Из Лефортова в Хамовники Театральная площадь - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Из Лефортова в Хамовники Театральная площадь - страница №11/15

со свежими огурчиками в августе не подашь!

Все это у П. И. Шаблыкина было к сезону--ничего не пропустит. А когда,

бывало, к новому году с Урала везут багряную икру зернистую и рыбу--первым

делом ее пробуют в Английском клубе.

Настойки тоже по сезону: на почках березовых, на почках

черносмородинных, на травах, на листьях,-- и воды разные шипучие -- секрет

клуба...


Но вот часы в залах, одни за другими, бьют шесть. Двери в большую

гостиную отворяются, голоса смолкают, и начинается шарканье, звон шпор...

Толпы окружают закусочный стол. Пьют "под селедочку", "под парную белужью

икорку", "под греночки с мозгами" и т. д. Ровно час пьют и закусывают. Потом

из залы-читальни доносится первый удар часов -- семь,-- и дежурный звучным

баритоном покрывает чоканье рюмок и стук ножей.

-- Кушанье поставлено!

Блестящая толпа человек в двести движется через "говорильню", "детскую"

и "фруктовую" в большую столовую, отделенную от клуба аванзалом.

Занимают места, кто какое облюбует.

На хорах--оркестр музыки. Под ним, на эстраде хоры--или цыганский, или

венгерский, или русский от "Яра".

Эстрада в столовой--это единственное место, куда пропускаются женщины,

и то только в хоре. В самый же клуб, согласно с основания клуба

установленным правилам, ни одна женщина не допускалась никогда. Даже полы

мыли мужчины.

Уселись. Старейший цыган Федор Соколов повел седым усом, сверкнул

глазами, притопнул ногой, звякнул струной гитары-- и грянул цыганский хор.

А налево, около столов, уставленных дымящимися кастрюлями, замерли как

статуи, в белых одеждах и накрахмаленных белых колпаках, с серебряными

черпаками в руках, служители "храма праздности".

Теперь здесь зал заседаний Музея Революции.

Сошел на нет и этот клуб. У большинства дворян не осталось роскошных

выездов. Дела клуба стали слабнуть, вместо шестисот членов осталось двести.

Понемногу стало допускаться в члены и именитое купечество.

Люднее стало в клубе, особенно в картежных комнатах, так как

единственно Английский клуб пользовался правом допускать у себя азартные

игры, тогда строго запрещенные в других московских клубах, где игра шла

тайно. В Английский клуб, где почетным старшиной был генерал-губернатор, а

обер-полицмейстер -- постоянным членом, полиция не смела и нос показать.

После революции 1905 года, когда во всех клубах стали свободно играть

во все азартные игры, опять дела клуба ослабли; пришлось изобретать способы

добычи средств. Избрали для этой цели особую комиссию. Избранники додумались

использовать пустой двор возведением на нем по линии Тверской, вместо

стильной решетки и ворот с историческими львами, ряда торговых помещений.

Несколько членов этой комиссии возмутились нарушением красоты дворца и

падением традиций. Подали особое мнение, в котором, между прочим, было

сказано, что "клубу не подобает пускаться в рискованные предприятия, совсем

не подходящие к его традициям", и закончили предложением "не застраивать

фасада дома, дабы не очутиться на задворках торговых помещений".

Пересилило большинство новых членов, и прекрасный фасад Английского

клуба, исторический дом поэта Хераскова, дворец Разумовских, очутился на

задворках торговых помещений, а львы были брошены в подвал.

Дела клуба становились все хуже и хуже... и публика другая, и субботние

обеды--парадных уже не стало-- скучнее и малолюднее... Обеды накрывались на

десять--пятнадцать человек. Последний парадный обед, которым блеснул клуб,

был в 1913 году в 300-летие дома Романовых.

А там грянула империалистическая война. Половина клуба была отдана под

госпиталь. Собственно говоря, для клуба остались прихожая, аванзал,

"портретная", "кофейная", большая гостиная, читальня и столовая. А все

комнаты, выходящие на Тверскую, пошли под гос-

питаль. Были произведены перестройки. Для игры "инфернальная" была

заменена большой гостиной, где метали баккара, на поставленных посредине

столах играли в "железку", а в "детской", по-старому, шли игры по маленькой.

В таком виде клуб влачил свое существование до начала 1918 года, когда

самый клуб захватило и использовало для своих нужд какое-то учреждение.

Одним из первых распоряжений организованной при Наркомпросе Комиссии по

охране памятников искусства и старины было уничтожение торговых помещений

перед фасадом дворца.

Революция открыла великолепный фасад за железной решеткой со львами,

которых снова посадили на воротах, а в залах бывшего Английского клуба был

организован Музей старой Москвы.

Наконец, 12 ноября 1922 года в обновленных залах бывшего Английского

клуба открывается торжественно выставка "Красная Москва", начало Музея

Революции. Это--первая выставка, начало революционного Музея в бывшем "храме

праздности".

Выставка открылась в 6 часов вечера 12 ноября. Ярко горит электричество

в холодных, несколько лет не топленных роскошных залах Английского клуба.

Красные флаги расцветили холодный мрамор старинных стен. Из "портретной"

доносятся говор, шарканье ног, прорезаемые иногда звоном шпор...

Тот же "портретный" зал. Только портреты другие. На стенах портреты и

фотографии бойцов Октябрьской революции в Москве.

Зал переполнен. Наркомы, представители учреждений, рабочих

организаций... Пальто, пиджаки, кожаные куртки, военные шинели... В первый

раз за сто лет своего существования зал видит в числе почетных гостей

женщин. Гости собираются группами около уголков и витрин -- каждый находит

свое, близкое ему по переживаниям.

Стены, увешанные оружием, обрамляющим фотографии последних московских

боев, собрали современников во главе с наркомами... На фотографиях эпизодов

узнают друг друга... Говорят...

Бойцы вспоминают минувшие дни

И битвы, где вместе рубились они.

СТУДЕНТЫ

До реакции восьмидесятых годов Москва жила своею жизнью, а университет

-- своею.

Студенты в основной своей части еще с шестидесятых годов состояли из

провинциальной бедноты, из разночинцев, не имевших ничего общего с

обывателями, и ютились в "Латинском квартале", между двумя Бронными и

Палашевским переулком, где немощеные улицы были заполнены деревянной

стройкой с мелкими квартирами.

Кроме того, два больших заброшенных барских дома дворян Чебышевых, с

флигелями, на Козихе и на Большой Бронной почти сплошь были заняты

студентами.

Первый дом назывался между своими людьми "Чебышевская крепость", или

"Чебыши", а второй величали "Адом". Это -- наследие нечаевских времен. Здесь

в конце шестидесятых годов была штаб-квартира, где жили студенты-нечаевцы и

еще раньше собирались каракозовцы, члены кружка "Ад".

В каждой комнатушке студенческих квартир "Латинского квартала" жило

обыкновенно четверо. Четыре убогие кровати, они же стулья, столик да полка

книг.


Одевалось студенчество кто во что, и нередко на четырех квартирантов

было две пары сапог и две пары платья, что устанавливало очередь: сегодня

двое идут на лекции, а двое других дома сидят; завтра они пойдут в

университет.

Обедали в столовых или питались всухомятку. Вместо чая заваривали

цикорий, круглая палочка которого, четверть фунта, стоила три копейки, и ее

хватало на четверых дней на десять.

К началу учебного года на воротах каждого дома висели билетики --

объявления о сдаче комнат внаймы. В половине августа эти билетики

мало-помалу начинали исчезать.

В семидесятых годах формы у студентов еще не было, но все-таки они

соблюдали моду, и студента всегда можно было узнать и по манерам, и по

костюму. Большинство, из самых радикальных, были одеты по моде шестидесятых

годов: обязательно длинные волосы, нахлобученная таинственно на глаза шляпа

с широченными полями и иногда--верх щегольства--плед и очки, что придавало

юношам ученый вид и серьезность. Так одевалось студенчество до начала

восьмидесятых годов, времени реакции.

Вступив на престол, Александр III стал заводить строгие порядки. Они

коснулись и университета. Новый устав 1884 года уничтожил профессорскую

автономию и удвоил плату за слушание лекций, чтобы лишить бедноту высшего

образования, и, кроме того, прибавился новый расход--студентам предписано

было носить новую форму: мундиры, сюртуки и пальто с гербовыми пуговицами и

фуражками с синими околышами.

Устав окончательно скрутил студенчество. Пошли петиции, были сходки, но

все это не выходило из университетских стен. "Московские ведомости",

правительственная газета, поддерживавшая реакцию, обрушились на студентов

рядом статей в защиту нового устава, и первый выход студентов на улицу был

вызван этой газетой.

Большая Дмитровка, начинаясь у Охотного ряда, оканчивается на той части

Страстного бульвара, которая называется Нарышкинским сквером.

Третий дом на этой улице, не попавший в руки купечества, заканчивает

правую сторону Большой Дмитровки, выходя и на бульвар. В конце XVIII века

дом этот выстроил ротмистр Талызин, а в 1818 году его вдова продала дом

Московскому университету. Ровно сто лет, с 1818 по 1918 год, в нем

помещалась университетская типография, где сто лет печатались "Московские

ведомости".

Дом, занятый типографией, надо полагать, никогда не ремонтировался и

даже снаружи не красился. На вид это был неизменно самый грязный дом в

столице, с облупленной штукатуркой, облезлый, с никогда не мывшимися окнами,

закоптелыми изнутри. Огромная типография освещалась керосиновыми коптилками,

отчего потолки и стены были черны, а приходившие на ночную смену наборщики,

даже если были блондины, ходили брюнетами от летевшей из коптилок сажи.

Типография выходила окнами на Дмитровку, а особняк, где были редакция и

квартира редактора,-- на сквер.

Постановив на сходке наказать "Московские ведомости" "кошачьим

концертом", толпы студентов неожиданно для полиции выросли на Нарышкинском

сквере, перед окнами газеты, и начался вой, писк, крики, ругань, и полетели

в окна редактора разные пахучие предметы, вроде гнилых огурцов и тухлых яиц.

Явилась полиция, прискакал из соседних казарм жандармский дивизион, и

начался разгон демонстрантов. Тут уже в окна газеты полетели и камни,

зазвенели стекла...

Посредине бульвара конные жандармы носились за студентами. Работали с

одной стороны нагайками, а с другой--палками и камнями. По бульвару метались

лошади без всадников, а соседние улицы переполнились любопытными. Свалка шла

вовсю: на помощь полиции были вызваны казаки, они окружили толпу и под

усиленным конвоем повели в Бутырскую тюрьму. "Ляпинка"-- описанное выше

общежитие студентов Училища живописи--вся сплошь высыпала на бульвар.

Когда окруженную на бульваре толпу студентов, в числе которой была

случайно попавшая публика, вели от Страстного к Бутырской тюрьме, во главе

процессии обращал на себя внимание великан купчина в лисьей шубе нараспашку

и без шапки. Это был подрядчик-строитель Громов. Его знала вся Москва за

богатырскую фигуру. Во всякой толпе его плечи были выше голов окружающих. Он

попал совершенно случайно в свалку прямо из трактира. Конный жандарм ударил

его нагайкой по лицу. В ответ на это гигант сорвал жандарма с лошади и

бросил его в снег. И в результате его степенство шагал в тюрьму.

На улице его приказчик, стоявший в числе любопытных на тротуаре, узнал

Громова.

-- Сидор Мартыныч, что с вами?--крикнул он.

-- Агапыч, беги домой, скажи там, что я со скубентами в ривалюцию

влопалси!--изо всех сил рявкнул Громов.

-- Революция... Революция...-- отозвалось в толпе и покатилось по всей

Москве.


Но до революции было еще далеко!

Как это выступление, так и ряд последующих протестов, выражавшихся в

неорганизованных вспышках, оставались в стенах университета. Их подавляли

арестами и высылками, о которых большинство москвичей и не знало, так как в

газетах было строго запрещено писать об этом.

В 1887 году, когда к студенческому уставу были прибавлены циркуляры,

ограничивавшие поступление в университет, когда инспекция и педеля, эти

университетские сыщики, вывели из терпения студентов, опять произошли

крупные уличные демонстрации, во время которых было пущено в ход

огнестрельное оружие, но и это для большой публики прошло незаметно.

С каждым годом все чаще и чаще стали студенты выходить на улицу. И

полиция была уже начеку. Чуть начнут собираться сходки около университета,

тотчас же останавливают движение, окружают цепью городовых и жандармов все

переулки, ведущие на Большую Никитскую, и огораживают Моховую около Охотного

ряда и Воздвиженки. Тогда открываются двери манежа, туда начинают с улицы

тащить студентов, а с ними и публику, которая попадается на этих улицах.

Самым ярким в прошлом столетии было студенческое выступление, после

которого более ста пятидесяти студентов было отдано в солдаты, и последующие

за ним, где требовали отмены "временных правил", на основании которых

правительство и отдало студентов в солдаты.

Эта мера, в связи с волнениями студентов, вызвала протест всей

интеллигенции и полное сочувствие к студенчеству в широких слоях населения.

Но в печати никаких подробностей и никаких рассуждений не допускалось:

говорили об этом втихомолку.

Тогда ходило по рукам много нелегальных стихотворений. Вот одно из них:

СЕЙТЕ!


"Сейте разумное, доброе, вечное"1.

Сейте студентов по стогнам земли,

Чтобы поведать все горе сердечное

Всюду бедняги могли.

Сейте, пусть чувство растет благородное,

Очи омочит слеза,--

Сквозь эти слезы пусть слово свободное

Руси откроет глаза,

Пусть все узнают, что нравами грубыми

Стали опять щеголять,

Снова наполнится край скалозубами,

Чтоб просвещение гнать.

Пусть все узнают: застенки по-старому,

И палачи введены,

Отданы гневу их дикому, ярому

Лучшие силы страны.

Вольные степи ветрами обвеяны,

Русь широка и грозна --

Вырастет новое -- всюду посеяны

Светлых идей семена.

Те, что упорно и долго не верили

Правде свободных идей,

Ныне поймут -- обсчитали, обмерили,

Выгнали их сыновей.

Всех разогнали, а всех ли вы выбили,

Сделавши подлость и срам?

Это свершили вы к вашей погибели.

Память позорная вам!

И действительно, разбросанные в войска по разным городам России

студенты были приняты везде радушно и везде заговорили о том, о чем прежде

молчали. Это революционизировало и глухую провинцию.

Другое стихотворение, "Судак и обер-полицмейстер", описывающее

усмирение студенческих беспорядков в Москве, тоже не проскочило в печать, но

распространялось в литографских оттисках:

Я видел грозные моменты,

Досель кружится голова...

Шумели буйные студенты,

Гудела старая Москва,

-------------------------------

1 Строка из стихотворения Н. А. Некрасова "Сеятелям".

Толпы стремились за толпами...

Свистки... Ура... Нагайки... Вой...

Кругом войска... за казаками

Трухтит жандармов синий строй.

Что улица -- картины те же,

Везде народ... Везде войска...

Студенты спрятаны в манеже,

Шумят, как бурная река.

И за студентами загнали

В манеж испуганный народ,

Всех, что кричали, не кричали,

Всех, кто по улице пройдет,--

Вали в манеж!

А дело жарко,

Войскам победа не легка...

Лови! Дави!

Идет кухарка,

Под мышкой тащит судака...

Вскипели храбрые войска!

Маневр... Другой... И победили!

Летят кто с шашкой, кто с штыком,

В манеже лихо водворили

Кухарку с мерзлым судаком...

Когда кухарку с судаком действительно загнали в манеж, а новая толпа

студентов высыпала из университета на Моховую, вдруг видят: мчится на своей

паре с отлетом, запряженной в казенные, с высокой спинкой, сани, сам

обер-полицмейстер. В толпе студентов, стоявших посредине улицы, ему пришлось

задержаться и ехать тихо.

-- Я вас прошу разойтись!--закричал, приподнявшись в санях, генерал.

В ответ -- шум, а потом сзади саней взрыв хохота и крики:

-- Долой самодержавие! И опять хохот и крики:

-- Долой самодержавие!.. Долой!..

Взбешенный полицмейстер вскакивает в ворота манежа и натыкается на

кухарку с судаком, которая хватает его за рукав и вопит:

-- Ваше благородие, выпустите! Рыбина-то протухнет...

И тычет в него оттаявшим судаком. А у подъезда, под хохот толпы,

городовые сдирают

с задка полицмейстерских саней широкую полосу бумаги с яркой надписью:

"Долой самодержавие!"

Во время остановки студенты успели наклеить на сани одну из афиш,

сработанных художниками в "Ляпинке" для расклейки по городу:

"Долой самодержавие!"

Этот лозунг, ставший впоследствии грозным, тогда еще был новинкой.

Московский университет. "Татьянин день", 12 января старого стиля, был

студенческий праздник в Московском университете.

Никогда не были так шумны московские улицы, как ежегодно в этот день.

Толпы студентов до поздней ночи ходили по Москве с песнями, ездили,

обнявшись, втроем и вчетвером на одном извозчике и горланили. Недаром во

всех песенках рифмуется: "спьяна" и "Татьяна"! Это был беззаботно-шумный

гулящий день. И полиция,-- такие она имела расчеты и указания свыше, -- в

этот день студентов не арестовывала. Шпикам тоже было приказано не

попадаться на глаза студентам.

Тогда любимой песней была "Дубинушка".

12 января утром -- торжественный акт в университете в присутствии

высших властей столицы. Три четверти зала наполняет студенческая беднота,

промышляющая уроками: потертые тужурки, блины-фуражки с выцветшими добела,

когда-то синими околышами... Но между ними сверкают шитые воротники

роскошных мундиров дорогого сукна на белой шелковой подкладке и золочеными

рукоятками шпаг по моде причесанные франтики; это дети богачей.

По окончании акта студенты вываливают на Большую Никитскую и толпами,

распевая "Gaudeamus igitur"1, движутся к Никитским воротам и к Тверскому

бульвару, в излюбленные свои пивные. Но идет исключительно беднота;

белоподкладочники, надев "николаевские" шинели с бобровыми воротниками,

уехали на рысаках в родительские палаты.

Зарядившись в пивных, студенчество толпами спускается по бульварам вниз

на Трубную площадь, с песнями, но уже "Gaudeamus" заменен "Дубинушкой". К

ним присоединилось уже несколько белоподкладочников, кото-

-------------------------------

1 "Итак, радуйтесь, друзья..." (название старинной студенческой песни

на латинском языке).

рые, не желая отставать от товарищей, сбросили свой щегольской наряд

дома и в стареньких пальтишках вышагивают по бульварам. Перед "Московскими

ведомостями" все останавливаются и орут:

И вырежем мы в заповедных лесах

На барскую спину дубину...

И с песнями вкатываются толпы в роскошный вестибюль "Эрмитажа", с

зеркалами и статуями, шлепая сапогами по белокаменной лестнице, с которой

предупредительно сняты, ради этого дня, обычные мягкие дорогие ковры.

Еще с семидесятых годов хозяин "Эрмитажа" француз Оливье отдавал

студентам на этот день свой ресторан для гулянки.

Традиционно в ночь на 12 января огромный зал "Эрмитажа" преображался.

Дорогая шелковая мебель исчезала, пол густо усыпался опилками, вносились

простые деревянные столы, табуретки, венские стулья ... В буфете и кухне

оставлялись только холодные кушанья, водка, пиво и дешевое вино. Это был

народный праздник в буржуазном дворце обжорства.

В этот день даже во времена самой злейшей реакции это был единственный

зал в России, где легально произносились смелые речи. "Эрмитаж" был во

власти студентов и их гостей -- любимых профессоров, писателей, земцев,

адвокатов.

Пели, говорили, кричали, заливали пивом и водкой пол--в зале дым

коромыслом! Профессоров поднимали на столы... Ораторы сменялись один за

другим. Еще есть и теперь в живых люди, помнящие "Татьянин день" в

"Эрмитаже", когда В. А. Гольцева после его речи так усиленно "качали", что

сюртук его оказался разорванным пополам; когда после Гольцева так же

энергично чествовали А. И. Чупрова и даже разбили ему очки, подбрасывая его

к потолку, и как, тотчас после Чупрова, на стол вскочил косматый студент в

красной рубахе и порыжелой тужурке, покрыл шум голосов неимоверным басом,

сильно ударяя на "о", по-семинарски:

-- То-оварищи!.. То-оварищи!..

-- Долой! Долой!--закричали студенты, увлеченные речами своих любимых

профессоров.

-- То-оварищи! -- упорно гремел бас.

-- До-о-олой! -- вопил зал, и ближайшие пытались сорвать оратора со

стола.


Но бас новым усилием покрыл шум:

-- Да, долой!..--грянул он, грозно подняв руки, и ближайшие смолкли.

-- Долой само-державие! -- загремел он еще раз и спрыгнул в толпу.

Произошло нечто небывалое... Через минуту студента качали, и зал гремел

от криков.

А потом всю ночь на улицах студенты прерывали свои песни криками:

-- Долой самодержавие!..

И этот лозунг стал боевым кличем во всех студенческих выступлениях.

Особенно грозно прозвучал он в Московском университете в 1905 году, когда

студенчество слилось с рабочими в университетских аудиториях, открывшихся

тогда впервые для народных сходок. Здесь этот лозунг сверкал и в речах и на

знаменах и исчез только тогда, когда исчезло самодержавие.

В стенах Московского университета грозно прозвучал не только этот

боевой лозунг пятого года, но и первые баррикады в центре столицы появились

совершенно стихийно пятнадцатого октября этого года тоже в стенах и дворах

этого старейшего высшего учебного заведения.

НАРЫШКИНСКИЙ СКВЕР

Нарышкинский сквер, этот лучший из бульваров Москвы, образовался в

половине прошлого столетия. Теперь он заключен между двумя проездами

Страстного бульвара, внутренним и внешним. Раньше проезд был только один,

внутренний, а там, где сквер, был большой сад во владении князя Гагарина, и

внутри этого сада был тот дворец, где с 1838 года помещается бывшая

Екатерининская больница.

Еще в 1926 году, когда перемащивали проезд против здания больницы, из

земли торчали уцелевшие столетние пни, остатки этого сада. Их снова засыпали

землей и замостили.

Продолжением этого сада до Путинковского проезда была в те времена

грязная Сенная площадь, на которую выходил ряд домов от Екатерининской

больницы до Малой Дмитровки, а на другом ее конце, рядом со Страстным

монастырем, был большой дом С. П. Нарышкиной. В шестидесятых годах Нарышкина

купила Сенную площадь, рассадила на ней сад и подарила его городу, который и

назвал это место Нарышкинским сквером.

Рядом с Екатерининской больницей стоял прекрасный старинный особняк. До

самой Октябрьской революции он принадлежал князю Волконскому, к которому

перешел еще в пятидесятых годах от князя Мещерского.

Говоря об этом особняке, нельзя не вспомнить, что через дом от него

стоял особняк, имевший романтическую историю. Ранее он принадлежал капитану

Кречет-


никову, у которого в 1849 году его купил титулярный советник А. В.

Сухово-Кобылин.

Этот титулярный советник был не кто иной, как драматург, автор "Свадьбы

Кречинского", Александр Васильевич Сухово-Кобылин, который и жил здесь до

1859 года...

В доме князя Волконского много лет жил его родственник, разбитый

параличом граф Шувалов, крупный вельможа. Его часто вывозили в колясочке на

Нарышкинский сквер.

После смерти Шувалова, в конце девяностых годов, Волконский сдал свой

дом в аренду кондитеру Завьялову. На роскошном барском особняке появилась

вывеска:

"Сдается под свадьбы, балы и поминовенные обеды".

Так до 1917 года и служил этот дом, переходя из рук в руки, от

кондитера к кондитеру: от Завьялова к Бур-дину, Феоктистову и другим.

То всю ночь сверкали окна огнями и дом гудел музыкой на свадьбах и

купеческих балах, привлекая публику с бульваров к своим окнам, то из него

доносились басы протодьяконов, возглашавших "вечную память".

Бывали здесь богатые купеческие свадьбы, когда около дома стояли чудные

запряжки; бывали и небогатые, когда стояли вдоль бульвара кареты, вроде

театральных, на клячах которых в обыкновенное время возили актеров

императорских театров на спектакли и репетиции. У этих карет иногда

проваливалось дно, и ехавшие бежали по мостовой, вопя о спасении... Впрочем,

это было безопасно, потому что заморенные лошади еле двигались... Такой

случай в восьмидесятых годах был на Петровке и закончился полицейским

протоколом.

Впереди всех стояла в дни свадебных балов белая, золоченая, вся в

стеклах свадебная карета, в которой привозили жениха и невесту из церкви на

свадебный пир: на паре крупных лошадей в белоснежной сбруе, под голубой,

если невеста блондинка, и под розовой, если невеста брюнетка, шелковой

сеткой. Жених во фраке и белом галстуке и невеста, вся в белом, с венком

флердоранжа и с вуалью на голове, были на виду прохожих.

Устраивали такие пиры кондитеры на всякую цену-- с холодными и с

горячими блюдами, с генералом штатским и генералом военным, с "кавалерией" и

"без кавалерии". Военные с обширной "кавалерией" на груди,

иногда вплоть до ленты через плечо, ценились очень дорого и являлись к

богатому купечеству, конечно, не "именитому", имевшему для пиров свои дворцы

и "своих" же генералов.

Лакеи ценились по важности вида. Были такие, с расчесанными седыми

баками, что за министра можно принять... только фрак засаленный и всегда с

чужого плеча. Лакеи приглашались по публике глядя. И вина подавались тоже

"по публике".

-- Чтоб вина были от Депре: коньяк No 184, портвейн No 211 и No 113...

С розовым ярлыком... Знаешь? -- заказывает бывалый купец, изучивший в

трактирах марки модных тогда вин.

-- Слушаю... только за эту цену пополам придется.

-- Ну ладно, пополам так пополам, на главный стол орла, а на задние

ворону...

Дошлые были купцы, а кондитеры еще чище... "Орел" и "ворона" -- и оба

Депре!

Были у водочника Петра Смирнова два приказчика-- Карзин и Богатырев.



Отошли от него и открыли свой винный погреб в Златоустинском переулке, стали

разливать свои вина,--конечно, мерзость. Вина эти не шли. Фирма собиралась

уже прогореть, но, на счастье, пришел к ним однажды оборванец и предложил

некоторый проект, а когда еще показал им свой паспорт, то оба в восторг

пришли: в паспорте значилось -- мещанин Цезарь Депре...

Портвейн 211-й и 113-й... Коньяк 184... Коньяк "финьшампань" 195...

Ярлык и розовый, и черный, и белый... Точно скопировано у Депре... Ну, кто

будет вглядываться, что Ц. Депре, а не К. Депре, кто разберет, что у К.

Депре орел на ярлыке, а у Ц. Депре ворона без короны, сразу и не

разглядишь...

И вот на балах и свадьбах и на поминовенных обедах, где народ был

"серый", шли вина с вороной...

Долго это продолжалось, но кончилось судом. Оказалось, что Ц. Депре,

компаньон фирмы под этим именем, лицо действительное и паспорт у него самый

настоящий.

На свадьбу из церкви первыми приезжают гости. Они входят парами:

толстые купчихи в шелках рядом с мужьями в долгополых сюртуках. На некоторых

красуются медали "За усердие". Молодежь и дамы -- под руку. Все

выстраиваются шеренгами возле стен. Когда все установятся, показывается в

ливрее, с жезлом вроде скипетра церемониймейстер, а вслед за ним, под руку с

женихом, невеста с букетом. Они становятся впереди гостей, а вслед за ними

идут пары: сначала -- родители жениха и становятся по правую руку от жениха,

потом родители невесты подходят к ним и становятся рядом с невестой,

предварительно расцеловавшись с детьми и между собой.

Лакеи вносят в тонких длинных бокалах шампанское:

"Редерер" или "Клико"--для почетных и ланинское-- для гостей попроще.

Поздравления и тосты. Иногда зазвенит о пол разбитый бокал, что

считается счастливым предзнаменованием. Оркестр играет туш. После

поздравления все усаживаются вокруг стола. Начинается чаепитие. Потом часть

гостей идет в соседние комнаты играть в карты. Тогда играли в стуколку по

крупной и по мелкой. Другие окружают буфет. Затем начинаются танцы и

свадебное веселье. Когда дотанцуются до усталости, идут к свадебному обеду,

который сразу делается шумным, потому что буфет уже сделал свое дело.

Свадебный генерал говорит поздравительную речь, потом идут тосты и речи, кто

во что горазд. Молодежь--барышни и кавалеры--перекидываются через стол

шариками хлеба, а потом и все принимают участие в этой игре, и летят через

столы головы селедок, корки хлеба, а иногда сверкнет и красный рак,

украшавший разварного осетра...

После отъезда "молодых" гости еще допивают остатки, а картежники,

пришедшие в азарт, иногда играют до следующего дня.

На окраинах существовал особый промысел. В дождливую погоду, особенно

осенью, немощеный переулок представлял собой вязкое болото, покрытое лужами,

и надо меж них уметь лавировать, знать фарватер улицы. Мальчишки всегда

дежурили на улице. Это лоцманы. Когда едет богатый экипаж -- тут ему и беда.

Был случай, когда свадебная карета -- этот стеклянный фонарь, где

сидели разодетые в пух и прах невеста с женихом,-- проезжала в одном из

переулков в Хапиловке.

Эта местность особенно славилась своими пиратами. "Молодые" ехали с

визитом к жившему в этом переулке богатому и скупому родственнику и поразили

местное население невиданным экипажем на дорогой паре лошадей под голубой

шелковой сеткой. Глаза у пиратов сразу разгорелись на добычу.

-- Коим тут местом проехать, ребята?

-- А вот сюды, полевей. Еще полевей!

Навели на скрытую водой глубокую рытвину: лошади сразу по брюхо, а

карета набок. Народ сбежался--началась торговля, и "молодые" заплатили

полсотни рублей за выгрузку кареты и по десять рублей за то, что перенесли

"молодых" на руках в дом дяди.

Теперь там асфальтовые мостовые, а о свадебных каретах, вероятно, и

памяти уж не осталось.

На поминовенных обедах в холодную зиму кондитер не топил помещение.

-- Народом нагреется, ко второму блюду всем жарко будет! -- утешал он

гостей.


-- Да ведь ноги замерзли!

-- А вы калошек не снимайте... Эй, свицар, принеси их степенству

калошки...

Так предложил и мне толстый кондитер Феоктистов, когда я раздевался в

промерзлой передней.

Еще за кутьей, этим поминовенным кушаньем, состоявшим из холодного риса

с изюмом, и за блинами со свежей икрой, которую лакеи накладывали полными

ложками на тарелки, слышался непрерывный топот вместе с постукиванием ножей.

Если закрыть глаза, представлялось, что сидишь в конюшне с деревянным полом.

Это гости согревали ноги.

Единственный наследник, которому поминаемый оставил большое наследство,

сидел на почетном месте, против духовенства, и усердно подливал "святым

отцам" и водку и вино, и сам тоже притопывал, согревая ноги.

-- Во благовремении и при такой низкой температуре вино на пользу

организму послужить должно,-- гулко басил огромный протодьякон перед каждым

лафитным стаканом водки, который он плескал в свой огромный

-- А вот покойничек рябиновочку обожал... Помянем душу усопшего

рябиновочкой... Отец Никодим, пожалуйте по единой,--подтягивал церковный

староста, друг покойного.

-- Нет, уж я лучше кагорцу. Я не любитель рябиновки. Кагорец, оно

лучше... крепит, а та послабляет.,. Я -- кагорцу.

-- А я вот рябиновочки...

Когда уже пар стоял над обедающими и топот прекратился, обносили

миндальным киселем с миндальным молоком.

Чоканье стаканов прорезало глухой шум трехсот голосов, иногда

покрываемых раскатистым хохотом.

И вдруг какой-то звериный рык. Это протодьякон встал, крякнул и

откашлялся... Задвигались стулья, воцарилось молчание, а протодьякон

рявкнул:

-- Вечная память... ве-ечная па-амять!..

И огромные стекла гудели в окнах, и звенели стеклянные висюльки на

старинной княжеской люстре, Поминальный обед кончился.

ИСТОРИЯ ДВУХ ДОМОВ

При Купеческом клубе был тенистый сад, где члены клуба летом обедали,

ужинали и на широкой террасе встречали солнечный восход, играя в карты или

чокаясь шампанским. Сад выходил в Козицкий переулок, который прежде

назывался Успенским, но с тех пор, как статс-секретарь Екатерины II Козицкий

выстроил на Тверской дворец для своей красавицы жены,

сибирячки-золотопромышленницы Е. И. Козицкой, переулок стал носить ее имя и

до сих пор так называется.

Дом этот в те времена был одним из самых больших и лучших в Москве,

фасадом он выходил на Тверскую, выстроен был в классическом стиле, с гербом

на фронтоне и двумя стильными балконами.

После смерти Е. И. Козицкой дом перешел к ее дочери, княгине А. Г.

Белосельской-Белозерской. В этом-то самом доме находился исторический

московский салон дочери Белосельского-Белозерского -- Зинаиды Волконской.

Здесь в двадцатых годах прошлого столетия собирались тогдашние представители

искусства и литературы. Пушкин во время своих приездов в Москву бывал у

Зинаиды Волконской, которой посвятил известное стихотворение!

Среди рассеянной Москвы,

При толках виста и бостона,

При бальном лепете молвы

Ты любишь игры Аполлона.

Царица муз и красоты,

Рукою нежной держишь ты

Волшебный скипетр вдохновений,

И над задумчивым челом,

Двойным увенчанным венком,

И вьется, и пылает гений.

Певца, плененного тобой.

Не отвергай смиренной дани,

Внемли с улыбкой голос мой,

Как мимоездом Каталани

Цыганке внемлет кочевой.

Один из гостей Волконской, поэт А. Н. Муравьев, случайно повредил

стоявшую в салоне статую Аполлона. Сконфузившись и желая выйти из неловкого

положения, Муравьев на пьедестале статуи написал какое-то четверостишие,

вызвавшее следующий экспромт Пушкина:

Лук звенит, стрела трепещет.

И, клубясь, издох Пифон;

И твой лик победой блещет,

Бельведерский Аполлон!

Кто ж вступился за Пифона,

Кто разбил твой истукан?

Ты, соперник Аполлона,

Бельведерский Митрофан.

В салоне Зинаиды Волконской веял дух декабристов. По ступеням

беломраморной лестницы Москва провожала до зимнего возка княгиню Марию

Волконскую, жену сосланного на каторгу декабриста, когда она ехала туда,где

Работа кипела под звуки оков,

Под песни -- работа над бездной!

Стучались в упругую грудь рудников

И заступ и молот железный.

Родные, близкие, друзья собрались проводить остановившуюся здесь на

сутки проездом в Сибирь Марию Волконскую.

В поэме Некрасова "Русские женщины" Мария Волконская уже далеко, в

снежной тундре, так вспоминает этот незабвенный вечер:

Певцов-итальянцев тут слышала я,

Что были тогда знамениты,

Отца моего сослуживцы, друзья

Тут были, печалью убиты.

Тут были родные ушедших туда,

Куда я сама торопилась

Писателей группа, любимых тогда,

Со мной дружелюбно простилась:

Тут были Одоевский, Вяземский; был

Поэт вдохновенный и милый,

Поклонник кузины, что рано почил,

Безвременно взятый могилой1,

И Пушкин тут был...

Зинаида Волконская навсегда поселилась в Италии, где салон "Северной

Коринны", как ее там прозвали, привлекал лучшее общество Рима. Но в конце

концов ее обобрало католическое духовенство, и она умерла в бедности.

Московский салон прекратился с ее отъездом в 1829 году, а дом во владении

Белосельских-Белозерских, служивших при царском дворе, находился до конца

семидесятых годов, когда его у князей купил подрядчик Малкиель. До этого

известно только, что в конце шестидесятых годов дом был занят пансионом

Репмана, где учились дети богатых людей, а весь период от отъезда Волконской

до Репмана остается неизвестным. Из этого периода дошла до нас только одна

легенда, сохранившаяся у стариков соседей да у отставных полицейских

Тверской части, которые еще были живы в восьмидесятых годах и рассказывали

подробности.

В середине прошлого века поселилась во дворце Белосельских-Белозерских

старая княгиня, родственница владельца, и заняла со своими многочисленными

слугами и приживалками половину здания, заперев парадные покои. Дворец

погрузился в тихий мрак. Только раз в неделю, в воскресенье, слуги сводили

старуху по беломраморной лестнице и усаживали в запряженную шестеркой старых

рысаков карету, которой правил старик кучер, а на запятках стояли два ветхих

лакея в шитых ливреях, и на левой лошади передней пары мотался верхом

форейтор, из конюшенных "мальчиков", тоже лет шестидесяти.

После возвращения от обедни опять на целую неделю запирались на замок

ворота, что не мешало, впрочем, дворне лазить через забор и пропадать целые

ночи, за что им жестоко доставалось от немца-управляющего. Он порол их

немилосердно. Тогда, по московскому обычаю, порку производила по субботам

полиция. Управляющий отбирал виновных, отправлял их в часть с поименной

запиской и с пометкой, сколько кому ударов дать; при-

-------------------------------

1 Веневитинов.

чем письмо на имя квартального всегда заканчивалось припиской: "при сем

прилагается три рубля на розги". Но порка не помогала, путешествия через

забор не прекращались,-- уж очень соблазнительно было.

По другую сторону Тверской стоял за решеткой пустовавший огромный дом,

выстроенный еще при Екатерине II вельможей Прозоровским и в сороковых годах

очутившийся в руках богатого помещика Гурьева, который его окончательно

забросил. Дом стоял с выбитыми окнами и провалившейся крышей. Впоследствии,

в восьмидесятых годах, в этом доме был "Пушкинский театр" Бренко.

А тогда в нем жили... черти.

Такие слухи упорно носились по Москве. Прохожие по ночам слышали

раздававшиеся в доме вой, грохот ржавого железа, а иногда на улицу вылетали

из дома кирпичи, а сквозь разбитые окна многие видели белое привидение,

Черти проказили, старая княгиня ездила к обедне, а заведовавший в части

поркой квартальный, из аракчеевских солдат, получал свои трешницы, и никто

не обращал внимания на дом, где водятся черти.

Но вот и в доме Белосельских появилась нечистая сила! Слух о привидении

пошел со двора; из людской перекинулся к барыниным приживалкам. Этому слуху

предшествовал переполох в доме Гурьева. Нижний этаж там снял содержатель

зверинца, известный укротитель Крейцберг, увековеченный стихами П.

Вейнберга, а верхний продолжал стоять с разбитыми рамами и прогнившей

крышей.

Стали привозить зверей, расставлять клетки. Вот тут и начался переполох



среди приживалок старой барыни:

"Нечистую силу спугнули звери, она сюда и переселилась!" Наконец

увидали и белое привидение, ходившее по лестнице. Доложили барыне, и на

другой день "по старой Калужской дороге", вслед за каретой шестеркой и

тройкой немца-управляющего, потянулись телеги с имуществом и семьями

крепостных. Мужчины шли пешком, босые и полураздетые, и больше половины их

разбежалось дорогой. Дворец Белосельских опустел окончательно.

Между тем Крейцберг поселился в доме Гурьева, в комнате при зверинце,

вместе с ручной пантерой. В пер-

вую же ночь пантера забеспокоилась. Проснулся укротитель и услышал

страшный вой зверей, обычно мирно спавших по ночам.

Укротитель зажег свечку, взял заряженный пистолет и вышел в зверинец.

Перед ним двигалось приведение в белом и исчезло в вестибюле, где стало

подниматься по лестнице во второй этаж. Крейцберг пустил вслед ему пулю,

выстрел погасил свечку,-- пришлось вернуться. На другой день наверху, в

ободранных залах, он обнаружил кучу соломы и рогож-- место ночлега десятков

людей.

Полиция сделала засаду. Во дворе были задержаны два оборванца, и в



одном из них квартальный узнал своего "крестника", которого он не раз порол

по заказу княгининого управляющего.

В следующую ночь дом Белосельских был тоже окружен мушкетерами и

пожарными, и в надворных строениях была задержана разбойничья шайка,

переселившаяся из дома Гурьева. Была найдена и простыня, в которой форейтор

изображал "белую даму". В числе арестованных оказалось с десяток поротых

клиентов квартального.

Они сознались, что белое привидение было ими выдумано, чтобы выселить

барыню, а главное--зверя-управляющего и чтобы всей шайкой поселиться в

пустом дворце Белосельских, так как при зверинце в старом убежище оставаться

было уже нельзя. "Призраки" были жестоко выпороты в Тверской части. Особенно

форейтор, изображавший "белую даму".

Такова легенда, ходившая об этих домах. Вслед за зверинцем, еще в не

отделанных залах дома Гурьева, в бельэтаже, открылся танцкласс. И сейчас еще

живы москвичи, отплясывавшие там в ободранных залах в то время, когда над

танцующими носились голуби и воробьи, а в капителях колонн из птичьих гнезд

торчали солома и тряпки.

Долго еще боялись этих домов москвичи и, чуть стемнеет, перебегали на

всякий случай на противоположный тротуар, сначала на одну сторону, а потом

на другую. Подальше от нечистой силы.

Прошло много лет. В 1878 году, после русско-турецкой войны, появился в

Москве миллионер Малкиель-- поставщик обуви на войска. Он купил и перестроил

оба

эти дома: гурьевский--на свое имя, и отделал его под "Пушкинский театр"



Бренко, а другой -- на имя жены.

Во флигеле дома, где был театр Бренко, помещалась редакция журнала

"Будильник". Прогорел театр Бренко, прогорел Малкиель, дома его перешли к

кредиторам. "Будильник" продолжал там существовать, и помещение редакции с

портретами главных сотрудников, в числе которых был еще совсем юный Антон

Чехов, изображено Константином Чичаговым и напечатано в красках во всю

страницу журнала в 1886 году.

После перестройки Малкиеля дом Белосельских прошел через много

купеческих рук. Еще Малкиель совершенно изменил фасад, и дом потерял вид

старинного дворца. Со времени Малкиеля весь нижний этаж с зеркальными окнами

занимал огромный магазин портного Корпуса, а бельэтаж -- богатые квартиры.

Внутренность роскошных зал была сохранена. Осталась и беломраморная

лестница, и выходивший на парадный двор подъезд, еще помнивший возок Марии

Волконской.

Домом по очереди владели купцы Носовы, Ланины, Морозовы, и в конце

девяностых годов его приобрел петербургский миллионер Елисеев, колониалыцик

и виноторговец, и приступил к перестройке. Архитектор, привезенный

Елисеевым, зашил весь дом тесом, что было для Москвы новинкой, и получился

гигантский деревянный ящик, настолько плотный, что и щелочки не осталось.

Идет год, второй, но плотные леса все еще окружают стройку.

Москвичи-старожилы, помнившие, что здесь когда-то жили черти и водились

привидения, осторожно переходили на другую сторону, тем более, что о

таинственной стройке шла легенда за легендой.

Нашлись смельчаки, которые, несмотря на охрану и стаю огромных степных

овчарок во дворе, все-таки ухитрялись проникнуть внутрь, чтобы потом

рассказывать чудеса.

-- Индийская пагода воздвигается.

-- Мавританский замок.

-- Языческий храм Бахуса.

Последнее оказалось ближе всего к истине.

Наконец леса были сняты, тротуары очищены, и засверкали тысячи огней

сквозь огромные зеркальные стекла.

Храм Бахуса.

Впрочем, это название не было официальным; в день снятия лесов

назначено было торжественное, с молебствием освящение "Магазина Елисеева и

погреба русских и иностранных вин".

С утра толпы народа запрудили улицу, любуясь на щегольской фасад

"нового стиля" с фронтоном, на котором вместо княжеского герба белелось

что-то из мифологии, какие-то классические фигуры. На тротуаре была толчея

людей, жадно рассматривавших сквозь зеркальные стекла причудливые постройки

из разных неведомых доселе Москве товаров.

Горами поднимаются заморские фрукты; как груда ядер, высится пирамида

кокосовых орехов, с голову ребенка каждый; необъятными, пудовыми кистями

висят тропические бананы; перламутром отливают разноцветные обитатели

морского царства--жители неведомых океанских глубин, а над всем этим блещут

электрические звезды на батареях винных бутылок, сверкают и переливаются в

глубоких зеркалах, вершины которых теряются в туманной высоте.

Так был описан в одной из ненапечатанных "Поэм о Москве" этот храм

обжорства:

А на Тверской в дворце роскошном Елисеев

Привлек толпы несметные народа

Блестящей выставкой колбас, печений, лакомств...

Ряды окороков, копченых и вареных,

Индейки, фаршированные гуси,

Колбасы с чесноком, с фисташками и перцем,

Сыры всех возрастов -- и честер, и швейцарский,

И жидкий бри, и пармезон гранитный...

Приказчик Алексей Ильич старается у фруктов,

Уложенных душистой пирамидой,

Наполнивших корзины в пестрых лентах...

Здесь все -- от кальвиля французского с гербами

До ананасов и невиданных японских вишен.

Двери магазина были еще заперты, хотя внутри стали заранее собираться

приглашенные, проходя со двора.

Привезенные для молебна иконы стояли посреди магазина, среди

экзотических растений.

Наконец, к полудню зашевелилась полиция, оттесняя народ на

противоположную сторону улицы. Прискакал взвод жандармов и своими конями

разделил улицу для проезда важных гостей.

Ровно в полдень, в назначенный час открытия, двери магазина отворились,

и у входа появился громадный швейцар. Начали съезжаться гости, сверкая

орденами и лентами, военное начальство, штатские генералы в белых штанах и


<< предыдущая страница   следующая страница >>