с ним курьезный случай: как-то украли медную пушку из Кремля, пудов

десяти весу, приказало ему начальство через три дня пушку разыскать. Он всех

воров на ноги.

-- Чтоб была у меня пушка! Свалите ее на Антроповых ямах в бурьян...

Чтоб завтра пушка оказалась, где приказано.

На другой день пушка действительно была на указанном пустыре.

Начальство перевезло ее в Кремль и водрузило на прежнем месте, у стены.

Благодарность получил.

Уже много лет спустя выяснилось, что пушка для Смолина была украдена

другая, с другого конца кремлевской стены послушными громилами, принесена на

Антроповы ямы и возвращена в Кремль, а первая так и исчезла.

В преклонных годах умер Смолин бездетным. Пережила его только черепаха.

При описи имущества, которое в то время, конечно, не все в опись попало,

найдено было в его спальне два ведра золотых и серебряных часов, цепочек и

портсигаров.

Громилы и карманники очень соболезновали:

-- Сколько добра-то у нас пропало! Оно ведь все наше добро-то было...

Ежели бы знать, что умрет Андрей Михайлович,-- прямо голыми руками бери!

Десятки лет околачивался при кварталах сыщиком Смолин. Много легенд по

Сухаревке ходило о нем. Еще до русско-турецкой войны в Златоустенском

переулке в доме Медынцева совершенно одиноко жил богатый старик индеец. Что

это был за человек, никто не знал. Кто говорил, что он торгует восточными

товарами, кто его считал за дисконтера. Кажется, то и другое имело

основание. К нему иногда ходили какие-то восточные люди, он был окружен

сплошной тайной. Восточные люди вообще жили тогда на подворьях Ильинки и

Никольской. И он жил в таком переулке, где днем торговля идет, а ночью ни

одной души не увидишь. Кому какое дело--живет индеец и живет! Мало ли какого

народу в Москве.

Вдруг индейца нашли убитым в квартире. Все было снаружи в порядке:

следов грабежа не видно. В углу, на столике, стоял аршинный Будда литого

золота; замки не взломаны. Явилась полиция для розысков преступников.

Драгоценности целыми сундуками направили в хранилище Сиротского суда:

бриллианты, жемчуг, золото, бирюза--мерами! Напечатали объявление о вызове

наследников. Заторговала Сухаревка! Бирюзу горстями покупали, жемчуг...

бриллианты...

Дело о задушенном индейце в воду кануло, никого не нашли. Наконец года

через два явился законный наследник--тоже индеец, но одетый по-европейски.

Он приехал с деньгами, о наследстве не говорил, а цель была одна --

разыскать убийц дяди. Его сейчас же отдали на попечение полиции и Смолина.

Смолин первым делом его познакомил с восточными людьми Пахро и Абазом,

и давай индейца для отыскивания следов по шулерским мельницам

таскать--выучил пить и играть в модную тогда стуколку... Запутали, закружили

юношу. В один прекрасный день он поехал ночью из игорного притона домой--да

и пропал. Поговорили и забыли.

А много лет спустя как-то в дружеском разговоре с всеведущим Н. И.

Пастуховым я заговорил об индейце. Оказывается, он знал много, писал тогда в

"Современных известиях", но об индейце генерал-губернатором было запрещено

даже упоминать.

-- Кто же был этот индеец? -- спрашиваю.

-- Темное дело. Говорят, какой-то скрывавшийся глава секты душителей.

-- Отчего же запретил о нем писать генерал-губернатор?

-- Да оттого, что в спальне у Закревского золотой Будда стоял!

-- Разве Закревский был буддист?!

-- Как же, с тех пор, как с Сухаревки ему Будду этого принесли!

Небольшого роста, плечистый, выбритый и остриженный начисто, в

поношенном черном пальто и картузе с лаковым козырьком, солидный и

степенный, точь-в-точь камердинер средней руки, двигается незаметно Смолин

по Сухаревке. Воры исчезают при его появлении. Если увидят, то знают, что он

уже их заметил -- и, улуча удобную минуту, подбегают к нему... Рыжий,

щеголеватый карманник Пашка Рябчик что-то спроворил в давке и хотел

скрыться, но взгляд сыщика остановился на нем. Сделав круг, Рябчик был уже

около и что-то опустил в карман пальто Смолина.

-- Щучка здесь... с женой... Проигрался... Зло работает...

-- С Аннушкой?

-- Да-с... Юрка к Замайскому поступил... Игроки с деньгами! У

старьевщиков покупают... Вьюн... Голиаф... Ватошник... Кукиш и сам Цапля.

Шуруют вон, гляди...

Быстро выпалил и исчез. Смолин переложил серебряные часы в карман брюк.

Издали углядел в давке высокую женщину в ковровом платке, а рядом с ней

козлиную бородку Щучки. Женщина увидала и шепнула бороде. Через минуту Щучка

уже терся как незнакомый около Смолина.

-- Сегодня до кишок меня раздели... У Васьки Темного... проигрался!

-- Ничего, злее воровать будешь! Щучка опустил ему в карман кошелек.

-- Аннушка сработала?

-- Она... Сам не знаю, что в нем...

-- А у Цапли что?

-- Прямо плачу, что не попал, а угодил к Темному! Вот дело было! Сашку

Утюга сегодня на шесть тысяч взяли...

-- Сашку? Да он сослан в Сибирь!

-- Какое! Всю зиму на Хитровке околачивался... болел... Марк Афанасьев

подкармливал. А в четверг пофартило, говорят, в Гуслицах с кем-то купца

пришил... Как одну копейку шесть больших отдал. Цапля метал... Архивариус

метал. Резал Назаров.

-- Расплюев!

-- Да, вон он с Цаплей у палатки стоит... Андрей Михайлович, первый

фарт тебе отдал!.. Дай хоть копеечку на счастье...

--На, разживайся!--И отдал обратно кошелек.

-- Вот спасибо! Век не забуду... Ведь почин дороже денег... Теперь

отыграюсь! Да! Сашку до копья разыграли. Дали ему утром сотенный билет, он

прямо на вокзал в Нижний... А Цапля завтра новую мельницу открывает,

богатую.


Смолин подходит к Цапле.

-- С добычей! Когда на новоселье позовешь? У Цапли и лицо вытянулось.

-- Сашку-то сегодня на шесть больших слопали! Ну, когда новоселье?..

Оторопел окончательно старый Цапля.

-- Цапля! Это что ты отобрал? Портреты каких-то вельмож польских... На

что они тебе?

-- Для дураков, Андрей Михайлович, для дураков... Повешу в гостиной--за

моих предков сойдут... Так в четверг, милости просим, там же на Цветном, над

моей старой квартирой... сегодня снял в бельэтаже...

-- Сашку на Волгу спровадили?

Добивает Цаплю всеведущий сыщик и идет дальше, к ювелирным палаткам,

где выигравшие деньги шулера обращают их в золотые вещи, чтоб потом снова

проиграться на мельницах...

Поговорит с каждым, удивит каждого своими познаниями, а от них больше

выудит...

-- Это кто такой франт, что с Абазом стоит?

-- Невский гусь... как его...

-- Кихибарджи?.. Зачем он здесь?

-- За кем-то из купцов охотится... в "Славянском базаре" в

сорокарублевом номере остановились. И Караулов с ними...

И по развалу проползет тенью Смолин.

Увидал Комара.

-- Ну как твои куклы?

Все Смолин знает -- не то, что где было, а что и когда будет и где...

И знает, и будет молчать, пока его самого начальство не прищучит!

*

Из властей предержащих почти никто не бывал на Сухаревке, кроме



знаменитого московского полицмейстера Н. И. Огарева, голова которого с

единственными в Москве усами черными, лежащими на груди, изредка по

воскресеньям маячила над толпой около палаток антикваров. В палатках он

время от времени покупал какие-нибудь удивительные стенные часы. И всегда

платил за них наличные деньги, и никогда торговцы с него, единственного,

может быть, не запрашивали лишнего. У него была страсть к стенным часам. Его

квартира была полна стенными часами, которые били на разные голоса

непрерывно, одни за другими. Еще он покупал карикатуры на полицию всех

стран, и одна из его комнат была увешана такими карикатурами. Этим товаром

снабжали его букинисты и цензурный комитет, задерживавший такие издания.

Особенно он дорожил следующей карикатурой. Нарисован забор. Вдали

каланча с вывешенными шарами и красным флагом (сбор всех частей). На заборе

висят какие-то цветные лохмотья, а обозленная собака стоит на задних лапках,

карабкается к лохмотьям и никак не может их достать.

Подпись:

"Далеко Арапке до тряпки" (в то время в Петербурге был

обер-полицмейстером Трепов, а в Москве--Арапов).

-- Вот идиоты, -- говорил Н. И. Огарев.

Ну кто бы догадался! Так бы и прошла насмешка незаметно... Я видел этот

номер "Будильника", внимания на него не обратил до тех пор, пока городовые

не стали отбирать журнал у газетчиков. Они все и рассказали.

В те времена палаток букинистов было до тридцати. Здесь можно было

приобрести все, что хочешь. Если не найдется нужный том какого-нибудь

разрозненного сочинения, только закажи, к другому воскресенью достанут.

Много даже редчайших книг можно было приобрести только здесь. Библиофилы не

пропускали ни одного воскресенья. А как к этому дню готовились букинисты!

Шесть дней рыщут -- ищут товар по частным домам, усадьбам, чердакам,

покупают целые библиотеки у наследников или разорившихся библиофилов, а

"стрелки" скупают повсюду книги и перепродают их букинистам, собиравшимся в

трактирах на Рождественке, в Большом Кисельном переулке и на Малой Лубянке.

Это была книжная биржа, завершавшаяся на Сухаревке, где каждый постоянный

покупатель знал каждого букиниста и каждый букинист знал каждого покупателя:

что ему надо и как он платит. Особым почетом у букинистов пользовались

профессора И. Е. Забелин, Н. С. Тихонравов и Е. В. Барсов.

Любили букинисты и студенческую бедноту, делали для нее всякие

любезности. Приходит компания студентов, человек пять, и общими силами

покупают одну книгу или издание лекций совсем задешево, и все учатся по


<< предыдущая страница   следующая страница >>