Иоганн Вольфганг Гете Эгмонт Трагедия в пяти действиях - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Иоганн Вольфганг Гете Эгмонт Трагедия в пяти действиях - страница №4/4

пускай вернется теперь из их сердец опять в мое. О да, они поднимаются тысячами, они

идут, они возле меня становятся! Вот их мольба спешит подняться к небу и вопиет о чуде.

И если ради моего спасенья не снидет ангел, - увижу, как они мечи и копья схватят.

Ворота - в щепы, расседаются решетки, и стены рушатся под их руками, - и подымается

Эгмонт, счастливый, навстречу занявшемуся дню. Сколько знакомых лиц встретит меня,

ликуя! Ах, Клерхен, будь ты мужчиной, верно, тебя бы первой здесь увидел я, и

поблагодарил бы я за то, что взято от короля так тяжело, - свободу.

ДОМ КЛЕРХЕН

К л е р х е н (выходит из комнаты с лампой и стаканом воды; ставит стакан на стол

и подходит к окну). Бракенбург? Это вы? Но что же это я слышала? Еще никого? Нет, там

никто не приходил. Я поставлю лампу на окно, чтобы он видел, что я еще не легла, что я

еще жду его. Он обещал мне весть подать. Весть? Какой ужас возможен! Эгмонт

приговорен! Какой же суд смеет его призывать? А они осуждают его. Король осуждает

его? Или герцог? А правительница уклоняется! Оранский медлит, и все его друзья! Не это

ли тот самый свет, про который я так много слышала, что он изменчив, ненадежен, и

ничего в толк не могла взять? Это ли свет? Кто оказался так жесток, чтобы его, дорогого,

преследовать? Какой же силы была злость, чтобы всеми признанного вмиг низвергнуть!

Но это так, это так! О Эгмонт, мне думалось - так же надежно тебе перед богом и

людьми, как в объятиях моих! Что была я тебе? Ты своей называл меня. Всю жизнь свою

отдавала я жизни твоей. Понапрасну тянусь я руками к путам, тебя охватившим.

Беспомощен ты, я свободна! Вот ключ от моих дверей. По воле своей могу входить-

выходить, да ни к чему я тебе! О, свяжите меня, чтобы я не изошла отчаянием. Бросьте

меня в темницу самую глубокую, чтобы биться мне головой о сырые стены, визжать о

свободе и грезить о том, как бы я его вызволить могла, кабы путы меня не осилили, кабы

на волю его вызволила. Я вот свободна, и в свободе этой ужас бессилия моего. Сама вижу,

что неспособна в помощь ему рукой шевельнуть. Ах, на горе и малая частица бытия

твоего, твоя Клерхен, как и ты, в плену, из последних сил выбивается в борьбе смертной.

Слышу, прокрадывается, покашливает. Бракенбург! Это он! Добрый, бедный, судьба твоя

все та же: в ночную пору милая твоя тебе отворяет дверь, но - ах! - для какого

несчастного свидания!

Бракенбург входит.

К л е р х е н. Ты бледен, перепуган, Бракенбург! В чем дело?

Б р а к е н б у р г. Обходами, опасными путями пробирался я к тебе. Большие

улицы все заняты, переулками и закоулками прокрался я.

К л е р х е н. Рассказывай, что там делается.

Б р а к е н б у р г (садясь). Ах, Клара, позволь мне плакать. Я не любил его; это был

богач, он сманил у бедного человека единственную овечку на лучшее пастбище. Никогда я

не проклинал его. Бог создал меня верным и слабым. В страданьях проходила жизнь моя,

и, что ни день, я чаял с ней проститься.

К л е р х е н. Забудь его, Бракенбург! Забудь себя! Говори мне о нем. Неужто это

правда? Неужто он приговорен?

Б р а к е н б у р г. Приговорен! Я это знаю верно.

К л е р х е н. Но жив еще?

Б р а к е н б у р г. Да, жив еще.

К л е р х е н. Как ты это удостоверишь? Тиранство ночью убивает прекраснейшего!

Втайне от глаз людских льется кровь его. Ошеломленный народ боязливо лежит в

усыплении и грезит о том, что спасенье придет, что придет исполненье немощного его

желания; а тем временем вопреки нашей воле дух его покидает землю. Он уже там! Не

обманывай меня! Себя!

Б р а к е н б у р г. Нет, наверно, он жив! Но - горе! - испанец готовит народу,

которого он растоптать хочет, зрелище ужасающее, чтобы насильственно навеки

раздавить каждое сердце, которое трепещет желанием свободы.

К л е р х е н. Продолжай, произнеси спокойно и мой смертный приговор. Все

ближе и ближе восхожу я к обитателям горним. Веет уже на меня отрада иных краев -

краев свободы. Говори же!

Б р а к е н б у р г. Я мог заметить по караулам, по отрывочным разговорам, которые

то здесь, то там улавливал мимоходом, что на базарной площади что-то ужасное

подготовляется. Я пробрался окольным путем, знакомыми ходами к дому брата моего

двоюродного и поглядел в окошко на базар. Далеко по кругу то и дело полыхали факелы

испанских солдат. Я напряг непривычные глаза - и передо мной из ночи поднялся

черный помост, обширный, высокий. У меня в глазах потемнело. Вокруг суетилась и

хлопотала целая толпа; всюду, где еще виднелось и белелось дерево, его закутывали и

закрывали черным сукном. Под конец они и ступени тоже устлали черным, - я хорошо

видел. Они, казалось, совершали приготовления к пышному жертвоприношению. Белое

распятие, которое сквозь мрак ночной серебром отливало, высоко водрузили по одну

сторону. Я смотрел, и страшное событие казалось мне все вероятнее. Факелы еще мигали

кое-где. Наконец они погасли вдали. Сразу омерзительное порождение ночи возвратилось

в ее материнское лоно.

К л е р х е н. Молчи, Бракенбург! Молчи же! Пусть этот покров опустится на душу

мою. Исчезли призраки. И ты, благосклонная ночь, даруй покрывало свое взволнованной

земле. Не под силу ей дольше сносить отвратительную тягость, в ужасе разверзает она

глубокие расщелины свои - и рушится с треском смертоносный помост. И шлет господь

одного из ангелов своих во свидетельство посрамления ярости их, и от святого касания

вестника падут запоры и скрепы, и зальет он друга нежным сиянием, и выведет, кроткий и

тихий, его сквозь ночь на свободу. А втайне и мой путь ведет меня в эту тьму - ему

навстречу!

Б р а к е н б у р г (удерживая ее). Дитя мое, куда ты? На что отваживаешься ты?

К л е р х е н. Тише, Бракенбург, чтобы не разбудить никого! Чтобы самим не

проснуться! Знаком тебе этот пузыречек, Бракенбург? Я шутя отняла его у тебя, когда ты в

нетерпении часто стал грозиться, что кончишь с собой. А теперь, друг мой...

Б р а к е н б у р г. Ради всех святых!

К л е р х е н. Тебе не помешать ничему. Смерть - моя доля! И пожелай мне

легкой, тихой смерти, как ты себе готовил. Дай мне руку! В тот миг, как я распахну

темную дверь, из-за которой нет возврата, о, если б я сказать рукопожатием могла тебе,

как я тебя любила. Мой брат умер младенцем, тебя я избрала занять его место. Этому

сердце твое воспротивилось, мучило себя и меня, все горячее требовал ты того, что тебе

не было предназначено. Отпусти мне это и прощай! Позволь мне назвать тебя братом.

Это - имя, в котором заключено много имен. Прими от уходящей с верным сердцем

последний цветок прекрасный, прими этот поцелуй. Смерть все соединяет, Бракенбург,

значит, и нас.

Б р а к е н б у р г. Так дай мне умереть с тобой! Поделись! Довольно яду здесь, чтоб

угасить две жизни.

К л е р х е н. Останься! Ты должен жить, ты в силах жить. Стой возле матери моей,

она без тебя исчахнет в бедности. Будь тем для нее, чем я уже не могу быть. Живите

вместе и оплакивайте меня. Оплакивайте родину и того, кто один мог спасти ее!

Нынешнее поколение не освободится от этой муки. Неистовая месть - и та не в силах

будет всю муку погасить. Изживайте вы, бедные, это время, это безвременье. Сегодня

мгновенно мир остановится в тишине, прекратится его круговращение, и пульсу моему

осталось биться всего несколько минут. Прощай!

Б р а к е н б у р г. О, живи с нами, как мы живем для тебя одной! В себе ты нас

убиваешь! О, живи и страдай! Мы будем неотлучно стоять возле тебя по обе стороны, и

пусть любовь, постоянно внимательная, приготовит тебе прекраснейшее утешение в

живительных своих объятиях. Будь нашей! Нашей! Не смею сказать - моей.

К л е р х е н. Тише, Бракенбург! Не чувствуешь ты, чего касаешься. Где тебе

чудится надежда, там для меня - одно отчаяние.

Б р а к е н б у р г. Раздели с живыми надежду! Помедли на краю пропасти, загляни

в нее и оглянись на нас!

К л е р х е н. Я все это преодолела. Не вызывай меня снова на спор!

Б р а к е н б у р г. Ты ошеломлена. Объятая ночью, ищешь ты бездны. А свет еще

не совсем погас, придет еще день.

К л е р х е н. Больно мне! Из-за тебя больно! Больно! Грубо разодрал ты завесу

перед глазами моими. Да, он займется, день! Напрасно расстилаются туманы и упорно

темнеют! Боязливо выглядывает горожанин из своего окна, ночь оставляет за собою

черное пятно. Он смотрит - и страшно вырастает при свете смертоносный помост. Вновь

страдая, оскверненный божественный лик подымает к отцу молящий взор. Солнце не

смеет взойти, не хочет оно означить тот час, когда он должен умереть. Лениво движутся

стрелки своим путем, бьет за часом час. Стой! Стой! Теперь пора! Предчувствие утра

теснит меня ко гробу. (Подходит к окну и тайком пьет яд.)

Б р а к е н б у р г. Клара! Клара!

К л е р х е н (подходит к столу и пьет воду). Вот тут остаток. Я не убеждаю тебя

взять с меня пример. Поступай так, как должен. Прощай! Погаси эту лампу тихонько и

немедля. Я пойду лягу. Прокрадывайся отсюда прочь потихоньку, затвори за собой дверь.

Тихо. Не разбуди матушку. Иди, спасайся! Спасайся! Если не хочешь, чтобы тебя сочли

моим убийцей. (Уходит.)

Б р а к е н б у р г. И в последний раз она расстается со мной так, как всегда. О, если

бы могла почувствовать душа человеческая, как она может растерзать любящее сердце!

Она оставляет меня покинутым на себя одного, и смерть и жизнь равно мне ненавистны.

Умереть одному! Плачьте вы все, кто любит! Нет судьбы горше моей! Она делит со мной

смертоносную каплю - и отсылает меня прочь! Она влачит меня за собою - и

выталкивает обратно в жизнь. О Эгмонт, какая бесценная судьба выпадает тебе! Она идет

впереди, из ее рук венок победный - он твой, она несет навстречу тебе - все небо! И я

должен идти вослед? Опять в стороне стоять? Зависть неугасимую в нездешние селения

перенести? И на земле нет больше места мне, в аду ль, на небе ль - муки ждут равно.

Грозная держава небытия как для несчастной души была бы желанна!

Он уходит, сцена остается несколько времени без изменения.

Начинается музыка, обозначающая смерть Клерхен; лампа,

которую Бракенбург забыл погасить, горит еще несколько

времени, потом гаснет.

ТЮРЬМА


Эгмонт спит на постели. Слышится звон ключей, и дверь

отворяется. Входят слуги с факелами; за ними следуют

Фердинанд, сын Альбы, и Сильва, сопровождаемые

вооруженными людьми.

Эгмонт пробуждается.

Э г м о н т. Кто вы, что так недружелюбно отгоняете сон от глаз моих? Какую весть

несет мне жестокий ваш и жуткий вид? Зачем это устрашающее появление? Что за

грозный сон решили вы налгать моей полупробужденной душе?

С и л ь в а. Нас посылает герцог возвестить тебе судьбу твою.

Э г м о н т. Ведешь ли ты и палача с собой для ее свершения?

С и л ь в а. Слушай - и узнаешь, что ждет тебя.

Э г м о н т. Так подобает вам и вашему постыдному почину! Ночью замышлено и

ночью совершено. Так легче укрыть это неправосудное деяние! Выступи дерзко вперед

ты, что принес меч, скрытый под плащом! Вот голова моя, свободнейшая, какую только

отрывало от тела тиранство.

С и л ь в а. Ты заблуждаешься! Что честный судья постановил, того мы не будем

скрывать перед ликом дня!

Э г м о н т. Итак, бесстыдство переступило все, что возможно понять и помыслить.

С и л ь в а (берет у одного из возле стоящих приговор, развертывает его и читает).

"Именем короля и силою чрезвычайной, нам его величеством врученной власти творить

суд над всеми подданными его, какого бы они звания ни были, в том числе и рыцарями

Золотого Руна, признали мы..."

Э г м о н т. Может ли король перелагать эту власть на другого?

С и л ь в а. "...признали мы по предварительном строгом, законном расследовании

тебя, Генрих, граф Эгмонт, принц Гаврский, виновным в государственной измене и

приговор постановили: имеешь ты быть с рассветом из тюрьмы на торговую площадь

выведен и там перед лицом народа в предупреждение всем изменникам через отсечение

головы мечом смерти предан. Дан в Брюсселе".

Число месяца и год прочитываются невнятно, так что

слушающий их не разбирает.

"Фердинанд, герцог Альба, председатель суда двенадцати". Теперь ты знаешь судьбу

свою. Тебе остается малое время, чтобы предаться устройству семейных дел и проститься

с близкими.

Сильва с провожатыми уходит. Остаются Фердинанд и двое с

факелами; сцена тускло освещена.

Э г м о н т (несколько времени углубленный в себя, стоит молча и, не оглянувшись,

дает Сильве уйти. Думает, что остался один, но, подняв глаза, видит сына Альбы). Ты

стоишь и не уходишь? Хочешь ли присутствием своим увеличить мое изумление, мою

тревогу? Хочешь ли еще, пожалуй, принести отцу своему добрую весть о том, что я не по-

мужски прихожу в отчаяние? Что ж? Скажи ему! Скажи ему, что он ни меня, ни мира не

обманет. Ему, честолюбцу, сперва будут за спиной шептать потихоньку, потом все громче

и громче говорить, а когда он рано или поздно спустится с этой вершины, тысячи голосов

будут в лицо его кричать: "Не благо государства, не достоинство короля, не спокойствие

области привели его сюда. Ради себя самого насоветовал он войну, потому что воин

войной приобретает влияние. Он вызвал это чудовищное смятение, чтобы в нем оказалась

надобность". И я падаю жертвой его низменной ненависти, его мелочной зависти. Да, я

знаю, я должен сказать, я, умирающий, смертельно раненный, могу сказать: мне спесивец

завидовал; он давно измышлял и обдумывал, как меня уничтожить. Еще тогда, когда мы в

молодые годы играли в кости, и груды золота одна за другой с его стороны быстро

переходили на мою, он стоял угрюмый с деланным хладнокровием, и его душу пожирала

горькая досада больше на мое счастье, чем на свою потерю. Еще вспоминаю я горящий

взгляд его и особенную бледность, когда мы на одном общественном празднестве при

многотысячной толпе зрителей состязались в стрельбе. Он меня вызвал, и два народа

стояли и смотрели; испанцы с нидерландцами бились об заклад. Я его одолел; его пуля

прошла мимо, моя попала; громкий дружественный клич моих прорезал воздух. Теперь

его выстрел попадает в меня. Скажи ему, что я это понимаю, что я знаю его, что мир

презирает всякий знак победы, которого домогается себе на утеху мелкая душа. А ты, если

возможно сыну отойти от отцовского обычая, привыкай заранее к стыду, потому что тебе

приходится стыдиться того, кого ты хотел бы всем сердцем уважать!

Ф е р д и н а н д. Я слушаю тебя, не прерывая. Упреки твои тяжки, как удары

дубины по шлему. Я ощущаю сотрясение, но я вооружен. Ты в меня попадаешь, но не

ранишь меня. Мне ощутительна только боль, разрывающая грудь. Горе мое! Горе! Для

какого зрелища возрос я! На какое позорище послан!

Э г м о н т. Ты разражаешься жалобами? Что тревожит, что заботит тебя? Не

позднее ли раскаяние в том, что ты принес постыдную присягу твоей службе? Ты так юн и

такой счастливой наружности. Ты был ко мне так доверчив, так дружелюбен. Пока я видел

тебя, я примирялся с отцом твоим. И так же притворно, более притворно, чем он,

заманиваешь ты меня в тенета. Ты - гнусный человек! Кто ему верит - верит на свой

страх, но кто опасался понадеяться на тебя? Ступай! Ступай! Не похищай у меня

немногие мгновения! Ступай! Дай мне собрать себя, забыть весь мир и прежде всего тебя!

Ф е р д и н а н д. Что я скажу тебе? Стою, смотрю на тебя и не вижу тебя, и не

чувствую себя. Нужно ли мне оправдываться? Нужно ли уверять тебя, что я только

слишком поздно, только под самый конец узнал намерения отца, что я насильственно, как

орудие действовал его волей? Что в том, какое мнение составишь ты обо мне? Ты погиб, а

я, несчастный, только стою здесь, чтобы тебя ободрять, чтобы тебя оплакивать.

Э г м о н т. Что за непостижимый голос, что за нежданная отрада встречает меня на

пути к могиле? Ты, сын моего первого, моего едва ли не единственного врага, ты

сожалеешь обо мне, ты не в числе моих убийц? Скажи! Говори! За кого принимать мне

тебя?

Ф е р д и н а н д. Бесчеловечный отец! Да, я узнаю тебя в этом приказании. Ты знал



сердце мое, взгляды мои, за которые так часто попрекал ты меня, как за наследство

нежной матери. Чтобы сделать подобным себе, послал ты меня сюда. Увидеть этого мужа,

на краю разверстой могилы, во власти насильственной смерти понуждаешь ты меня,

чтобы испытал я глубочайшую боль, чтоб я глух стал к любой судьбе, стал бесчувствен

решительно ко всему, что бы со мной ни случилось.

Э г м о н т. Я изумлен! Возьми себя в руки! Остановись! Говори как мужчина.

Ф е р д и н а н д. О, быть бы мне женщиной! Чтобы мне могли сказать: "Что тебя

беспокоит? Что с тобой?" Назови мне большую, ужаснейшую беду, сделай меня

свидетелем более страшного деяния - и я поблагодарю тебя, и я скажу: "Что было? -

Ничего".


Э г м о н т. Ты как потерянный. Где ты?

Ф е р д и н а н д. Позволь безумствовать этим страданиям! Позволь мне безудержно

горевать! Я не хочу казаться стойким, когда все во мне рушится. Тебя я должен видеть

здесь? Тебя? Это - безумие! Ты не понимаешь меня? Да разве ты должен понять меня?

Эгмонт! Эгмонт! (Бросается ему на шею.)

Э г м о н т. Открой же мне тайну!

Ф е р д и н а н д. Никакой тайны нет.

Э г м о н т. Отчего так глубоко тревожит тебя судьба чужого тебе человека?

Ф е р д и н а н д. Не чужой! Ты мне не чужой! Имя твое было тем, что светило мне

в ранней юности, как звезда небесная, прямо в лицо. Как часто я о тебе слышал,

спрашивал! Надежда ребенка - юноша, надежда юноши - муж. Так проходил ты вперед

передо мной, и всегда впереди, и без зависти видел я тебя впереди, и шел за тобой все

вперед и вперед. Теперь надеялся я тебя увидеть наконец, и увидел тебя, и сердце мое

полетело тебе навстречу. Тебя предопределил я себе и заново избрал тебя, увидев. Тут

только стал я надеяться быть с тобой, жить с тобой, обнимать тебя, тебя! И вот все это

оборвалось, - я вижу тебя здесь.

Э г м о н т. Друг мой, если это может принести тебе отраду, позволь тебя уверить,

что с первого взгляда чувство мое раскрылось тебе навсегда. И послушай меня. Позволь

нам обменяться спокойным словом. Скажи мне: это крепкая, неизменная воля отца

твоего - убить меня?

Ф е р д и н а н д. Да, она такова.

Э г м о н т. Приговор этот - не пустая ли декорация ужаса, чтоб меня устрашить,

наказать испугом и угрозой, унизить и королевской милостью снова поднять?

Ф е р д и н а н д. Нет, - ах! К несчастью, нет! Сперва я сам ласкал себя этой

изменчивой надеждой и уже тогда испытывал страх и боль при мысли, что увижу тебя в

этом положении. Теперь это все действительно и достоверно. Нет, я не владею собой! Кто

окажет мне помощь, даст совет, как избежать неотвратимого?

Э г м о н т. Так слушай меня. Если душа твоя так властно порывается спасти меня,

если ты ненавидишь насилие, меня сковавшее, то спаси меня! Мгновения дороги. Ты -

сын всесильного и сам силен. Устрой наш побег. Я знаю пути, способы тебе не могут быть

неизвестны. Только стены эти, только несколько миль отдаляют меня от друзей моих.

Разорви эти оковы, перенеси меня к ним и будь наш. Верно, король воздаст тебе когда-

нибудь за мое спасение. Теперь он захвачен врасплох, а может быть, ничего не знает. Отец

твой своевольничает, и высочайшей власти приходится узаконять совершившееся, хотя

бы она даже содрогалась перед этим. Ты думаешь? О, выдумай мне путь к свободе!

Говори, утоли надежду живой души!

Ф е р д и н а н д. Молчи! О, молчи! Каждым словом умножаешь ты мое отчаяние!

Здесь нет выхода, нет совета, нет побега. Это мучит меня, это захватывает и словно

когтями терзает мне грудь. Я сам сплел эту сеть, эти крепкие, тугие узлы, я знаю, как

всякой отваге, всякой хитрости отрезаны пути. Я чувствую себя в оковах вместе с тобой и

со всеми остальными. Стал ли бы я жаловаться, если бы не испытал всех путей? Я лежал у

его ног, уговаривал и молил. Он послал меня сюда, чтобы в это мгновение истребить все,

что во мне живет жизнерадостного и веселого.

Э г м о н т. Так нет спасения?

Ф е р д и н а н д. Нет.

Э г м о н т (топая ногой). Нет спасения! Сладостная жизнь! Благостная привычка

бытия и делания! С тобою должен я разлучиться! И разлучиться так скоро! Не в смятении

боя, не под шум оружия, не в растерянности схватки примешь ты летучее прощение, не

примешь быстрого "прости", не сократишь мига расставания. Мне суждено взять твою

руку, взглянуть еще раз в глаза твои, ощутить со всей жизненной силой высокую красоту

твою и тогда уже с решимостью оторваться и сказать: "Прости!"

Ф е р д и н а н д. Я обречен стоять здесь возле и видеть, и быть не в силах

удержать, оградить тебя! О, как звучали бы мои жалобы! Какое сердце не вырвалось бы из

груди от этого вопля.

Э г м о н т. Овладей же собой!

Ф е р д и н а н д. Ты в силах владеть собой. Ты в силах отречься от себя, ты в силах

совершить геройский тяжкий шаг, подав руку неизбежности. А что могу я? Что должен я

делать? Ты все превозмогаешь, все можешь выдержать. А мне суждено пережить и тебя и

себя самого. На радостном пиру лишился я светоча, в смятении боя - своего знамени.

Тусклым, запутанным, хмурым встает передо мною будущее.

Э г м о н т. Юный друг мой, которого по странной судьбе я одновременно

приобретаю и теряю, ты, претерпевающий за меня смертные муки, за меня болеющий,

смотри на меня эти мгновения! Ты не теряешь меня. Если жизнь моя была для тебя

зеркалом, в которое ты охотно всматривался, то пусть им же будет смерть моя! Не только

тогда люди вместе, когда они друг подле друга. И далекий, и отбывший - жив для нас. Я

живу для тебя, а для себя пожил довольно. Каждым днем я радовался; каждый день я,

спеша, делал свое дело, как мне указывала совесть моя. Теперь кончается жизнь, как могла

она кончиться давно, давно, еще на песках Гравелингена. Я кончаю жить, - но я жил. Так

живи и ты, мой друг, бодро и радостно и не страшись смерти.

Ф е р д и н а н д. Ты мог, ты должен был сохранить себя для нас. Ты сам убил себя.

Часто слушал я, как о тебе разговаривали умные люди; неприязненные,

доброжелательные, они долго спорили о твоих достоинствах, но в конце концов

сходились в одном: никто не отваживался отрицать, всякий признавал: "Да, он идет по

опасному пути". Как часто хотел я получить возможность предостеречь тебя. Неужели у

тебя не было друзей?

Э г м о н т. Предостерегали.

Ф е р д и н а н д. А каково мне было опять найти все те же обвинения, по пунктам,

в протоколе допроса - и твои ответы! Их вполне достаточно, чтобы тебя извинить, но

отнюдь не довольно, чтобы за тобой не признать вины.

Э г м о н т. В сторону это! Человек думает, будто он сам управляет своей жизнью.

А внутренняя глубочайшая сущность его непреодолимо движется его судьбой. Но не

будем размышлять об этом. От этих мыслей я освобождаюсь легко, гораздо труднее - от

тревоги за эту страну! Но и об этом есть кому позаботиться. Если бы кровь моя могла

пролиться за многих, принести спокойствие моему народу, то она была бы пролита с

полной готовностью. К несчастью, этого не будет. Но человеку не следует мудрствовать

там, где он уже не может действовать. Если ты можешь удержать, отвратить губительную

силу своего отца, сделай это. Но кому это под силу? Прощай!

Ф е р д и н а н д. Не могу уйти!

Э г м о н т. Позволь тебе с самой лучшей стороны рекомендовать моих слуг. У

меня служат хорошие люди. Только бы их не разогнали и не были бы они несчастными! А

в каком положении Рихард, мой писец?

Ф е р д и н а н д. Он опередил тебя. Как соучастнику в государственной измене они

ему отрубили голову.

Э г м о н т. Бедняга! Еще одно - и тогда прощай. Больше нет сил. Как бы

усиленно ни работал дух, природа в конце концов непреоборимо заявляет свои права, и,

как ребенок, ужаленный змеей, вкушает укрепляющий сон, так усталый человек в

последний раз ложится на землю у врат смерти и засыпает глубоким сном, как будто ему

предстоит еще долгий страннический путь. Еще одно. Я знаю одну девушку; ты не будешь

презирать ее за то, что она была моею. И вот я поручаю ее тебе, чтобы умереть спокойно.

Ты - благородный человек. Женщина, которая приобретает дружбу такого человека,

спасена. Жив ли старик Адольф? На свободе ли он?

Ф е р д и н а н д. Тот бодрый старец, что постоянно сопровождал вас верхом?

Э г м о н т. Да, он.

Ф е р д и н а н д. Он жив и свободен.

Э г м о н т. Ему известен ее дом. Пусть он тебя проводит, и содержи его до конца

его дней за то, что он покажет тебе дорогу к этому сокровищу. Прощай!

Ф е р д и н а н д. Я не уйду!

Э г м о н т (оттесняя его к двери). Прощай!

Ф е р д и н а н д. О, дай мне еще остаться!

Э г м о н т. Друг, не надо прощания. (Провожает Фердинанда до двери и там

расстается с ним.)

Фердинанд, ошеломленный, поспешно уходит.

Э г м о н т. Ты, черная душа! Не думал ты оказать мне сыном своим это

благодеяние. Благодаря ему свободен я от забот и страданий, от страха и малейшего

тягостного чувства. Тихо и неотступно требует у меня природа последней дани. Жизнь

прошла, решено. И что последней ночью, непорешенное, понуждало меня бодрствовать на

ложе моем, то несомненной уверенностью погружает ныне в сон мои чувства.

Музыка.


(Садится на постели.) Сладостный сон! Приходишь ты, как чистое счастье, не

вымоленный, не вынужденный, своей благою волей. Узлы суровых промышлений

разрешаешь, сливаешь в хор образы радости и страдания; без преград наплывает хор

внутренних гармоний, и, обволакиваемые блаженным безумием, в нем тонем мы и быть

перестаем. (Засыпает.)

Музыка сопровождает его дремоту. За ложем его как бы

раскрывается стена и является сияющее видение. Свобода в

небесном одеянии, залитая светом, покоится на облаке. У нее

черты Клерхен. Она склоняется над спящим героем. В лице ее

чувство сострадания, она как бы оплакивает его. Вскоре она

успокаивается и бодрым движением показывает ему связку

стрел, а затем жезл и шляпу. Она призывает его к радости и,

предвещая, что смерть его принесет свободу областям,

признает его победителем и вручает ему лавровый венок.

Когда она с венком приближается к его голове, Эгмонт делает

движение, как человек, который шевелится во сне, - таким

образом, что ложится прямо к ней лицом. Она держит венок

парящим над его головой. Совсем издалека слышится

воинственная музыка труб и флейт. Под их едва слышные

звуки видение исчезает. Звуки становятся громче. Эгмонт

пробуждается. Тюрьма слабо озарена утренним светом. Первое

его движение - схватиться за голову. Он встает и глядит

вокруг, продолжая держать руку на голове.

Венок исчез! Ты, чудное видение, - тебя развеял дневной свет. Да, то были они, были

вместе, обе сладчайшие радости моего сердца. Божественная свобода - образ любимой

моей приняла она. Пленительная девушка облеклась в небесное одеяние подруги своей. В

суровый миг предстали они, слитые воедино, - в суровый, а не в нежный. С обагренными

кровью стопами выступила она передо мною, с веющими складками одежды,

обрызганными кровью. Была то кровь моя и многих благородных. Нет, она пролита была

не напрасно. Шагайте через нее! Отважный народ! За тебя - богиня победы! И как море

прорывается сквозь ваши молы, так прорвите, так размечите в прах нагромождения

тиранства и смойте его, утопающее, с вашей земли, которую оно себе присвоило, -

долой!

Трубы ближе.



Слушай! Слушай! Как часто призывал меня этот звук - свободными шагами на поле

борьбы и победы! Как бодро ступали товарищи на опасный и славный путь! И я иду из

этой тюрьмы навстречу почетной смерти. Я умираю за свободу: для нее жил я, за нее

сражался и ныне в муках ей приношу себя в жертву.

Задний план занимает ряд испанских солдат с секирами.

Да, собирайтесь! Смыкайте ряды свои! Я вас не боюсь. Я привык стоять впереди ряда

копий лицом к другому ряду и, окруженный грозящею смертью, только с удвоенной силой

чувствовать мощную жизнь.

Барабанный бой.

Враг тесным кольцом окружает тебя! Блещут мечи. Друзья! Высочайшее мужество! За

вашей спиной - отцы и матери, жены и дети. (Указывая на стражу.) А этих понуждает

пустое слово властелина, не собственная доблесть. Защищайте свое достояние! И за

спасение любимого сокровища умирайте радостно, чему пример вам ныне подаю!

Барабанный бой. В то время, как он проходит прямо к

солдатам стражи и к заднему выходу, падает занавес. Музыка

затихает, победной симфонией кончая пьесу.



1774-1788
<< предыдущая страница