Из Лефортова в Хамовники Театральная площадь - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Из Лефортова в Хамовники Театральная площадь - страница №12/15

плюмажных треуголках, духовенство в дорогих лиловых рясах. Все явились сюда

с какого-то официального богослужения в Успенском соборе. Некоторые,

впрочем, заезжали домой и успели переодеться. Елисеев ловко воспользовался

торжественным днем.

В зале встречал гостей стройный блондин--Григорий Григорьевич Елисеев в

безукоризненном фраке, с "Владимиром" на шее и французским орденом

"Почетного легиона" в петлице. Он получил этот важный орден за какое-то

очень крупное пожертвование на благотворительность, а "Почетный легион" --

за выставку в Париже выдержанных им французских вин.

Архиерея Парфения встретил синодальный хор в своих красных, с откидными

рукавами камзолах, выстроившийся около икон и церковнослужителей с ризами

для духовенства.

Нечто фантастическое представляло собой внутренность двусветного

магазина. Для него Елисеев слил нижний этаж с бельэтажем, совершенно

уничтожив зал и гостиные бывшего салона Волконской, и сломал историческую

беломраморную лестницу, чтобы очистить место елисеевским винам. Золото и

лепные украшения стен и потолка производили впечатление чего-то странного. В

глубине зала вверху виднелась темная ниша в стене, вроде какой-то

таинственной ложи, а рядом с ней были редкостные английские часы, огромный

золоченый маятник которых казался неподвижным, часы шли бесшумно.

Зал гудел, как муравейник. Готовились к молебну. Духовенство надевало

златотканые ризы. Тишина. Тихо входят мундирные и фрачные гости. За ними --

долгополые сюртуки именитых таганских купцов, опоздавших к началу.

В половине молебна в дверях появилась громадная, могучая фигура, с

первого взгляда напоминающая Тургенева, только еще выше и с огромной

седеющей львиной гривой -- прямо-таки былинный богатырь.

Странным показался серый пиджак среди мундиров,

но большинство знатных гостей обернулось к нему и приветливо кланялось.

А тот по своей близорукости, которой не помогало даже пенсне, ничего и

никого не видел. Около него суетились Елисеев и благообразный, в черном

сюртуке, управляющий новым магазином.

Это был самый дорогой гость, первый знаток вин, создавший огромное

виноделие Удельного ведомства и свои образцовые виноградники "Новый Свет" в

Крыму и на Кавказе,-- Лев Голицын.

Во второй половине зала был сервирован завтрак.

Серебро и хрусталь сверкали на белоснежных скатертях, повторяя в своих

гранях мириады электрических отблесков, как застывшие капли водопада,

переливались всеми цветами радуги. А посредине между хрустальными графинами,

наполненными винами разных цветов, вкуса и возраста, стояли бутылки

всевозможных форм -- от простых светлых золотистого шато-икема с выпуклыми

стеклянными клеймами до шампанок с бургонским, кубышек мадеры и неуклюжих,

примитивных бутылок венгерского. На бутылках старого токая перламутр времени

сливался с туманным фоном стекла цвета болотной тины.

На столах все было выставлено сразу, вместе с холодными закусками.

Причудливых форм заливные, желе и галантины вздрагивали, огромные красные

омары и лангусты прятались в застывших соусах, как в облаках, и багрянили

при ярком освещении, а доминировали надо всем своей громадой окорока.

Окорока вареные, с откинутой плащом кожей, румянели розоватым салом.

Окорока вестфальские провесные, тоже с откинутым плащом, спорили нежной

белизной со скатертью. Они с математической точностью нарезаны были тонкими,

как лист, пластами во весь поперечник окорока, и опять пласты были сложены

на свои места так, что окорок казался целым.

Жирные остендские устрицы, фигурно разложенные на слое снега,

покрывавшего блюда, казалось, дышали.

Наискось широкого стола розовели и янтарились белорыбьи и осетровые

балыки. Чернелась в серебряных ведрах, в кольце прозрачного льда, стерляжья

мелкая икра, высилась над краями горкой темная осетровая и крупная, зернышко

к зернышку, белужья. Ароматная

паюсная, мартовская, с Сальянских промыслов, пухла на серебряных

блюдах; далее сухая мешочная -- тонким ножом пополам каждая икринка режется

-- высилась, сохраняя форму мешков, а лучшая в мире паюсная икра с особым

землистым ароматом, ачуевская-- кучугур, стояла огромными глыбами на

блюдах...

Ряды столов представляли собой геометрическую фигуру.

Кончился молебен. Начался завтрак. Архиерей в черной рясе и клобуке

занял самое почетное место, лицом к часам и завешенной ложе.

Все остальные гости были рассажены строго по чинам и положению в

обществе. Под ложей, на эстраде, расположился оркестр музыки.

Из духовенства завтракать остались только архиерей, местный старик

священник и протодьякон--бас необычайный. Ему предстояло закончить завтрак

провозглашением многолетия. Остальное духовенство, получив "сухими" и

корзины лакомств для семей, разъехалось, довольное подарками.

Архиерея угощали самыми дорогими винами, но он только их "пригубливал",

давая, впрочем, отзывы, сделавшие бы честь и самому лучшему гурману.

Усердно угощавшему Елисееву архиерей отвечал:

-- И не просите, не буду. Когда-нибудь, там, после... А теперь, сами

видите, владыке не подобает.

Зато протодьякон старался вовсю, вливая в необъятную утробу стакан за

стаканом из стоявших перед ним бутылок. Только покрякивал и хвалил.

Становилось шумнее. Запивая редкостные яства дорогими винами, гости

пораспустились. После тостов, сопровождавшихся тушами оркестра, вдруг

какой-то подгулявший гость встал и потребовал слова. Елисеев взглянул,

сделал нервное движение, нагнулся к архиерею и шепнул что-то на ухо.

Архиерей мигнул сидевшему на конце стола протодьякону, не спускавшему глаз

со своего владыки.

Не замолк еще стук ножа о тарелку, которым оратор требовал внимания,

как по зале раздалось рыканье льва: это откашлялся протодьякон, пробуя

голос.


Как гора, поднялся он, и загудела по зале его октава, от которой

закачались хрустальные висюльки на канделябрах.

-- Многолетие дому сему! Здравие и благоденствие! А когда дошел до

"многая лета", даже страшно стало.

Официальная часть торжества кончилась. Архиерей встал, поклонился и

жестом попросил всех остаться на своих местах. Хозяин проводил его к выходу.

Громовые октавы еще переливались бархатным гулом под потолком, как

вдруг занавес ложи открылся и из нее, до солнечного блеска освещенной

внутри, грянула разудалая песня:

Гайда, тройка, снег пушистый,

Ночь морозная кругом...

Публика сразу пришла в себя, увидав в ложе хор яровских певиц в белых

платьях.

Бешено зааплодировали Анне Захаровне, а она, коротенькая и толстая, в

лиловом платье, сверкая бриллиантами, кланялась из своей ложи и разводила

руками, посылая воздушные поцелуи.

На другой день и далее, многие годы, до самой революции, магазин был

полон покупателей, а тротуары -- безденежных, а то и совсем голодных

любопытных, заглядывавших в окна.

-- И едят же люди. Ну, ну!

В этот магазин не приходили: в него приезжали.

С обеих сторон дома на обеих сторонах улицы и глубоко по

Гнездниковскому переулку стояли собственные запряжки: пары, одиночки,

кареты, коляски, одна другой лучше. Каретники старались превзойти один

другого. Здоровенный, с лицом в полнолуние, швейцар в ливрее со светлыми

пуговицами, но без гербов, в сопровождении своих помощников выносил корзины

и пакеты за дамами в шиншиллях и соболях с кавалерами в бобрах или в

шикарных военных "николаевских" шинелях с капюшонами.

Он громовым голосом вызывал кучеров, ставил в экипаж покупки, правой

рукой на отлет снимал картуз с позументом, а в левой зажимал полученный "на

чай".

Все эти важные покупатели знали продавцов магазина и особенно почтенных



звали по имени и отчеству.

-- Иван Федорыч, чем полакомите? Иван Федорович знал вкусы своих

покупателей по своему колбасному или рыбному отделению.

Знал, что кому предложить: кому нежной, как сливочное масло, лососины,

кому свежего лангуста или омара, чудищем красневшего на окне, кому икру,

памятуя, что один любит белужью, другой стерляжью, третий кучугур, а тот

сальян. И всех помнил Иван Федорович и разговаривал с каждым таким

покупателем, как равный с равным, соображаясь со вкусом каждого.

-- Вот, Николай Семеныч, получена из Сибири копченая нельмушка и

маринованные налимьи печенки. Очень хороши. Сам я пробовал. Вчера граф

Рибопьер с Карлом Александрычем приезжали. Сегодня за второй порцией

прислали... Так прикажете завернуть?

Распорядился и быстро пошел навстречу высокой даме, которой все

кланялись.

-- Что прикажете, Ольга Осиповна?

-- А вот что, ты уж мне, Иван Федорыч, фунтик маслица, там какое-то

финляндское есть...

-- Есть, есть, Ольга Осиповна.

-- Да кругленькую коробочку селедочек маринованных. Вчера муж брал.

-- Знаю-с, вчера Михаил Провыч брали...

О. О. Садовская, почти ежедневно заходившая в магазин, пользовалась

особым почетом, как любимая артистка.

Вообще же более скромная публика стеснялась заходить в раззолоченный

магазин Елисеева.

Дамы обыкновенно толпились у выставки фруктов, где седой, высокий,

важный приказчик Алексей Ильич у одного прилавка, а у другого его помощник,

молодой и красивый Александр Иванович, знали своих покупательниц и умели так

отпустить им товар, что ни одного яблока не попадет с пятнышком, ни одной

обмякшей ягодки винограда.

Всем магазином командовал управляющий Сергей Кириллович, сам же Елисеев

приезжал в Москву только на один день: он был занят устройством такого же

храма Бахуса в Петербурге, на Невском, где был его главный, еще отцовский

магазин.

В один из таких приездов ему доложили, что уже три дня ходит какой-то

чиновник с кокардой и портфелем, желающий говорить лично "только с самим" по

важному делу, и сейчас он пришел и просит доложить.

Принимает Елисеев скромно одетого человека в своем роскошном кабинете,

сидя в кресле у письменного стола, и даже не предлагает ему сесть.

-- Что вам угодно?

-- Мне угодно запечатать ваш магазин. Я мог бы это сделать и вчера, и

третьего дня, но без вас не хотел. Я--вновь назначенный акцизный чиновник

этого участка.

Елисеев встает, подает ему руку и, указывая на средний стул, говорит:

-- Садитесь, пожалуйста,

-- Да позвольте уже здесь, к письменному столу... Мне удобнее писать

протокол.

И сел.

-- Какой протокол?



-- О незаконной торговле вином, чего ни в каком случае я допустить не

могу, чтобы не быть в ответе. Елисеев сразу догадался, в чем дело, но

возразил:

-- Магазин с торговлей винами мне разрешен властями. Это вы, кажется,

должны знать.

-- Власти разрешили вам, но упустили из виду, что вход в заведение,

торгующее вином, от входа в церковь не разрешается ближе сорока двух сажен.

А где у вас эти сорок две сажени?

Какой был в дальнейшем разговор у Елисеева с акцизным, неизвестно, но

факт тот, что всю ночь кипела работа: вывеска о продаже вина перенесена была

в другой конец дома, выходящий в Козицкий переулок, и винный погреб получил

отдельный ход и был отгорожен от магазина.

Вина, заказанные в магазине, приходилось брать через ход с Козицкого

переулка, но, конечно, не для всех.

Вина составляли главный доход Елисеева. В его погребах хранились самые

дорогие вина, привезенные отцом владельца на трех собственных парусных

кораблях, крейсировавших еще в первой половине прошлого века между Финским

заливом и гаванями Франции, Испании, Португалии и острова Мадейры, где у

Елисеева были собственные винные склады.

В мифологии был Бахус и была слепая Фемида, богиня правосудия с весами

в руках, на которых невидимо для себя и видимо для всех взвешивала деяния

людские


и преступления. Глаза у нее были завязаны, чтобы никакого подозрения в

лицеприятии быть не могло.

Прошли тысячелетия со времени исчезновения олимпийских богов, но

поклонники Бахуса не переводились, и на их счет воздвигали храмы жрецы его.

Строились храмы и Фемиде, долженствовавшей взвешивать грехи поклонников

Бахуса. Она изображалась в храмах всего мира с повязкой на глазах. Так было

в Париже, Лондоне, Нью-Йорке, Калькутте, Тамбове и Можайске.

А в Московском Кремле, в нише вестибюля она смотрела во все глаза! И

когда она сняла повязку -- неизвестно. А может, ее и совсем не было?

С самого начала судебной реформы в кремлевском храме правосудия, здании

судебных установлений, со дня введения судебной реформы в 1864--1866 годы

стояла она. Статуя такая, как и подобает ей быть во всем мире: весы, меч

карающий и толстенные томы законов. Одного только не оказалось у богини,

самого главного атрибута -- повязки на глазах.

Почти полвека стояла зрячая Фемида, а может быть, и до сего времени

уцелела как памятник старины в том же виде. Никто не обращал внимания на

нее, а когда один газетный репортер написал об этом заметку в либеральную

газету "Русские ведомости", то она напечатана не была.

-- Да нельзя же, на всю Европу срам пойдет!

Когда Елисеев сдал третий этаж этого дома под одной крышей с магазином

коммерческому суду, то там были водружены, как и во всех судах, символы

закона: зерцало с указом Петра I и золоченый столб с короной наверху, о

котором давным-давно ходили две строчки:

В России нет закона,

Есть столб, и на столбе корона.

Водрузили здесь и Фемиду с повязкой на глазах.

Но здесь ей надели повязку для того, должно быть, чтобы она не видела

роскоши соседнего храма Бахуса, поклонники которого оттуда время от времени

поднимались волей рока в храм Фемиды.

Не повезло здесь богине правосудия: тысячепудовый штукатурный потолок с

богатой лепкой рухнул в главном зале храма Фемиды, сшиб ей повязку вместе с

головой, сокрушил и символ закона -- зерцало.

Счастье, что Фемида была коммерческая, не признававшая кровавых жертв,

и потому обошлось без них: потолок рухнул ночью, в пустом помещении.

Храм Бахуса существовал до Октябрьской революции. И теперь это тот же

украшенный лепными работами двусветный зал, только у подъезда не вызывает

швейцар кучеров, а магазин всегда полон народа, покупающего необходимые для

питания продукты.

И все так же по вечерам яркие люстры сверкают сквозь зеркальные стекла.

БАНИ


Единственное место, которого ни один москвич не миновал,-- это бани. И

мастеровой человек, и вельможа, и бедный, и богатый не могли жить без

торговых бань.

В восьмидесятых годах прошлого века всемогущий "хозяин

столицы"--военный генерал-губернатор В. А. Долгоруков ездил в Сандуновские

бани, где в шикарном номере семейного отделения ему подавались серебряные

тазы и шайки. А ведь в его дворце имелись мраморные ванны, которые в то

время были еще редкостью в Москве. Да и не сразу привыкли к ним москвичи,

любившие по наследственности и веничком попариться, и отдохнуть в

раздевальной, и в своей компании "язык почесать".

Каждое сословие имело свои излюбленные бани. Богатые и вообще люди со

средствами шли в "дворянское" отделение. Рабочие и беднота -- в

"простонародное" за пятак.

Вода, жар и пар одинаковые, только обстановка иная. Бани как бани!

Мочалка -- тринадцать, мыло по одной копейке. Многие из них и теперь стоят,

как были, и в тех же домах, как и в конце прошлого века, только публика в

них другая, да старых хозяев, содержателей бань, нет, и память о них скоро

совсем пропадет, потому что рассказывать о них некому.

В литературе о банном быте Москвы ничего нет. Тогда все это было у всех

на глазах, и никого не интересовало писать о том, что все знают: ну кто

будет читать о

банях? Только в словаре Даля осталась пословица, очень характерная для

многих бань: "Торговые бани других чисто моют, а сами в грязи тонут!"

И по себе сужу: проработал я полвека московским хроникером и

бытописателем, а мне и на ум не приходило хоть словом обмолвиться о банях,

хотя я знал немало о них, знал бытовые особенности отдельных бань;

встречался там с интереснейшими москвичами всех слоев, которых не раз

описывал при другой обстановке. А ведь в Москве было шестьдесят самых

разнохарактерных, каждая по-своему, бань, и, кроме того, все они имели

постоянное население, свое собственное, сознававшее себя настоящими

москвичами.

Даже в моей первой книге о "Москве и москвичах" я ни разу и нигде

словом не обмолвился и никогда бы не вспомнил ни их, ни ту обстановку, в

которой жили банщики, если бы один добрый человек меня носом не ткнул, как

говорится, и не напомнил мне одно слово, слышанное мною где-то в глухой

деревушке не то бывшего Зарайского, не то бывшего Коломенского уезда; помню

одно лишь, что деревня была вблизи Оки, куда я часто в восьмидесятых годах

ездил на охоту.

Там, среди стариков, местных жителей, я не раз слыхал это слово, а

слово это было:

-- Мы москвичи!

И с какой гордостью говорили они это, сидя на завалинках у своих

избенок.

-- Мы москвичи!

И приходит ко мне совершенно незнакомый, могучего сложения, с седыми

усами старик:

-- Вас я десятки лет знаю и последние книги ваши перечитал... Уж

извините, что позволю себе вас побеспокоить.

Смотрит на меня и улыбается:

-- За вами должок есть! Я положительно удивился.

-- Новых долгов у меня нет, а за старые, с ростовщиками, за меня

революция рассчиталась, спасибо ей! Так ему и сказал.

-- Да вот в том-то и дело, что есть, и долг обязательный...

-- Кому же это я должен?

-- Вы всей Москве должны!.. В ваших книгах обо всей

Москве написали и ни слова не сказали о банях. А ведь Москва без

бань--не Москва! А вы Москву знаете, и грех вам не написать о нас, старых

москвичах. Вот мы и просим вас не забыть бань.

Мы делились наперебой воспоминаниями, оба увлеченные одной темой

разговора, знавшие ее каждый со своей стороны. Говорили беспорядочно, одно

слово вызывало другое, одна подробность--другую, одного человека знал один с

одной стороны, другой -- с другой. Слово за слово, подробность за

подробностью, рисовали яркие картины и типы.

Оба мы увлеклись одной целью -- осветить знакомый нам быт со всех

сторон.

-- Вот я еще в силах работать, а как отдам все силы Москве -- так уеду



к себе на родину. Там мы ведь почти все москвичи. Вот почему нам и обидно,

что вы нас забыли. Ваша аудитория гораздо шире, чем вы думали, озаглавливая

книгу. Они не только те, которые родились в Москве, а и те, которых дают

Москве области. Так, Ярославская давала половых, Владимирская--плотников,

Калужская -- булочников. Банщиков давали три губернии, но в каждой по

одному-двум уездам, и не подряд, а гнездами. На Москву немного гнезд давал

Коломенский уезд: коломенцы больше работают в Петербурге. Испокон века

Москву насыщали банщиками уезды: Зарайский -- Рязанский, Тульский --

Каширский и Веневский. Так из поколения в поколение шли в Москву мужчины и

женщины. Вот и я привезен был десятилетним мальчиком, как привозили и дедов,

и отцов, и детей наших!..

Когда еще не было железных дорог, ребятишек привозили в Москву с

попутчиками, на лошадях. Какой-нибудь родственник, живущий в Москве, также с

попутчиком приезжал на побывку в деревню, одетый в чуйку, картуз с лаковым

козырьком, сапоги с калошами, и на жилете -- часы с шейной цепочкой.

Все его деревенские родные и знакомые восхищались, завидовали, слушая

его рассказы о хорошей службе, о житье в Москве. Отец, имеющий сына

десяти--двенадцати лет, упрашивал довезти его до Москвы к родственникам, в

бани.

Снаряжают мальчонку чуть грамотного, дают ему две пары лаптей,



казинетовую поддевку, две перемены

домотканого белья и выхлопатывают паспорт, в котором приходилось

прибавлять года, что стоило денег.

В Москве мальчика доставляли к родственникам и землякам, служившим в

какой-нибудь бане. Здесь его сперва стригут, моют, придают ему городской

вид.


Учение начинается с "географии". Первым делом показывают, где кабак и

как в него проникать через задний ход, потом -- где трактир, куда бегать за

кипятком, где булочная. И вот будущий москвич вступает в свои права и

обязанности.

Работа мальчиков кроме разгона и посылок сливалась с работой взрослых,

но у них была и своя, специальная. В два "небанных" дня недели --

понедельник и вторник -- мальчики мыли бутылки и помогали разливать квас,

которым торговали в банях, а в "банные" дни готовили веники, которых

выходило, особенно по субботам и накануне больших праздников, в некоторых

банях по три тысячи штук. Веники эти привозили возами из глухих деревень,

особенно много из-под Гжели, связанные лыком попарно. Работа мальчиков

состояла в том, чтобы развязывать веники.

В банях мальчики работали при раздевальнях, помогали и цирюльникам, а

также обучались стричь ногти и срезать мозоли. На их обязанности было также

готовить мочалки, для чего покупали кули из-под соли, на которые шло хорошее

мочало. Для любителей бралось самое лучшее мочало-- "бараночное", нежное и

мягкое,-- его привозили специально в московские булочные и на него низали

баранки и сушки; оно было втрое дороже кулевого. В два "небанных дня" работы

было еще больше по разному домашнему хозяйству, и вдобавок хозяин посылал на

уборку двора своего дома, вывозку мусора, чистку снега с крыши. А больше

всего мальчуганам доставалось и работы, и колотушек от "кусочников".

Это были полухозяева, в руках которых находились и банщики, и банщицы,

и весь банный рабочий люд, а особенно эксплуатировались ими

рабочие-парильщики, труд которых и условия жизни не сравнимы были ни с чем.

С пяти часов утра до двенадцати ночи голый и босой человек, только в

одном коротеньком фартучке от пупа до колена, работает беспрерывно всеми

мускулами свое-

го тела, при переменной температуре от 14 до 60 градусов по Реомюру, да

еще притом все время мокрый.

За это время он успевал просыхать только на полчаса в полдень, когда

накидывал на себя для обеда верхнее платье и надевал опорки на ноги. Это

парильщик.

Он не получал ни хозяйских харчей и никакого жалованья. Парильщики жили

подачками от мывшихся за свой каторжный труд в пару, жаре и мокроте. Таксы

за мытье и паренье не полагалось.

-- Сколько ваша милость будет! -- было их обычным ответом на вопрос

вымытого посетителя.

Давали по-разному. Парильщики знали свою публику, кто сколько дает, и

по-разному старались мыть и тереть.

В Сандуновские бани приходил мыться владелец пассажа миллионер

Солодовников, который никогда не спрашивал -- сколько, а молча совал

двугривенный, из которого банщику доставался только гривенник.

Парильщики не только не получали жалованья, а половину своих "чайных"

денег должны были отдавать хозяину или его заместителю -- "кусочнику",

"хозяйчику".

Кроме того, на обязанности парильщика лежала еще топка и уборка горячей

бани и мыльной.

"Кусочник" следит, когда парильщик получает "чайные", он знает свою

публику и знает, кто что дает. Получая обычный солодовниковский

двугривенный, он не спрашивает, от кого получен, а говорит:

-- От храппаидола...-- и выругается.

"Кусочник" платил аренду хозяину бани, сам нанимал и увольнял рабочих,

не касаясь парильщиков: эти были в распоряжении самого хозяина.

"Кусочники" жили семьями при банях, имели отдельные комнаты и платили

разную аренду, смотря по баням, от двадцати до ста рублей в месяц.

В свою очередь, раздевальщики, тоже не получавшие хозяйского жалованья,

должны были платить "кусочникам" из своих чаевых разные оклады, в

зависимости от обслуживаемых раздевальщиком диванов, углов, простенков,

кабинок.

"Кусочники" должны были стирать диванные простыни, платить жалованье

рабочим, кормить их и мальчиков, а также отвечать за чистоту бань и за

пропажу вещей у моющихся в "дворянских" банях.

Революция 1905 года добралась до "кусочников". Рабочие тогда

постановили ликвидировать "кусочников", что им и удалось. Но через два года,

с усилением реакции, "кусочники" опять появились и существовали во всей силе

вплоть до 1917 года.

Бичом бань, особенно "простонародных", были кражи белья, обуви, а

иногда и всего узла у моющихся. Были корпорации банных воров, выработавших

свою особую систему. Они крали белье и платье, которое сушилось в "горячей"

бане. Делалось это следующим образом. Воры "наподдавали" на "каменку", так,

чтобы баня наполнилась облаком горячего пара; многие не выдерживали жары и

выходили в мыльню. Пользуясь их отсутствием, воры срывали с шестов белье и

прятали его тут же, а к вечеру снова приходили в бани и забирали спрятанное.

За это приходилось расплачиваться служащим в банях из своего скудного

содержания.

Была еще воровская система, практиковавшаяся в "дворянских" отделениях

бань, где за пропажу отвечали "кусочники".

Моющийся сдавал платье в раздевальню, получал жестяной номерок на

веревочке, иногда надевал его на шею или привязывал к руке, а то просто

нацеплял на ручку шайки и шел мыться и париться. Вор, выследив в

раздевальне, ухитрялся подменить его номерок своим, быстро выходил, получал

платье и исчезал с ним. Моющийся вместо дорогой одежды получал рвань и

опорки.

Банные воры были сильны и неуловимы. Некоторые хозяева, чтобы сохранить



престиж своих бань, даже входили в сделку с ворами, платя им отступного

ежемесячно, и "купленные" воры сами следили за чужими ворами, и если какой

попадался--плохо ему приходилось, пощады от конкурентов не было: если не

совсем убивали, то калечили на всю жизнь.

Во всех почти банях в раздевальнях были деревянные столбы,

поддерживавшие потолок.

При поимке вора, положим, часов в семь утра, его, полуголого и босого,

привязывали к такому столбу поближе к выходу. Между приходившими в баню

бывали люди, обкраденные в банях, и они нередко вымещали свое озлобление на

пойманном...

В полночь, перед запором бань, избитого вора иногда отправляли в

полицию, что бывало редко, а чаще просто выталкивали, несмотря на погоду и

время года.

В подобной обстановке с детских лет воспитывались будущие банщики.

Побегов у них было значительно меньше, чем у деревенских мальчиков, отданных

в учение по другим профессиям.

Бегали от побоев портные, сапожники, парикмахеры, столяры, маляры,

особенно служившие у маленьких хозяйчиков -- "грызиков", где они, кроме

учения ремеслу, этими хозяйчиками, а главное--их пьяными мастерами и

хозяйками употреблялись на всякие побегушки. Их, в опорках и полуголых,

посылали во всякое время с ведрами на бассейн за водой, они вставали раньше

всех в квартире, приносили дрова, еще затемно ставили самовары.

Измученные непосильной работой и побоями, не видя вблизи себя товарищей

по возрасту, не слыша ласкового слова, они бежали в свои деревни, где иногда

оставались, а если родители возвращали их хозяину, то они зачастую бежали на

Хитров, попадали в воровские шайки сверстников и через трущобы и тюрьмы

нередко кончали каторгой.

С банщиками это случалось редко. Они работали и жили вместе со своими

земляками и родственниками, видели, как они трудились, и сами не отставали

от них, а кое-какие чаевые за мелкие услуги давали им возможность кое-как,

по-своему, развлекаться.

В праздники вместе с родственниками они ходили на народные гулянья в

Сокольники, под Девичье, на Пресню, ходили в балаганы, в цирк.

А главное, они, уже напитавшиеся слухами от родных в деревне, вспоминая

почти что сверстника Федьку или Степку, приехавшего жениться из Москвы в

поддевке, в сапогах с калошами да еще при цепочке и при часах, настоящим

москвичом,--сами мечтали стать такими же.

Родные и земляки, когда приходило время, устраивали им кредит на платье

и обувь.

Белье им шили в деревне из неизносимого домотканого холста и крашенины,

исключая праздничных рубашек, для которых покупались в Москве кумач и ситец.

На рынке банщики покупали только опорки, самую необходимую обувь, без

которой банщику обойтись нельзя: скоро, и все-таки обут.

В работе--только опорки и рванье, а праздничное платье было у всех в те

времена модное. Высший шик -- опойковые сапоги с высокими кожаными калошами.

Заказать такие сапоги было событием: они стоили тринадцать рублей.

Носили их подолгу, а потом делали к ним головки, а опорки чинились и

донашивались в бане.

Верхнее платье -- суконные чуйки, длинные "сибирки", жилеты с глухим

воротом, а зимой овчинный тулуп, крытый сукном и с барашковым воротником.

Как и сапоги, носилось все это годами и создавалось годами, сначала одно,

потом другое.

Мальчики, конечно, носили обноски, но уже загодя готовили себе,

откладывая по грошам какому-нибудь родному дяде или банщице-тетке "капиталы"

на задаток портному и сапожнику.

В ученье мальчики были до семнадцати-восемнадцати лет. К этому времени

они постигали банный обиход, умели обращаться с посетителями, стричь им

ногти и аккуратно срезывать мозоли. После приобретения этих знаний такой

"образованный" отрок просил хозяина о переводе его в "молодцы" на

открывшуюся вакансию, чтобы ехать в деревню жениться, а то "мальчику"

жениться было неудобно: засмеют в деревне.

Готовясь жениться, произведенный в "молодцы" отправлялся на Маросейку,

где над воротами красовались ножницы, а во дворе жил банный портной Иона

Павлов.


Является к Павлову "молодец" со своим дядей, давним приятелем.

-- Ион Павлыч! Вот молодцу надо бы построить тулупишко, чуйку и все

иное прочее... женить его пора!

И построит ему Иона Павлыч, что надо, на многие годы, как он строил на

всех банщиков. Он только на бани и работает, и бани не знали другого

портного, как своего земляка.

Вся постройка и починка делалась в кредит, на выплату. Платили по

мелочам, а главный расчет производился два раза в год -- на пасху и на

рождество.

Так же было и с сапожником. Идет "молодец" с дядей в Каретный ряд к

земляку-сапожнику.

-- Петр Кирсаныч, сними-ка мерку, жениться едет!

Снимет Петр Кирсаныч мерку полоской бумаги, пишет что-то на ней и

спрашивает:

-- Со скрипом?

-- Вали со скрипом! -- отвечает за него дядя.

-- Подковать бы еще, дядь, на медненькие,-- просит "молодец".-- Кованые

моднее!..

-- Ладно. А как тебя зовут?

-- Петрунька.

Царапает что-то сапожник на мерке карандашом и, прощаясь, назначает:

-- Через два воскресенья в третье привезу!

Уже три поколения банщиков обслуживает Кирсаныч. Особенно много у него

починок. То и дело прибегают к нему заказчики: тому подметки, тому подбор,

тому обсоюзить, тому головки, а банщицам -- то новые полусапожки яловочные

на резине для сырости, то бабке-костоправке башмаки без каблуков, и починка,

починка всякая, Только успевай делать.

У каждого заказа надпись, из каких бань и чья обувь. Летом в телегу, а

зимой в сани-розвальни запрягает Петр Кирсаныч немудрого старого мерина,

выносит с десяток больших мешков, садится на них, а за кучера --

десятилетний внучек.

-- Перво-наперво в Сандуновские, потом в Китайские, потом в

Челышевские!

-- Знаю, дедушка, знаю, как всегда!

Воскресенье -- бани закрыты для публики. В раздевальне собираются

рабочие: Кирсаныч обещал приехать.

Вот и он с большим мешком, на мешке надпись мелом: "Сандуны". Самая

дружеская шумная встреча.

Кирсаныч аккуратно раскладывает свою работу и начинает вызывать:

-- Иван Жесткий!.. Федор Горелый!.. Семен Рюмочка!.. Саша Пузырь!..

Маша Длинная!..

Тогда фамилии не употребляли между своих, а больше по прозвищам да по

приметам. Клички давались по характеру, по фигуре, по привычкам.

И что ни кличка --то сразу весь человек в ней.

Иван действительно жесткий, Федор -- всегда чуть не плачет, у

Рюмочки--нос красный. Маша--длинная и тонкая, а Саша -- маленький,

прямо-таки пузырь.

Получают заказы. Рассчитываются. Появляется штоф, стаканчик, колбаса с

огурцами -- чествуют и благодарят земляка Кирсаныча.

Он уезжает уже на "первом взводе" в Китайские бани... Там та же

история. Те же вызовы по приметам, но никто не откликается на надпись

"Петрунька Некованый". Только когда вытряхнулись из мешка блестящие сапоги с

калошами, на них так и бросился малый с сияющим лицом, и расхохотался его

дядя:


-- Некованый!

Опять штоф, опять веселье, проводы в Челышевские бани... Оттуда дальше,

по назначенному маршруту. А поздним вечером -- домой, но уж не один

Кирсаныч, а с каким-нибудь Рюмочкиным,--оба на "последнем взводе". Крепко

спят на пустых мешках.

Такой триумфальной гулянкой заканчивал Кирсаныч свою трудовую неделю.

Сандуновские бани, как и переулок, были названы в начале прошлого века

в честь знаменитой актрисы-певицы Сандуновой. Так их зовут теперь, так их

звали и в пушкинские времена.

По другую сторону Неглинки, в Крапивинском переулке, на глухом пустыре

между двумя прудами, были еще Ламакинские бани. Их содержала Авдотья

Ламакина. Место было трущобное, бани грязные, но, за неимением лучших, они

были всегда полны народа.

Во владении Сандуновой и ее мужа, тоже знаменитого актера Силы

Сандунова, дом которого выходил в соседний Звонарный переулок, также был

большой пруд.

Здесь Сандунова выстроила хорошие бани и сдала их в аренду Ламакиной, а

та, сохранив обогащавшие ее старые бани, не пожалела денег на обстановку для

новых.

Они стали лучшими в Москве. Имя Сандуновой помогло успеху: бани в



Крапивинском переулке так и остались Ламакинскими, а новые навеки стали

Сандуновскими.

В них так и хлынула Москва, особенно в мужское и женское "дворянское"

отделение, устроенное с неслыханными до этого в Москве удобствами: с

раздевальной зеркальной залой, с чистыми простынями на мягких диванах,

вышколенной прислугой, опытными банщиками и банщицами. Раздевальная зала

сделалась клубом, где встречалось самое разнообразное общество,-- каждый

находил здесь свой кружок знакомых, и притом буфет со всевозможными

напитками, от кваса до шампанского "Моэт" и "Аи".

В этих банях перебывала и грибоедовская, и пушкинская Москва, та,

которая собиралась в салоне Зинаиды Волконской и в Английском клубе.

Когда появилось в печати "Путешествие в Эрзерум", где Пушкин так

увлекательно описал тифлисские бани, Ламакина выписала из Тифлиса на пробу

банщиков-татар, но они у коренных москвичей, любивших горячий полок и

душистый березовый веник, особого успеха не имели, и их больше уже не

выписывали. Зато наши банщики приняли совет Пушкина и завели для любителей

полотняный пузырь для мыла и шерстяную рукавицу.

Потом в банях появились семейные отделения, куда дамы высшего общества

приезжали с болонками и моськами. Горничные мыли собачонок вместе с

барынями...

Это началось с Сандуновских бань и потом перешло понемногу и в

некоторые другие бани с дорогими "дворянскими" и "купеческими"

отделениями...

В "простонародные" бани водили командами солдат из казарм; с них брали

по две копейки и выдавали по одному венику на десять человек.

Потом уже, в начале восьмидесятых годов, во всех банях постановили

брать копейку за веник, из-за чего в Устьинских банях даже вышел скандал:

посетители перебили окна, и во время драки публика разбегалась голая...

Начав брать по копейке за веник, хозяева нажили огромные деньги, а

улучшений в "простонародных" банях не завели никаких.

Вообще хозяева пользовались всеми правдами и неправдами, чтобы

выдавливать из всего копейки и рубли.

В некоторых банях даже воровали городскую воду. Так, в Челышевских

банях, к великому удивлению всех, пруд во дворе, всегда полный воды, вдруг

высох, и бани остались без воды. Но на другой день вода опять появилась-- и

все пошло по-старому.

Секрет исчезновения и появления воды в большую публику не вышел, и

начальство о нем не узнало, а кто знал, тот с выгодой для себя молчал.

Дело оказалось простым: на Лубянской площади был бассейн, откуда брали

воду водовозы. Вода шла из Мы-

тищинского водопровода, и по мере наполнения бассейна сторож запирал

краны. Когда же нужно было наполнять Челышевский пруд, то сторож крана

бассейна не запирал, и вода по трубам шла в банный пруд.

Почти все московские бани строились на берегах Москвы-реки, Яузы и

речек вроде Чечеры, Синички, Хапиловки и около проточных прудов.

Бани строились в большинстве случаев деревянные, одноэтажные, так как в

те времена, при примитивном водоснабжении, во второй этаж подавать воду было

трудно.


Бани делились на три отделения: раздевальная, мыльная и горячая.

При окраинных "простонародных" банях удобств не было никаких. У

большинства даже уборные были где-нибудь во дворе: во все времена года

моющийся должен был в них проходить открытым местом и в дождь и в зимнюю

вьюгу.

Правильных водостоков под полами не было: мыльная вода из-под пола



поступала в специальные колодцы на дворах по особым деревянным лежакам и

оттуда по таким же лежакам шла в реку, только метров на десять пониже того

места реки, откуда ее накачивали для мытья...

Такие бани изображены на гравюрах в издании Ровинского. Это

Серебрянические бани, на Яузе.

Отоплялись бани "каменками" в горячих отделениях и "голландками" -- в

раздевальнях. Самой главной красотой бани считалась "каменка". В некоторых

банях она нагревала и "горячую" и "мыльную".

Топили в старые времена только дровами, которые плотами по половодью

пригонялись с верховьев Москвы-реки, из-под Можайска и Рузы, и выгружались

под Дорогомиловым, на Красном лугу. Прибытие плотов было весенним праздником

для москвичей. Тысячи зрителей усеивали набережную и Дорогомиловский мост:

-- Плоты пришли!

Самыми главными банными днями были субботы и вообще предпраздничные

дни, когда в банях было тесно и у кранов стояли вереницы моющихся с легкими

липовыми шайками, которые сменили собой тяжелые дубовые.

В "дворянских" отделениях был кейф, отдых, стрижка, бритье, срезание

мозолей, ставка банок и даже дер-

ганье зубов, а "простонародные" бани являлись, можно безошибочно

сказать, "поликлиникой", где лечились всякие болезни. Медиками были

фельдшера, цирюльники, бабки-костоправки, а парильщики и там и тут заменяли

массажисток еще в те времена, когда и слова этого не слыхали.

В окраинных "простонародных" банях эта "поликлиника" представляла такую

картину.


Суббота. С пяти-шести утра двери бань не затворяются. Публика плывет

без перерыва.

В уголке раздевальной примащивался цирюльник, который без всякой

санитарии стриг и брил посетителей. Иногда, улучив свободное время, он

занимался и медициной: пускал кровь и ставил банки, пиявки, выдергивал

зубы...


"Мыльная" бани полна пара; на лавке лежит грузное, красное, горячее

тело, а возле суетится цирюльник с ящиком сомнительной чистоты, в котором

находится двенадцать банок, штуцер и пузырек с керосином. В пузырек опущена

проволока, на конце которой пробка.

Приготовив все банки, цирюльник зажигал пробку и при помощи ее начинал

ставить банки. Через две-три минуты банка втягивала в себя на сантиметр и

более тело.

У цирюльников было правило продержать десять минут банку, чтобы лучше

натянуло, но выходило на деле по-разному. В это время цирюльник уходил

курить, а жертва его искусства спокойно лежала, дожидаясь дальнейших

мучений. Наконец терпения не хватало, и жертва просила окружающих позвать

цирюльника.

-- Вот сейчас добрею, не велик барин! -- раздавалось в ответ.

Наконец цирюльник приходил, зажигал свой факел. Под банкой -- шишка

кровавого цвета. "Хирург" берет грязный и заржавленный штуцер, плотно

прижимает к возвышению, просекает кожу, вновь проделывает манипуляцию с

факелом, опять ставит банку, и через три -- пять минут она полна крови.

Банка снимается, кровь -- прямо на пол. Затем банщик выливает на

пациента шайку воды, и он, татуированный, выходит в раздевальню. После этого

обычно начиналась консультация о "пользительности" банок.

Кроме банок, цирюльники "открывали кровь". Еще в восьмидесятых годах на

окраинах встречались вывески с надписью: "Здесь стригут, бреют, ставят

пиявки и пущают кровь".

Такая вывеска бывала обыкновенно над входом, а по его сторонам обычно

красовались две большие длинные картины, показывавшие, как это производится.

На одной сидит человек с намыленным подбородком, другой держит его

указательным и большим пальцами за нос, подняв ему голову, а сам,

наклонившись к нему, заносит правой рукой бритву, наполовину в мыле.

На другой стороне сидит здоровенный, краснорожий богатырь в одной

рубахе с засученным до плеча рукавом, перед ним цирюльник с окровавленным

ланцетом-- значит, уж операция кончена; из руки богатыря высокой струей

бьет, как из фонтана, кровь, а под рукой стоит крошечный мальчишка, с

полотенцем через плечо, и держит таз, большой таз, наполовину полный крови.

Эту операцию делали тоже в "мыльнях", но здесь мальчика с тазом не

было, и кровь спускали прямо на пол.

"Открывание крови" было любимой операцией крючников, ломовиков,

мордастых лихачей, начинавших жиреть лавочников и серого купечества.

В женских банях было свое "лечение". Первым делом--для белизны

лица--заваривали в шайке траву-череду, а в "дворянских" женщины мыли лицо

миндальными высевками.

Потом шли разные притирания, вплоть до мытья головы керосином для

рощения волос.

Здесь за моющимися ухаживали банщицы. Бабки-костоправки работали только

в "простонародных" банях. Они принимали участие и в лечении мужчин.

Приходит, согнувшись, человек в баню, к приказчи-ку, и просит позвать

бабку.


-- Прострел замучил!

То же повторял он и пришедшей бабке. Та давала ему пузырек с какой-то

жидкостью, приказывала идти мыться и после паренья натереться ее снадобьем,

а после бани сказаться ей.

Вымывшись и одевшись, больной вызывал бабку. Она приказывала ему

ложиться брюхом поперек порога отворенной двери, клала сверху на поясницу

сухой веник и ударяла потихоньку топором несколько раз по венику,

шепча непонятные заклинания. Операция эта называлась "присекание".

Бабки в жизни бань играли большую роль, из-за бабок многие специально

приходили в баню. Ими очень дорожили хозяева бань: бабки исправляли вывихи,

"заговаривали грыжу", правили животы как мужчинам, так и женщинам,

накладывая горшок.

Главной же их специальностью было акушерство. Уже за несколько недель

беременная женщина начинала просить:

-- Бабушка Анисья, ты уж не оставь меня!

-- Ладно, а ты почаще в баньку приходи, это пользительно, чтобы ребенок

на правильную дорогу стал. Когда надо будет, я приду!

Еще задолго до того, как Гонецкий переделал Сан-дуновские бани в банный

дворец, А. П. Чехов любил бывать в старых Сандуновских банях, уютных, без

роскоши и ненужной блестящей мишуры.

-- Антон, пойдем в баню,--зовет его, бывало, брат. художник Николай,

весь измазанный краской.

-- Пошел бы... да боюсь... вдруг, как последний раз, помнишь, встретим

Сергиенко... Я уж оделся, выхожу, а он входит. Взял меня за пуговицу и с час

что-то рассказывал. Вдруг опять встретим? А я люблю Сандуны... Только кругом

воздух скверный: в сухую погоду--пыль, а когда дождь -- изо всех домов

выкачивают нечистоты в Неглинку.

А. П. Чехову пришлось жить в одной из квартир в новом банном дворце,

воздух вокруг которого был такой же, как и при старых Сандунах.

Тогда бани держал Бирюков, банный король, как его звали в Москве. Он в

Москву пришел в лапотках, мальчиком, еще при Ламакиных, в бани, проработал

десять лет, понастроил ряд бань, держал и Сандуновские.

А потом случилось: дом и бани оказались в закладе у

миллионера-дровяника Фирсанова.

А что к Фирсанову попало--пиши пропало! Фирсанов давал деньги под

большие, хорошие дома--и так подведет, что уж дом обязательно очутится за

ним. Много барских особняков и доходных домов сделалось его добычей. В то

время, когда А. П. Чехова держал за пуговицу Сергиенко, "Сандуны" были еще

только в залоге у Фирсанова, а через год перешли к нему...

Это был огромный дом казарменно-аракчеевского стиля, с барской

роскошной раздевальной -- создание известного архитектора двадцатых годов.

После смерти Ивана Фирсанова владетельницей бань, двадцати трех домов в

Москве и подмосковного имения "Средниково", где когда-то гащивали великие

писатели и поэты, оказалась его дочь Вера.

Широко и весело зажила Вера Ивановна на Пречистенке, в лучшем из своих

барских особняков, перешедших к ней по наследству от отца. У нее стали

бывать и золотая молодежь, и модные бонвиваны--львы столицы, и дельные люди,

вплоть до крупных судейских чинов и адвокатов. Большие коммерческие дела

после отца Вера Ивановна вела почти что лично.

Через посещавших ее министерских чиновников она узнавала, что надо, и

умело проводила время от времени свои коммерческие дела.

Кругом нее вилась и красивая молодежь, довольствовавшаяся веселыми

часами, и солидные богачи, и чиновные, и титулованные особы, охотившиеся за

красотой, а главным образом за ее капиталами.

В один прекрасный день Москва ахнула:

-- Вера Ивановна вышла замуж!

Ее мужем оказался гвардейский поручик, сын боевого генерала, Гонецкий.

До женитьбы он часто бывал в Москве--летом на скачках, зимой на балах и


<< предыдущая страница   следующая страница >>