Из Лефортова в Хамовники Театральная площадь - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Из Лефортова в Хамовники Театральная площадь - страница №14/15

производились марками. Каждый из половых получал утром из кассы на 25 рублей

медных марок, от 3 рублей до 5 копеек штука, и, передавая заказ гостя,

вносил их за кушанье, а затем обменивал марки на деньги, полученные от

гостя.

Деньги, данные "на чай", вносились в буфет, где записывались и делились



поровну. Но всех денег никто не вносил; часть, а иногда и большую, прятали,

сунув куда-нибудь подальше. Эти деньги назывались у половых: подвенечные.

-- Почему подвенечные?

-- Это старина. Бывалоче, мальчишками в деревне копеечки от родителей в

избе прятали, совали в пазы да в щели, под венцы,-- объясняли старики.

Половые и официанты жалованья в трактирах и ресторанах не получали, а

еще сами платили хозяевам из доходов или определенную сумму, начиная от трех

рублей в месяц и выше, или 20 процентов с чаевых, вносимых в кассу.

Единственный трактир "Саратов" был исключением: там никогда хозяева, ни

прежде Дубровин, ни после Савостьянов, не брали с половых, а до самого

закрытия трактира платили и половым и мальчикам по три рубля в месяц.

-- Чайные--их счастье. Нам чужого счастья не надо, а за службу мы

платить должны,-- говаривал Савостьянов.

Сколько часов работали половые, носясь по залам, с кухни и на кухню,

иногда находящуюся внизу, а зал-- в третьем этаже, и учесть нельзя. В

некоторых трактирах работали чуть не по шестнадцати часов в сутки. Особенно

трудна была служба в "простонародных" трактирах, где подавался чай--пять

копеек пара, то есть чай и два куска сахару на одного, да и то заказчики

экономили.

Садятся трое, распоясываются и заказывают: "Два и три!" И несет половой

за гривенник две пары и три прибора. Третий прибор бесплатно. Да раз десять

с чайником за водой сбегает.

-- Чай-то жиденек, попроси подбавить! -- просит гость.

Подбавят-- и еще бегай за кипятком.

Особенно трудно было служить в извозчичьих трактирах. Их было очень

много в Москве. Двор с колодами для лошадей--снаружи, а внутри--"каток" со

снедью.

На катке все: и щековина, и сомовина, и свинина. Извозчик с холоду



любил что пожирнее, и каленые яйца, и калачи, и ситнички подовые на отрубях,

а потом обязательно гороховый кисель.

И многие миллионеры московские, вышедшие из бедноты, любили здесь

полакомиться, старину вспомнить. А если сам не пойдет, то малого спосылает:

-- Принеси-ка на двугривенный рубца. Да пару ситничков захвати или

калачика!

А постом:

-- Киселька горохового, да пусть пожирнее маслицем попоснит!

И сидит в роскошном кабинете вновь отделанного амбара и наслаждается

его степенство да недавнее прошлое свое вспоминает. А в это время о

миллионных делах разговаривает с каким-нибудь иностранным комиссионером.

Извозчик в трактире и питается и согревается. Другого отдыха, другой

еды у него нет. Жизнь всухомятку. Чай да требуха с огурцами. Изредка стакан

водки, но никогда--пьянства. Раза два в день, а в мороз и три, питается и

погреется зимой или высушит на себе мокрое платье осенью, и все это

удовольствие стоит ему шестнадцать копеек: пять копеек чай, на гривенник

снеди до отвала, а копейку дворнику за то, что лошадь напоит да у колоды

приглядит.

В центре города были излюбленные трактиры у извозчиков: "Лондон" в

Охотном, "Коломна" на Неглинной, в Брюсовском переулке, в Большом Кисельном

и самый центральный в Столешниковом, где теперь высится дом No 6 и где

прежде ходили стада кур и большой рыжий дворовый пес Цезарь сидел у ворот и

не пускал оборванцев во двор.

В каждом трактире был обязательно свой зал для извозчиков, где

красовался увлекательный "каток", арендатор которого платил большие деньги

трактирщику и старался дать самую лучшую провизию, чтобы привлекать

извозчиков, чтобы они говорили:

-- Едем в Столешников. Лучше "катка" нет!

И едут извозчики в Столешников потому, что там очень уж сомовина жирна

и ситнички всегда горячие.

А в праздничные дни к вечеру трактир сплошь битком набит пьяными --

места нет. И лавирует половой между пьяными столами, вывертываясь и

изгибаясь, жонглируя над головой высоко поднятым подносом на ладони, и на

подносе иногда два и семь--то есть два чайника с кипятком и семь приборов.

И "на чай" посетители, требовавшие только чай, ничего не давали, разве

только иногда две или три копейки, да и то за особую услугу.

-- Малой, смотайся ко мне на фатеру да скажи самой, что я обедать не

буду, в город еду,--приказывает сосед-подрядчик, и "малый" иногда по дождю и

грязи, иногда в двадцатиградусный мороз, накинув на шею или на голову

грязную салфетку, мчится в одной рубахе через улицу и исполняет приказание

постоянного посетителя, которым хозяин дорожит. Одеваться некогда--по шее

попадет от буфетчика.

Или извозчик приказывает:

-- Сбегай-ка на двор, там в санях под седушкой вобла лежит. Принеси.

Знаешь, моя лошадь гнедая, с лысинкой.

И бежит раздетый мальчуган между сотней лошадей извозчичьего двора

искать "гнедую с лысинкой" и "воблу под седушкой".

Сколько их заболевало воспалением легких!

С пьяных получать деньги было прямо-таки подвигом, полчаса держит и

ругается пьяный посетитель, пока ему протолкуешь.

А протолковать опытные ребята умели, и в этом доход их был.

И получить сумеют.

-- Ну как, заправил?

-- Петра-то Кирилыча? Так, махонького... А все-таки... Сейчас еще жив

сапожник Петр Иванович, который хорошо помнит этого, как я уже рассказывал,

действительно существовавшего углицкого крестьянина Петра Кирилыча, так как

ему сапоги шил. Петр Иванович каждое утро пьет чай в "Обжорке", где

собираются старинные половые.

Московские купцы, любившие всегда над кем-нибудь посмеяться, говорили

ему: "Ты, Петр, мне не заправляй Петра Кирилыча!" Но Петр Кирилыч иногда

отвечал купцу -- он знал кому и как ответить -- так:

-- И все-то я у вас на уме, все я. Это на пользу. Небось по счетам

когда платите, сейчас обо мне вспоминаете, глянь, и наживете. И сами, когда

счета покупателю пишете, тоже меня не забудете. На чаек бы с вашей милости!

И приходилось давать и уж больше не повторять своих купеческих шуток.

Этой чисто купеческой привычкой насмехаться и глумиться над

беззащитными некоторые половые умело пользовались. Они притворялись

оскорбленными и выуживали "на чай". Был такой у Гурина половой Иван

Селедкин. Это была его настоящая фамилия, но он ругался, когда его звали по

фамилии, а не по имени. Не то, что по фамилии назовут, но даже в том случае,

если гость прикажет подать селедку, он свирепствует:

-- Я тебе дам селедку! А по морде хочешь? В трактире всегда сидели свои

люди, знали это, и никто не обижался. Но едва не случилась с ним беда. Это

было уже у Тестова, куда он перешел от Гурина. В зал пришел переведенный в

Москву на должность начальника жандармского управления генерал Слезкин. Он с

компанией занял стол и заказывал закуску. Получив приказ, половой пошел за

кушаньем, а вслед ему Слезкин крикнул командирским голосом:

-- Селедку не забудь, селедку!

И на несчастье, из другой двери в это время входил Селедкин. Он не

видел генерала, а только слышал слово "селедку".

-- Я тебе, мерзавец, дам селедку! А по морде хочешь?

Угрожающе обернулся и замер.

Замерли и купцы.

У кого ложка остановилась у рта. У кого разбилась рюмка. Кто

поперхнулся и задыхался, боясь кашлянуть.

Чем кончилось это табло -- неизвестно. Знаю только, что Селедкин

продолжал свою службу у Тестова.

В трактире Егорова, в Охотном, славившемся блинами и рыбным столом, а

также и тем, что в трактире не позволяли курить, так как хозяин был по

старой вере, был половой Козел.

Старик с огромной козлиной седой бородой, да еще тверской, был прозван

весьма удачно и не выносил этого слова, которого вообще тверцы не любили.

Охотнорядские купцы потешались над ним обыкновенно так: занимали стол,

заказывали еду, а посреди стола клали незавязанный пакет. Когда старик

ставил кушанье и брал пакет, чтоб освободить место для посуды, он снимал

сверху бумагу--а там игрушечный козел! Схватывал старик этого козла и с

руганью бросал об пол. Но если игрушка была ценная, из хорошего магазина, он

схватывал, убегал и прятал ее. А в следующий раз купцы опять покупали козла.

Под старость Козел служил в "Монетном" у Обухова, в Охотном ряду, где в

старину был монетный двор.

Был в трактире у "Арсентьича" половой, который не выносил слова

"лимон". Говорят, что когда-то он украл на складе мешок лимонов, загулял у

девочек, а они мешок развязали и вместо лимонов насыпали гнилого картофеля.

Много таких предметов для насмешек было, но иногда эти насмешки и горем

отзывались. Так, половой в трактире Лопашова, уже старик, действительно не

любил, когда ему с усмешкой заказывали поросенка. Это напоминало ему горький

случай из его жизни.

Приехал он еще в молодости в деревню на побывку к жене, привез

гостинцев. Жена жила в хате одна и кормила небольшого поросенка. На

несчастье, когда муж постучался, у жены в гостях был любовник. Испугалась,

спрятала она под печку любовника, впустила мужа и не знает, как быть. Тогда

она отворила дверь, выгнала поросенка в сени, из сеней на улицу да и

закричала мужу:

-- Поросенок убежал, лови его!

И сама побежала с ним. Любовник в это время ушел, а сосед всю эту

историю видел и рассказал ее в селе, а там односельчане привезли в Москву и

дразнили несчастного до старости... Иногда даже плакал старик.

Трактир Лопашова, на Варварке, был из древнейших. Сначала он

принадлежал Мартьянову, но после смерти его перешел к Лопашову.

Лысый, с подстриженными усами, начисто выбритый, всегда в черном

дорогом сюртуке, Алексей Дмитриевич Лопашов пользовался уважением и

одинаково любезно относился к гостям, кто бы они ни были. В верхнем этаже

трактира был большой кабинет, называемый "русская изба", убранный расшитыми

полотенцами и деревянной резьбой. Посредине стол на двенадцать приборов, с

шитой русской скатертью и вышитыми полотенцами вместо салфеток. Сервировался

он старинной посудой и серебром: чашки, кубки, стопы, стопочки петровских и

ранее времен. Меню--тоже допетровских времен.

Здесь давались небольшие обеды особенно знатным иностранцам; кушанья

французской кухни здесь не подавались, хотя вина шли и французские, но

перелитые в старинную посуду с надписью -- фряжское, фалернское, мальвазия,

греческое и т. п., а для шампанского подавался огромный серебряный жбан, в

ведро величиной, и черпали вино серебряным ковшом, а пили кубками.

Раз только Алексей Дмитриевич изменил меню в "русской избе", сохранив

всю обстановку.

Неизменными посетителями этого трактира были все московские сибиряки.

Повар, специально выписанный Лопашовым из Сибири, делал пельмени и

строганину. И вот как-то в восьмидесятых годах съехались из Сибири

золотопромышленники самые крупные и обедали по-сибирски у Лопашова в этой

самой "избе", а на меню стояло: "Обед в стане Ермака Тимофеевича", и в нем

значилось только две перемены: первое--закуска и второе -- "сибирские

пельмени".

Никаких больше блюд не было, а пельменей на двенадцать обедавших было

приготовлено 2500 штук: и

мясные, и рыбные, и фруктовые в розовом шампанском... И хлебали их

сибиряки деревянными ложками...

У Лопашова, как и в других городских богатых трактирах, у крупнейших

коммерсантов были свои излюбленные столики. Приходили с покупателями,

главным образом крупными провинциальными оптовиками, и первым делом

заказывали чаю.

Постом сахару не подавалось, а приносили липовый мед. Сахар считался

тогда скоромным: через говяжью кость перегоняют!

И вот за этим чаем, в пятиалтынный, вершились дела на десятки и сотни

тысяч. И только тогда, когда кончали дело, начинали завтрак или обед,

продолжать который переходили в кабинеты.

Таков же был трактир и "Арсентьича" в Черкасском переулке, славившийся

русским столом, ветчиной, осетриной и белугой, которые подавались на закуску

к водке с хреном и красным хлебным уксусом, и нигде вкуснее не было. Щи с

головизной у "Арсентьича" были изумительные, и Гл. И. Успенский, приезжая в

Москву, никогда не миновал ради этих щей "Арсентьича".

За ветчиной, осетриной и белугой в двенадцать часов посылали с судками

служащих те богатые купцы, которые почему-либо не могли в данный день пойти

в трактир и принуждены были завтракать у себя в амбарах.

Это был самый степенный из всех московских трактиров, кутежей в нем не

было никогда. Если уж какая-нибудь компания и увлечется лишней чаркой водки

благодаря "хренку с уксусом" и горячей ветчине, то вовремя перебирается в

кабинеты к Бубнову или в "Славянский базар", а то и прямо к "Яру".

Купцы обыкновенно в трактир идут, в амбар едут, а к "Яру" и вообще "за

заставу" -- попадают!

У "Арсентьича" было сытно и "омашнисто". Так же, как в знаменитом

Егоровском трактире, с той только разницей, что здесь разрешалось курить. В

Черкасском переулке в восьмидесятых годах был еще трактир, кажется

Пономарева, в доме Карташева. И домика этого давно нет. Туда ходила

порядочная публика.

Во втором зале этого трактира, в переднем углу, под большим образом с

неугасимой лампадой, за отдельным столиком целыми днями сидел старик,

нечесаный, не-

бритый, редко умывающийся, чуть не оборванный... К его столику подходят

очень приличные, даже богатые, известные Москве люди. Некоторым он

предлагает сесть. Некоторые от него уходят радостные, некоторые -- очень

огорченные.

А он сидит и пьет давно остывший чай. А то вынет пачки серий или займов

и режет купоны.

Это был владелец дома, первогильдейский купец Григорий Николаевич

Карташев. Квартира его была рядом с трактиром, в ней он жил одиноко, спал на

голой лежанке, положив под голову что-нибудь из платья. В квартире никогда

не натирали полов и не мели.

Ночи он проводил в подвалах, около денег, как "скупой рыцарь". Вставал

в десять часов утра и аккуратно в одиннадцать часов шел в трактир. Придет.

Сядет. Подзовет полового:

-- Вчерашних щец кухонных осталось?

-- Должно, осталось.

-- Вели-ка разогреть... А ежели кашка осталась, так и кашки...

Поест--это на хозяйский счет,--а потом чайку спросит за наличные:

-- Чайку одну парочку за шесть копеек да копеечную сигару.

Является заемщик. Придет, сядет.

-- Чего хочешь?

-- Выпил бы чайку.

-- Ну и спрашивай себе. За чай и за цигарку заплати сам.

И заемщик должен себе спросить чаю, тоже пару, за шесть копеек. А если

спросит полпорции за тридцать копеек или закажет вина или селянку--разговоры

кончены:

-- Ишь ты, какой роскошный! Уходи вон, таким транжирам денег не даю.--

И выгонит.

Это все знали, и являвшийся к нему богатый купец или барин-делец курил

копеечную сигару и пил чай за шесть копеек, затем занимал десятки тысяч под

вексель. По мелочам Карташев не любил давать. Он брал огромные проценты, но

обращаться в суд избегал, и были случаи, что деньги за должниками пропадали.

Вечером за ним приходил его дворник Квасов и уводил его домой.

Десятки лет такой образ жизни вел Карташев, не посещая никого, даже

свою сестру, которая была замужем за стариком Обидиным, тоже миллионером,

унаследовавшим впоследствии и карташевские миллионы.

Только после смерти Карташева выяснилось, как он жил: в его комнатах,

покрытых слоями пыли, в мебели, за обоями, в отдушинах, найдены были пачки

серий, кредиток, векселей. Главные же капиталы хранились в огромной печи, к

которой было прилажено нечто вроде гильотины: заберется вор -- пополам его

перерубит. В подвалах стояли железные сундуки, где вместе с огромными

суммами денег хранились груды огрызков сэкономленного сахара, стащенные со

столов куски хлеба, баранки, веревочки и грязное белье.

Найдены были пачки просроченных векселей и купонов, дорогие собольи

меха, съеденные молью, и рядом -- свертки полуимпериалов более чем на 50

тысяч рублей. В другой пачке--на 150 тысяч кредитных билетов и серий, а

всего состояния было более 30 миллионов.

В городе был еще один русский трактир. Это в доме Казанского подворья,

по Ветошному переулку, трактир Бубнова. Он занимал два этажа громадного дома

и бельэтаж с анфиладой роскошно отделанных зал и уютных отдельных кабинетов.

Это был трактир разгула, особенно отдельные кабинеты, где отводили душу

купеческие сынки и солидные бородачи-купцы, загулявшие вовсю, на целую

неделю, а потом жаловавшиеся с похмелья:

-- Ох, трудна жизнь купецкая: день с приятелем, два с покупателем, три

дня так, а в воскресенье разрешение вина и елея и-- к "Яру" велели...

К Бубнову переходили после делового завтрака от Лопашова и

"Арсентьича", если лишки за галстук перекладывали, а от Бубнова уже куда

угодно, только не домой. На неделю разгул бывал. Много было таких

загуливающих типов. Один, например, пьет мрачно по трактирам и притонам,

безобразничает и говорит только одно слово:

-- Скольки?

Вынимает бумажник, платит и вдруг ни с того ни с сего схватит бутылку

шампанского и--хлесть ее в зеркало. Шум. Грохот. Подбегает прислуга,

буфетчик. А он

хладнокровно вынимает бумажник и самым деловым тоном спрашивает:

-- Скольки?

Платит, не торгуясь, и снова бьет...

А то еще один из замоскворецких, загуливавших только у Бубнова и не

выходивших дня по два из кабинетов, раз приезжает ночью домой на лихаче с

приятелем. Ему отворяют ворота--подъезд его дедовского дома был со двора, а

двор был окружен высоким деревянным забором, а он орет:

-- Не хочу в ворота, ломай забор! Не поеду! Хозяйское слово крепко и

кулак его тоже. Затворили ворота, сломали забор, и его степенство

победоносно въехало во двор, и на другой день никакого раскаяния, купеческая

удаль еще дальше разгулялась. Утром жена ему начинает выговор делать, а он

на нее с кулаками:

-- Кто здесь хозяин? Кто? Ежели я хочу как, так тому и быть!

-- А вы бы, Макарий Паисиевич, в баньку сходили -помылись бы.

Полегчает...

-- Желаю! Мыться!

-- А я баньку велю истопить.

-- Не хочу баню! Топи погреб!

И добился того, что в погребе стали печку ставить и на баню

переделывать...

Но бубновский верх еще был приличен. Нижний же этаж нечто неподобное.

-- Что у тебя рожа на боку и глаз не глядит?

-- Да так вчера вышло...

-- Аль в "дыру" попал?

-- Угодил!

Нижняя половина трактира Бубнова другого названия и не имела: "дыра".

Бубновская "дыра".

Благодаря ей и верхнюю, чистую часть дома тоже называли "дыра". Под

верхним трактиром огромный подземный подвал, куда ведет лестница больше чем

в двадцать ступеней. Старинные своды невероятной толщины-- и ни одного окна.

Освещается газом. По сторонам деревянные каютки--это "каморки", полутемные и

грязные. Посередине стол, над которым мерцает в табачном дыме газовый рожок.

Вокруг стола четыре деревянных стула. В залах на столах такие же

грязные скатерти. Такие же стулья.

Гостинодворское купечество, ищущее "за грош да пошире" или "пошире да

за грош", начинает здесь гулянье свое с друзьями и такими же покупателями с

десяти утра. Пьянство, гвалт и скандалы целый день до поздней ночи. Жарко от

газа, душно от табаку и кухни. Песни, гогот, ругань. Приходится только пить

и на ухо орать, так как за шумом разговаривать, сидя рядом, нельзя- Ругайся,

как хочешь,-- женщины сюда не допускались. И все лезет новый и новый народ.

И как не лезть, когда здесь все дешево: порции огромные, водка рубль

бутылка, вина тоже от рубля бутылка, разные портвейны, мадеры, лиссабонские

московской фабрикации, вплоть до ланинского двухрублевого шампанского, про

которое тут же и песню пели:

От ланинского редерера

Трещит и пухнет голова...

Пили и ели потому, что дешево, и никогда полиция не заглянет, и

скандалы кончаются тут же, а купцу главное, чтобы "сокровенно" было. Ни в

одном трактире не было такого гвалта, как в бубновской "дыре".

В "городе" более интересных трактиров не было, кроме разве явившегося

впоследствии в подвалах Городских рядов "Мартьяныча", рекламировавшего вовсю

и торговавшего на славу, повторяя собой во всех отношениях бубновскую

"дыру".


Только здесь разгул увеличивался еще тем, что сюда допускался и женский

элемент, чего в "дыре" не было.

Фешенебельный "Славянский базар" с дорогими номерами, где

останавливались петербургские министры, и сибирские золотопромышленники, и

степные помещики, владельцы сотен тысяч десятин земли, и... аферисты, и

петербургские шулера, устраивавшие картежные игры в двадцатирублевых

номерах.

Ход из номеров был прямо в ресторан, через коридор отдельных кабинетов.

Сватайся и женись.

Обеды в ресторане были непопулярными, ужины-- тоже. Зато завтраки, от

двенадцати до трех часов, были модными, как и в "Эрмитаже". Купеческие

компании после "трудов праведных" на бирже являлись сюда во

втором часу и, завершив за столом миллионные сделки, к трем часам

уходили. Оставшиеся после трех кончали "журавлями".

"Завтракали до "журавлей" -- было пословицей.

И люди понимающие знали, что, значит, завтрак был в "Славянском

базаре", где компания, закончив шампанским и кофе с ликерами, требовала

"журавлей".

Так назывался запечатанный хрустальный графин, разрисованный золотыми

журавлями, и в нем был превосходный коньяк, стоивший пятьдесят рублей. Кто

платил за коньяк, тот и получал пустой графин на память. Был даже некоторое

время спорт коллекционировать эти пустые графины, и один коннозаводчик

собрал их семь штук и показывал свое собрание с гордостью.

Здание "Славянского базара" было выстроено в семидесятых годах А. А.

Пороховщиковым, и его круглый двухсветный зал со стеклянной крышей очень

красив.


Сидели однажды в "Славянском базаре" за завтраком два крупных афериста.

Один другому и говорит:

-- Видишь, у меня в тарелке какие-то решетки... Что это значит?

-- Это значит, что не минешь ты острога! Предзнаменование!

А в тарелке ясно отразились переплеты окон стеклянного потолка.

Были еще рестораны загородные, из них лучшие-- "Яр" и "Стрельна",

летнее отделение которой называлось "Мавритания". "Стрельна", созданная И.

Ф. Натрускиным, представляла собой одну из достопримечательностей тогдашней

Москвы--она имела огромный зимний сад. Столетние тропические деревья, гроты,

скалы, фонтаны, беседки и--как полагается--кругом кабинеты, где всевозможные

хоры.

"Яр" тогда содержал Аксенов, толстый бритый человек, весьма удачно



прозванный "Апельсином". Он очень гордился своим пушкинским кабинетом с

бюстом великого поэта, который никогда здесь не был, а если и писал --

И с телятиной холодной

Трюфли "Яра" вспоминать...

то это было сказано о старом "Яре", помещавшемся в пушкинские времена

на Петровке.

Был еще за Тверской заставой ресторан "Эльдорадо" Скалкина, "Золотой

якорь" на Ивановской улице под Сокольниками, ресторан "Прага", где Тарарыкин

сумел соединить все лучшее от "Эрмитажа" и Тестова и даже перещеголял

последнего расстегаями "пополам"--из стерляди с осетриной. В "Праге" были

лучшие бильярды, где велась приличная игра.

Когда пошло увлечение модой и многие из трактиров стали называться

"ресторанами"--даже "Арсентьич", перейдя в другие руки, стал именоваться в

указателе официально "Старочеркасский ресторан", а публика шла все так же в

"трактир" к "Арсентьичу".

Много потом наплодилось в Москве ресторанов и мелких ресторанчиков,

вроде "Италии", "Ливорно", "Палермо" и "Татарского" в Петровских линиях,

впоследствии переименованного в гостиницу "Россия". В них было очень дешево

и очень скверно. Впрочем, исключением был "Петергоф" на Моховой, где

Разживин ввел дешевые дежурные блюда на каждый день, о которых публиковал в

газетах.

"Сегодня, в понедельник--рыбная селянка с расстегаем. Во

вторник--фляки... По средам и субботам-- сибирские пельмени... Ежедневно

шашлык из карачаевского барашка".

Популяризировал шашлык в Москве Разживин. Первые шашлыки появились у

Автандилова, державшего в семидесятых годах первый кавказский погребок с

кахетинскими винами в подвальчике на Софийке. Потом Автандилов переехал на

Мясницкую и открыл винный магазин. Шашлыки надолго прекратились, пока в

восьмидесятых--девяностых годах в Черкасском переулке, как раз над трактиром

"Арсентьича", кавказец Сулханов не открыл без всякого патента при своей

квартире кавказскую столовую с шашлыками и--тоже тайно--с кахетинскими

винами, специально для приезжих кавказцев. Потом стали ходить и русские. По

знакомым он распространял свои визитные карточки:

"К. Сулханов. Племянник князя Аргутинского-Долгорукова" и свой адрес.

Всякий посвященный знал, зачем он идет по этой кар-

точке. Дело разрослось, но косились враги-конкуренты. Кончилось

протоколом и закрытием. Тогда Разживин пригласил его открыть кухню при

"Петергофе".

Заходили опять по рукам карточки "племянника князя

Аргутинского-Долгорукова" с указанием "Петергофа", и дело пошло великолепно.

Это был первый шашлычник в Москве, а за ним наехало сотни кавказцев, шашлыки

стали модными.

Были еще немецкие рестораны, вроде "Альпийской розы" на Софийке,

"Билло" на Большой Лубянке, "Берлин" на Рождественке, Дюссо на Неглинной, но

они не типичны для Москвы, хотя кормили в них хорошо и подавалось кружками

настоящее пильзенское пиво.

Из маленьких ресторанов была интересна на Кузнецком мосту в подвале

дома Тверского подворья "Венеция". Там в отдельном зальце с запиравшеюся

дверью собирались деды нашей революции. И удобнее места не было: в

одиннадцать часов ресторан запирался, публика расходилась--и тут-то и

начинались дружеские беседы в этом небольшом с завешенными окнами зале.

Закрыта кухня, закрыт буфет, и служит самолично только единственный

хозяин ресторана, Василий Яковлевич, чуть не молившийся на каждого из

посетителей малого зала... Подавались только водка, пиво и холодные кушанья.

Пивали иногда до утра.

-- Отдохновенно и сокровенно у меня!--говаривал Василий Яковлевич.

Приходили поодиночке и по двое и уходили так же через черный ход по

пустынным ночью Кузнецкому мосту и Газетному переулку (тогда весь переулок

от Кузнецкого моста до Никитской назывался Газетным), до Тверской, в свои

"Черныши" и дом Олсуфьева, где обитали и куда приезжали и приходили

переночевать нелегальные...

В "малом зале", как важно называл эту комнатенку со сводами Василий

Яковлевич, за большим столом, освещенным газовой люстрой, сидели огромные

бородатые и волосатые фигуры: П. Г. Зайчневский, М. И. Мишла-Орфанов, Ф. Д.

Нефедов, Н. Н. Златовратский, С. А. Приклонский. Среди них шупленький, с

интеллигентско-русой бородкой Н. М. Астырев, тогда читавший там корректуры

своей книги "В волостных писарях". За-

тем крошечный, бритый актер Вася Васильев, попавшийся было по делу

193-х, но случайно выкрутившийся. Его настоящая фамилия была Шведевенгер, но

об этом знали только немногие. Изредка бывал здесь В. А. Гольцев, раз был во

время какого-то побега Герман Лопатин. Собирались здесь года два, а потом

все разбрелись, а Василий Яковлевич продолжал торговать, и к нему всякий из

вышесказанных, бывая в Москве, считал своим долгом зайти, а иногда и

перехватить деньжонок на дорогу.

Вася Васильев принес как-то только что полученный No 6 "Народной воли",

и поздно ночью его читали вслух, не стесняясь Василия Яковлевича. Когда

Мишла прочел напечатанное в этом номере стихотворение П. Я. (Якубовича)

"Матери", Василий Яковлевич со слезами на глазах просил его списать, но Вася

Васильев отдал ему весь номер.

-- Сколько позволите заплатить, Василий Васильевич?

-- Сколько хотите. Эти деньги пойдут на помощь политическим

заключенным.

-- Сейчас.

Василий Яковлевич исчез и принес радужную сторублевку.

-- На такое великое дело извольте получить.

Только этим и памятен был ресторанчик "Венеция", днем обслуживающий

прохожих на Кузнецком мосту среднего класса и служащих в учреждениях, а

шатающаяся франтоватая публика не удостаивала вниманием дешевого

ресторанишка, предпочитая ему кондитерские или соседнюю "Альпийскую розу" и

"Билло".


Рестораном еще назывался трактир "Молдавия" в Грузинах, где днем и

вечером была обыкновенная публика, пившая водку, а с пяти часов утра к

грязному крыльцу деревянного голубовато-серого дома подъезжали

личахи-одиночки, пары и линейки с цыганами.

Это был цыганский трактир. После "Яра", "Стрельны" и "Эльдорадо"

цыгане, жившие все в Грузинах, приезжали сюда "пить чай", а с ними и их

поклонники.

А невдалеке от "Молдавии", на Большой Грузинской, в доме Харламова, в

эти же часы оживлялся более

скромный трактир Егора Капкова. В шесть часов утра чистый зал трактира

сплошь был полон фрачной публикой. Это официанты загородных ресторанов,

кончившие свою трудовую ночь, приезжали кутнуть в своем кругу: попить чайку,

выпить водочки, съесть селяночку с капустой.

И, насмотревшись за ночь на важных гостей, сами важничали и пробирали

половых в белых рубашках за всякую ошибку и даже иногда подражали тем,

которым они служили час назад, важно подзывали половых:

-- Человек, это тебе на чай.

И давал гривенник "человек" во фраке человеку в рубашке. Фрак прибавлял

ему кавычки. А мальчиков половых экзаменовали. Подадут чай, а старый

буфетчик колотит ногтем указательного пальца себя по зубам:

-- Дай железные! Или прикажет:

-- Дай мне в зубы, чтобы дым пошел! И опытный мальчик подает ему

щипчики для сахара, приносит папиросы и зажигает спичку.

На углу Остоженки и 1-го Зачатьевского переулка в первой половине

прошлого века был большой одноэтажный дом, занятый весь трактиром Шустрова,

который сам с семьей жил в мезонине, а огромный чердак да еще пристройки на

крыше были заняты голубятней, самой большой во всей Москве. Тучи голубей

всех пород и цветов носились над окружающей местностью, когда семья Шустрова

занималась любимым московским спортом-- гоняла голубей. В числе любителей

бывал и богатый трактирщик И. Е. Красовский. Он перекупил у Шустрова его

трактир и уговорил владельца сломать деревянный дом и построить каменный по

его собственному плану, под самый большой трактир в Москве. Дом был выстроен

каменный, трехэтажный, на две улицы. Внизу лавки, второй этаж под

"дворянские" залы трактира с массой отдельных кабинетов, а третий,

простонародный трактир, где главный зал с низеньким потолком был настолько

велик, что в нем помещалось больше ста столов, и середина была свободна для

пляски. Внизу был поставлен оркестрион, а вверху эстрада для песенников и

гар-


монистов.. Один гармонист заиграет, а сорок человек пляшут.

А над домом по-прежнему носились тучи голубей, потому что и Красовский

и его сыновья были такими же любителями, как и Шустровы, и у них под крышей

также была выстроена голубятня. "Голубятня"--так звали трактир, и никто его

под другим именем не знал, хотя официально он так не назывался, и в печати

появилось это название только один раз, в московских газетах в 1905 году, в

заметке под заглавием: "Арест революционеров в "Голубятне".

Еще задолго до 1905 года уютные и сокровенные от надзора полиции

кабинеты "Голубятни" служили местом сходок и встреч тогдашних

революционеров, а в 1905 году там бывали огромные митинги.

Очень уж удобные залы выстроил Красовский. Здесь по утрам, с пяти

часов, собирались лакеи, служившие по ужинам, обедам и свадьбам, делить

доходы и пить водку. Здесь справлялись и балы, игрались "простонародные"

свадьбы, и здесь собиралась "вязка", где шайка аукционных скупщиков

производила расчеты со своими подручными, сводившими аукционы на нет и

отбивавшими охоту постороннему покупателю пробовать купить что-нибудь на

аукционе: или из-под рук вырвут хорошую вещь, или дрянь в такую цену вгонят,

что навсегда у всякого отобьют охоту торговаться. Это на их жаргоне

называлось: "надеть чугунную шляпу".

Кроме этой полупочтенной ассоциации "Чугунных шляп", здесь раза два в

месяц происходили петушиные бои. В назначенный вечер часть зала отделялась,

посредине устраивалась круглая арена, наподобие цирковой, кругом уставлялись

скамьи и стулья для зрителей, в число которых допускались только избранные,

любители этого старого московского спорта, где, как впоследствии на бегах и

скачках, существовал своего рода тотализатор--держались крупные пари за

победителя.

К известному часу подъезжали к "Голубятне" богатые купцы, но всегда на

извозчиках, а не на своих рысаках, для конспирации, поднимались на второй

этаж, проходили мимо ряда закрытых кабинетов за буфет, а оттуда по

внутренней лестнице пробирались в отгороженное помещение и занимали места

вокруг арены. За

ними один за одним входили через этот зал в отдельный кабинет люди с

чемоданами. Это охотники приносили своих петухов, английских бойцовых, без

гребней и без бородок, с остро отточенными шпорами. Начинался отчаянный бой.

Арена обливалась кровью. Одичалые зрители, с горящими глазами и судорогами

на лице, то замирали, то ревели по-звериному. Кого-кого здесь не было: и

купечество именитое, и важные чиновники, и богатые базарные торгаши, и

театральные барышники, и "Чугунные шляпы".

Пари иногда доходили до нескольких тысяч рублей. Фаворитами публики

долгое время были выписанные из Англии петухи мучника Ларионова, когда-то

судившегося за поставку гнилой муки на армию, но на своих петухах опять

выскочившего в кружок богатеев, простивших ему прошлое "за удачную петушиную

охоту". Эти бои оканчивались в кабинетах и залах второго этажа трактира

грандиознейшей попойкой.

Сам Красовский был тоже любитель этого спорта, дававшего ему большой

доход по трактиру. Но последнее время, в конце столетия, Красовский сделался

ненормальным, больше проводил время на "Голубятне", а если являлся в

трактир, то ходил по залам с безумными глазами, распевал псалмы, и... его,

конечно, растащили: трактир, когда-то "золотое дно", за долги перешел в

другие руки, а Красовский кончил жизнь почти что нищим.

Кроме "Голубятни" где-то за Москвой-рекой тоже происходили петушиные

бои, но там публика была сбродная. Дрались простые русские петухи,

английские бойцовые не допускались. Этот трактир назывался "Ловушка". В

грязных закоулках и помойках со двора был вход в холодный сарай, где была

устроена арена и где публика была еще азартнее и злее.

Третье место боев была "Волна" на Садовой--уж совсем разбойничий

притон, наполненный сбродом таинственных ночлежников.

Среди московских трактиров был один-единственный, где раз в году, во

время весеннего разлива, когда с верховьев Москвы-реки приходили плоты с

лесом и дровами, можно было видеть деревню. Трактир этот, обширный и

грязный, был в Дорогомилове, как раз у Бородинского моста, на берегу

Москвы-реки.

Эти несколько дней прихода плотов были в Дорогомилове и гулянкой для

москвичей, запруживавших и мост и набережную, любуясь на работу

удальцов-сгонщиков, ловко проводивших плоты под устоями моста, рискуя каждую

минуту разбиться и утонуть.

У Никитских ворот, в доме Боргеста, был трактир, где одна из зал была

увешана закрытыми бумагой клетками с соловьями, и по вечерам и рано утром

сюда сходились со всей Москвы любители слушать соловьиное пение. Во многих

трактирах были клетки с певчими птицами, как, например, у А. Павловского на

Трубе и в Охотничьем трактире на Неглинной. В этом трактире собирались по

воскресеньям, приходя с Трубной площади, где продавали собак и птиц,

известные московские охотники.

А. Т. Зверев имел два трактира--один в Гавриковом переулке "Хлебная

биржа". Там заседали оптовики-миллионеры, державшие в руках все хлебное

дело, и там доедались все крупные сделки за чайком. Это был самый тихий

трактир. Даже голосов не слышно. Солидные купцы делают сделки с уха на ухо,

разве иногда прозвучит:

-- Натура сто двадцать шесть...

-- А овес?

-- Восемьдесят...

И то и дело получают они телеграммы своих агентов из портовых городов о

ценах на хлеб. Иной поморщится, прочитав телеграмму,--убыток. Но слово

всегда было верно, назад не попятится. Хоть разорится, а слово сдержит...

На столах стоят мешочки с пробой хлеба. Масса мешочков на вешалке в

прихожей... И на столах, в часы биржи, кроме чая -- ничего... А потом уж,

после "делов", завтракают и обедают.

Другой трактир у Зверева был на углу Петровки и Рахмановского переулка,

в доме доктора А. С. Левенсона, отца известного впоследствии типографщика и

арендатора афиш и изданий казенных театров Ал. Ал. Левенсона.

Здесь в дни аукционов в ломбардах и ссудных кассах собиралась "вязка".

Это--негласное, существовавшее все-таки с ведома полиции, но без

официального раз-

решения, общество маклаков, являвшихся на аукцион и сбивавших цены,

чтобы купить даром ценные вещи, что и ухитрялись делать. "Вязка" после

каждого аукциона являлась к Звереву, и один из залов представлял собой

странную картину: на столах золото, серебро, бронза, драгоценности, на

стульях материи, из карманов вынимают, показывают и перепродают часы,

ожерелья. Тут "вязка" сводит счеты и делит между собой барыши и купленные

вещи. В свою очередь, в зале толкутся другие маклаки, сухаревские торговцы,

которые скупают у них товар... Впоследствии трактир Зверева был закрыт, а на

его месте находилась редакция "Русского слова", тогда еще маленькой газетки.

Сотрудники газет и журналов тогда не имели своего постоянного трактира.

Зато "фабрикаторы народных книг", книжники и издатели с Никольской,

собирались в трактире Колгушкина на Лубянской площади, и отсюда шло

"просвещение" сермяжной Руси. Здесь сходились издатели: И. Морозов, Шарапов,

Земский, Губанов, Манухин, оба Абрамовы, Преснов, Ступин, Наумов, Фадеев,

Желтов, Живарев. Каждая из этих фирм ежегодно издавала по десяти и более

"званий", то есть наименований книг,-- от листовки до книжки в шесть и более

листов, в раскрашенной обложке, со страшным заглавием и ценою от полутора

рублей за сотню штук. Печаталось каждой не менее шести тысяч экземпляров.

Здесь-то, за чайком, издатели и давали заказы "писателям".

"Писатели с Никольской!"-- их так и звали.

Стены этих трактиров видали и крупных литераторов, прибегавших к

"издателям с Никольской" в минуту карманной невзгоды. Большей частью

сочинители были из выгнанных со службы чиновников, офицеров, неокончивших

студентов, семинаристов, сынов литературной богемы, отвергнутых корифеями и

дельцами тогдашнего литературного мира.

Сидит за столиком с парой чая у окна издатель с одним из таких

сочинителей.

-- Мне бы надо новую "Битву с кабардинцами".

-- Можно, Денис Иванович.

-- Поскорей надо. В неделю напишешь?

-- Можно-с... На сколько листов?

-- Листов на шесть. В двух частях издам.

-- Ладно-с. По шести рубликов за лист.

-- Жирно, облопаешься. По два!

-- Ну хорошо, по пяти возьму.

Сторгуются, и сочинитель через две недели приносит книгу.

За другим столом сидит с книжником человек с хорошим именем, но в худых

сапогах...

-- Видите, Иван Андреевич, ведь у всех ваших конкурентов есть и

"Ледяной дом", и "Басурман" и "Граф Монтекристо", и "Три мушкетера", и "Юрий

Милославский". Но ведь это вовсе не то, что писали Дюма, Загоскин,

Лажечников. Ведь там черт знает какая отсебятина нагорожена... У авторов

косточки в гробу перевернулись бы, если бы они узнали.

-- Ну-к што ж. И у меня они есть... У каждого свой "Юрий Милославский",

и свой "Монтекристо"--и подписи: Загоскин, Лажечников, Дюма. Вот я за тем

тебя и позвал. Напиши мне "Тараса Бульбу".

-- То есть как "Тараса Бульбу"? Да ведь это Гоголя!

-- Ну-к што ж. А ты напиши, как у Гоголя, только измени малость,

по-другому все поставь да поменьше сделай, в листовку. И всякому интересно,

что Тарас Бульба, а не какой не другой. И всякому лестно будет, какая, мол,

это новая такая Бульба! Тут, брат, важно заглавие, а содержание--наплевать,

все равно прочтут, коли деньги заплачены. И за контрафакцию не привлекут, и

все-таки Бульба--он Бульба и есть, а слова-то другие.

После этого разговора, действительно, появился "Тарас Бульба" с

подписью нового автора, так как Морозов самовольно поставил фамилию автора,

чего тот уж никак не мог ожидать!

Там, где до 1918 года было здание гостиницы "Националь", в конце

прошлого века стоял дом постройки допетровских времен, принадлежавший

Фирсанову, и в нижнем этаже его был излюбленный палаточными торговцами

Охотного ряда трактир "Балаклава" Егора Круглова.

-- Где сам? -- спрашивают приказчика.

-- В пещере с покупателем.

Трактир "Балаклава" состоял из двух низких, полутемных залов, а вместо

кабинетов в нем были две пещеры: правая и левая.

Это какие-то странные огромные ниши, напоминавшие исторические каменные

мешки, каковыми, вероятно, они и были, судя по необыкновенной толщине сводов

с торчащими из них железными толстыми полосами, кольцами и крючьями. Эти

пещеры занимались только особо почетными гостями.

По другую сторону площади, в узком переулке за Лоскутной гостиницей

существовал "низок"--трактир Когтева "Обжорка", где чаевничали разносчики и

мелкие служащие да заседали два-три самых важных "аблаката от Иверской". К

ним приходили писать прошения всякого сорта люди. Это было "народное

юридическое бюро".

За отдельным столиком заседал главный, выгнанный за пьянство крупный

судебный чин, который строчил прошения приходившим к нему сюда богатым

купцам. Бывали случаи, что этого великого крючкотворца Николая Ивановича

посещал здесь знаменитый адвокат Ф. Н. Плевако.

Кузнецкий мост через Петровку упирается в широкий раструб узкого

Кузнецкого переулка. На половине раструба стоял небольшой старый деревянный

флигель с антресолями, окрашенный охрой. Такие дома оставались только на

окраинах столицы. Здесь же, в окружении каменных домов с зеркальными

стеклами, кондитерской Трамбле и огромного Солодовниковского пассажа, этот

дом бросался в глаза своей старомодностью.

Многие десятки лет над крыльцом его--не подъездом, как в соседних

домах, а деревянным, самым захолустным крыльцом с четырьмя ступеньками и

деревянными перильцами--тускнела вывесочка: "Трактир С. С. Щербакова".

Владелец его был любимец всех актеров--Спиридон Степанович Щербаков, старик

в долгополом сюртуке, с бородой лопатой. Великим постом "Щербаки"

переполнялись актерами, и все знаменитости того времени были его неизменными

посетителями, относились к Спиридону Степановичу с уважением, и он всех

знал по имени-отчеству. Очень интересовался успехами, справлялся о тех,

кто еще не приехал в Москву на великий пост. Здесь бывали многие корифеи

сцены: Н. К. Милославский, Н. X. Рыбаков, Павел Никитин, Полтавцев,

Григоровский, Васильевы, Дюков, Смольков, Лаухин, Медведев, Григорьев,

Андреев-Бурлак, Писарев, Киреев и наши московские знаменитости Малого

театра. Бывали и драматурги и писатели того времени: А. Н. Островский, Н. А.

Чаев, К. А. Тарновский.

Завсегдатаями "Щербаков" были и братья Кондратьевы, тогда еще молодые

люди, о которых ходили стихи:

И один из этих братьев

Был по имени Иван,

По фамилии Кондратьев,

По прозванью Атаман.

Старик Щербаков был истинным другом актеров и в минуту безденежья,

обычно к концу великого поста, кроме кредита по ресторану, снабжал актеров

на дорогу деньгами, и никто не оставался у него в долгу.

Трактир этот славился расстегаями с мясом. Расстегай во всю тарелку,

толщиной пальца в три, стоит пятнадцать копеек, и к нему, за ту же цену,

подавалась тарелка бульона.

И когда, к концу поста, у актеров иссякали средства, они питались

только такими расстегаями.

Умер Спиридон Степанович. Еще раньше умер владелец ряда каменных домов

по Петровке--Хомяков. Он давно бы сломал этот несуразный флигелишко для

постройки нового дома, но жаль было старика.

Не таковы оказались наследники. Получив наследство, они выгнали

Щербакова, лишили актеров насиженного уюта.

Громадное владение досталось молодому Хомякову. Он тотчас же разломал

флигель и решил на его месте выстроить роскошный каменный дом, но городская

дума не утвердила его плана: она потребовала расширения переулка. Уперся

Хомяков: "Ведь земля моя". Город предлагал купить этот клок земли -- Хомяков

наотрез отказался продать: "Не желаю". И, огородив эту землю железной

решеткой, начал строить дом. Одновременно с началом постройки он вскопал за

решеткой землю и посадил тополя, ветлу и осину.

Рос дом. Росли деревья. Открылась банкирская контора, а входа в нее с

переулка нет. Хомяков сделал тротуар между домом и своей рощей, отгородив ее

от тротуара такой же железной решеткой. Образовался, таким образом,

посредине Кузнецкого переулка неправильной формы треугольник, который долго

слыл под названием Хомяковской рощи. Как ни уговаривали и власти, и добрые

знакомые. Хомяков не сдавался.

-- Это моя собственность.

Хомяков торжествовал, читая ругательные письма, которые получал

ежедневно. Острила печать над его самодурством.

-- Воздействуйте через администрацию,--посоветовал кто-то городскому


<< предыдущая страница   следующая страница >>