Интервью Таллинн Эстония Дата интервью: март 2006 Интервьюер: Элла Левицкая - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1страница 2
Похожие работы
Интервью Таллинн Эстония Дата интервью: март 2006 Интервьюер: Элла Левицкая - страница №1/2




Блюма Лепику. Интервью

Блюма Лепику

Интервью


Таллинн

Эстония


Дата интервью: март 2006

Интервьюер: Элла Левицкая


Сегодня 5 марта 2006 года, город Таллинн. Я, Элла Левицкая, провожу интервью с Блюмой Яковлевной Лепику.
Откуда родом, вы говорили, ваша мама?

Моя мама родом была из Екатеринославля. Екатеринославль, и когда были погромы, они бежали оттуда, и брат был еще у мамы, и один брат еще был. Два брата было, и мама. А дедушка, вот я не знаю, что с дедушкой было, вы знаете, я никогда не, даже как-то вот бабушка, может, и говорила. Но я как-то, мне уже 80 лет скоро, и вы знаете, я все не помню.



Естественно.

Вот. А бабушка, они приехали в Тарту.



Если можно, вы когда говорите, называйте имена, хорошо?

Какие?


Бабушки, мамы…

Да. Бабушка Дора была, Дора Гор. Бабушка была Гор, и потом, когда мама уже была девушкой, она работала там, училась на шляпочницу, знаете. Делала красивые шляпы. И бабушка тоже жила в Тарту все время. А вот не помню, в каком году, когда мама вышла замуж и у нее родилась первая дочь, это моя сестра Меночка, так вот она уехала в Америку к своей другой дочке. У нее была еще одна сестра, у мамы, которая уехала, когда ей 17 лет было, она уехала в Америку.



Как ее звали?

Ее звали Фанни, Фанни, но вот фамилии я не помню, честно, не знаю. Ну, вот.



А мама?

Мама была Люба Гор, тоже девичья фамилия.



А год рождения?

Мама была, год рождения 1897 год. Да. Ну, и когда мама… мамины братья были дядя Соломон Гор, а вот другой брат был Лева. А он пропал без вести во время войны. Вот когда были белые гвардейцы, то он там в армии служил. И вот он пропал. И мы о нем ничего не знали. И вот, когда уже приехали советские войска сюда, то мама молчала, вообще боялась говорить, что у нее брат, знаете, чтобы они не стали в этом рыться, и искать, и все. И вот так он пропал, наверное, он погиб, все-таки. Ну, вот, и мама в Тарту жила, работала, делала свои шляпы там. И когда бабушка уехала в Америку к своей второй дочке Фанечке, и она там оставалась, пока мама родила первую дочку Меночку. Да. Мама вышла замуж за Шумячер Якова Марковича. Яков Маркович его звали. По-моему, его звали… склероз. Конечно, его звали просто так Яков Маркович, а так он был…



Это уже при советской власти.

Да, при советской власти. А так его звали Янкель Менделевич. Вот. Янкель Менделевич Шумячер. И мама родила девочку, вот я вам карточки покажу. И она приехала, бабушка, из Америки сюда. И так и осталась здесь уже. Жила в Тарту. Моя мама переехала к папе сюда. Моя мама приехала из Тарту сюда, чтобы поехать к бабушке туда, когда она еще девушкой была. И познакомилась, у бабушки моей, у папиной мамы, была здесь гостиница такая и ресторан еврейской кухни. И туда приезжали со всего мира богатые купцы, евреи, и кушали у нее. У нее были такие обеды, что это просто… Знаете, такая была, как вам сказать, никто не умел так готовить еврейские блюда как бабушка. И вот она, знаете, приехала мама туда в гостиницу к ней. И бабушка говорит: а как ваша фамилия? – Гор. – Ой, говорит, ваш брат Соломон всегда у меня останавливается. Значит, вы сестра Соломона? – мама говорит, да. И короче говоря, папа там стал играть на скрипке. Мама спрашивает: а кто у вас так красиво на скрипке играет? Бабушка говорит: а это мой старший сын Яша. Ну, вот, Янкл, Яша. Хотите, я познакомлю вас с ним? Мама говорит, удобно ли это. А бабушка говорит, удобно. В общем, она познакомилась с папой. Когда папа увидел маму, так он с первого взгляда влюбился в нее, слушайте. И она уже не поехала ни в Америку, никуда. И сыграли свадьбу здесь, и тогда приехала бабушка, когда уже дочка родилась у мамы. И вот так жили до 1941 года, когда началась война, и мы эвакуировались. Папа играл в театре, в оркестре симфоническом, и в общем, стал вопрос, оставаться нам или уезжать. Здесь тоже ведь было опасно оставаться. Короче говоря, мы собрали все свои манатки, и решили поехать с театром, эвакуироваться. Ну, нас, конечно, эвакуировали. Направление было в Куйбышев. Но так как все правительство советское было в Куйбышеве, нас в Куйбышев, конечно, не пустили. И высадили в Чувашии, станция Канаш Чувашской АССР. И вот так мы поехали. А все как-то разлетелись куда-то. Весь этот оркестр, и все. А потом уже, позже, их стали всех собирать. Прожили, конечно, там 4 года, в Чувашской АССР, а папу вызвали с дядей, Миша, тоже был скрипач, Шумячер. Миша, в общем, поехали в Ярославль. Там организовался эстонский ансамбль, вот этот известный. Там были все наши, Иоганн Капп, Георг Отс, и все эти артисты, которые были по всему Союзу потом уже разбросаны, так вот всех собрали, и образовали Эстонский государственный ансамбль. И мы поехали тоже к папе туда. Папа за нами приехал, и мы уехали туда, в Ярославль. Вот там я поступила учиться в техникум на медицинские курсы. И кончила медицинские курсы, сестра работала… Где она работала? Сначала мы поехали… Да, нас сразу папа в Ярославль не мог забрать, и мы поехали в город Чебоксары, вот там, в Чебоксарах, был дом, гостиница такая для военных. И в общем, чем я занималась? Я в Чувашии ничем не могла, я была школьница еще, знаете, кончила только 7 классов в России. А я ведь училась как, я же ни слова по-русски не умела. И мне было так трудно! А выучила русский язык. Вот в деревне иду, и, знаете, сельмаг, продмаг, военторг – вот все это я так, знаете… И потом стали мы с подружкой писать письма на фронт бойцам.

Это просто на фронт, никому определенному?

Да.


В школе это было?

Да, мы были, я там училась в школе, и сколько я по-русски умела, так я и писала тоже письма. Так я научилась говорить по-русски и писать. А потом папа, конечно, нас забрал из Чебоксаров, и мы поехали в Ярославль.



Какой это год был?

Это был 1943 год, да. Еще война шла. Эстонию только освободили в 1944, в конце, и вот тогда уже мы приехали в Эстонию. А в Ярославле я работала в глазном госпитале сестрой. И там в общем было хорошо. Папе предлагали там остаться. Ему как хорошему скрипачу предлагали и квартиру, предлагали ему хорошую зарплату. А мы с сестрой – ни в какую, домой, на родину, все! Как бы там ни было плохо, все равно на родину! Наша родина Эстония, мы там родились, и мы хотим только домой. И вот, мы приехали в Ярославль, стали там… Мама, конечно, не работала. Папа разъезжал с концертами, весь ансамбль – там и театр был, и балет, и оркестр был, дядя играл, там был другой руководитель, в джазовом оркестре он играл. И вот они все фронт обслуживали, понимаете. Ну, вот, мы в Ярославле прожили до 1944, а потом приехали, когда освободили Таллинн, весь ансамбль перекочевал в Таллинн. Вот. Приехали домой, конечно, на тележке, все погрузили наши вещи на Балтийском вокзале. Рады, что мы едем домой к себе. Приехали мы на свою квартиру, а наша квартира занята. Дворник. Дворнику понравилась наша 3комнатная квартира. Понимаете. И говорит: ах вы, жиды, вас еще не убили в России? Вы чего сюда обратно вернулись? А папа говорит: как же, это же наш дом, мы же уехали отсюда. А почему вы в мою квартиру влезли? Ну, короче говоря, нас не пустили домой. Ну, хорошо, что здесь были еще мамина двоюродная сестра, у нее муж был ветеринарным врачом вообще-то, но он был на фронте, майор Штунгин. И он пустил, там 3комнатная квартира. Тоже на Таттари. И мы жили, пока мама не получила квартиру, знаете. Выхлопотала через ЦК, ходила сюда, на площадь Победы, был Кара там такой, эстонский секретарь, как оно называлось… Секретарь. И он нам выделил 2 комнаты в общей квартире. В коммуналке. Ну, вот, в коммуналке мы жили, и там еще 3 семьи жили.



Для вас, наверное, это было дико все?

Ой, не говорите!



Вы тогда, наверное, в первый раз услышали слово коммуналка?

Да. Да. А в России, когда мы приехали в Чувашию, у нас был маленький домик собственный, да. Нам дали квартиру, домик такой, с русской печкой. Мы топили голландку, и картошку там пекли. Всему научились, горе всему научит, знаете. Да. И вы знаете, мы ходили, черная баня там в России, там же нету таких бань, как здесь. Так вот выйдешь – и все я сама делала, я все сама. Потому что дрова пилить сестра не умела, папа со мной пилил дрова. В лес ходили за сучьями. И все заготавливали. Перед тем, как папа уехал, у нас было дров отвалом. Еще осталось, когда мы уехали. Столько дров мы заготовили, чтобы нам было тепло. И действительно было тепло. У нас так уютно и чистенько было. Я, бывало, надраю пол, вы знаете, щелоком и такой щеткой с веником, вот такой пол был у меня чистый. Когда заходили люди к нам, так удивлялись, какая у нас чистота. И у мамы были марлевые, мы сделали на окошки такие занавески с рюшиками, все, вы знаете, приспособились ко всему.



Наверное, ваш единственный дом был с занавесками?

Не говорите, там не принято занавески, да. И так к нам хорошо относились, вы знаете, я вам должна сказать – спасибо маме, царство ей небесное, она нас выкормила всех. Она делала шляпки, знаете, из овечьих шкурок были модны такие шляпки «маленькая мама», в России. С такими вот как капюшончик такой. И мама им делала всем, чтобы было тепло зимой, детям. И нам приносили и капусту квашеную, и огурчики, и шпик, все-все. Я говорю, что мы не голодали в России, честно я вам скажу. Не буду врать. А потом, когда мы уже сами сажали картошку, морковку, чеснок. Вот зубы у меня в 80 лет свои. Но правда, тут уже не хватает, но во всяком случае… Видите, руки у меня, все подагра. Покойная бабушка вот эта Дора, которая была папина мама, страдала подагрой. У нее страшные были руки. Но она работала тоже… И бабушка тоже была с нами в России, да. Была бабушка, и тетя была, и дядя был. А потом эта тетя Марта была, бабушкина сестра, Фридляндер. Она рано разошлась с мужем, и у нее был сын Герман. Герочка. И его мобилизовали в советскую армию. Когда мы уже уехали, мы думали, что он остался, но его эвакуировали здесь. Эстонский корпус был такой, они были где-то в Сибири. Как же назывался этот… Не в Красноярске, а где-то, вот эстонские дивизии были там. А потом, когда Гера заболел там, не знаю, что там у него было, дизентерия или тиф, его отпустили в отпуск, и он приехал к нам в Чувашию.



Как называлось это село, не помните?

Почему не помню? Конечно, помню. Это было село Шемурша, да, на улице Карла Маркса 8, я помню, вот этот домик маленький. И хозяйка наша Танечка, всегда, бывало, молочко нам принесет. Коровочка у нее была такая. И в общем, нас подкармливала тоже. Но хорошо, что мы успели взять много, у мамы были такие, мама любила очень красиво одеваться. И вот она такие отрезки на блузки крепдешиновые очень красивые у нее отрезы были, и на костюмы, и все. Все она променяла на мед, на такие продукты. Так что мы, я говорю, жили шикарно. И исполком нас так уважал, из Эстонии. Там не было – евреи или эстонцы, все были эстонцы. И вот, нас там очень хорошо принимали. И потом с нами была еще одна семья… Ну, там много было эвакуированных, и из Белоруссии были, знаете, и из Эстонии, вот с нами ехала еще одна семья, Вера, Верочка со своей семьей, и сестра была, и сестры муж. Он тоже был музыкантом. И вот так мы все там дружно жили. Да. Ну, когда мы приехали в Эстонию…



Блюма Яковлевна, простите, можно мы немного вернемся назад?

Конечно.



Мы просто проскочили довоенную вашу жизнь.

Да. Довоенная жизнь…



Про родню папы…

У папы были только мать одна и брат. Да. Больше никого не было.



Когда папа родился?

В 1897.


С мамой ровесники?

Да, они ровесники были, да.



А бабушка?

Бабушка Дора Райхман фамилия у нее была. Райхман – это фамилия.



Это девичья фамилия?

Нет, не девичья, Райхман – она была замужем за Райхманом. А вот куда он делся, я не знаю. Я только знаю, что он был с усами, такой красивый мужчина. У нас портреты висели на стенках. А куда он делся… Он погиб, по-моему, трагически, потому что бабушка как-то говорила, что он был, током его убило, потому что он работал, знаете, лазили тоже как электромонтеры, и вот там его током убило. А больше она замуж не выходила. Вот к ней приезжали эти со всех стран, приезжали эти клиенты, которые кушали у нее, вот, и каждый предлагал ей замуж выходить. Но они хотели только бабушку. А детей потом заберем. А бабушка говорила: только со мной, я своих детей не оставлю. И так она и не вышла замуж.



Дети тогда еще маленькие были?

Да. Маленькие два братика были. И они были… что я хотела сказать… Но бабушка, муж погиб трагически, и бабушка так и не выходила больше замуж. Она занималась вот этим кухарством своим, своим рестораном еврейских блюд, и все. А папа поехал как-то в Тарту, и там, когда ему было 6 или 7 лет, тогда, я не помню, при каких обстоятельствах, он попал в Тарту. И там заметил его один… Он играл в кино. Вот раньше же музыки не было в кино, да? А он играл на скрипке в кино. И там заметил его какой-то профессор музыки, и сказал, что я тебя выучу музыке, и я из тебя сделаю хорошего скрипача. И вы знаете, действительно, такого скрипача, я не хвалю, что это мой отец был, но кто не знал Шумячера! Давид Ойстрах приезжал из Москвы, еще в эстонское время, приезжал Давид Ойстрах, он отдыхал в Пярну, и он приезжал к нам. И все, которые из Венгрии, был тоже известный один скрипач, все они приходили к нам в дом. Потому что действительно папа был знаменитость. Он играл, знаете, не то, чтобы он пилил, как дрова – он душу отдавал, недаром у него 4 инфаркта было! И когда он умер, весь Таллинн его хоронил! У него было очень много поклонников. Он играл, было кафе «Таллинн» у нас раньше, «Флейшнер» назывался, а потом его переименовали в «Таллинн», и вот там он играл после войны. Он стал там играть, и до смерти. Папа в 1962 году скончался, вот. Вот так все у него было. Но он когда уже стал знаменитым, он приехал обратно в Таллинн. Стал заниматься музыкой. Конечно, он консерваторию не кончал, он самоучка, как говорится. У него слух был, не дай Б-г, мы на рояле играли, не дай Б-г, одну нотку не так, был дома скандал: из тебя не будет никогда музыканта! А я играла на рояле, я никогда ноты не любила смотреть, я все по слуху. Вот у меня, знаете, такой слух был, что это просто невероятно. И папа всегда, мама говорила, когда папа уйдет на работу, тогда будешь упражняться. Говорит, чтобы лишних скандалов не было. Папа очень не любил неточно чтобы, у него слух был, это я вообще не знаю. И когда он играл в кофике «Таллинн», у него был там один, который действительно пилил дрова. У него слуха не было, ничего. И из консерватории, кстати, кончал. А папа играл с душой. Когда он приходил – ну, Яша, сыграй это, сыграй это! И он любил очень русские романсы, оперетты. Конечно, он и в эстонское время играл. Вот я вам фотографию покажу, где он играл. На площади Победы был «Астория» ресторан, потом там было кафе «Корса». Было такое. Потом в «Линдене» он играл, такие самые большие рестораны, и такие заведения, кафе, вот он там играл. Конечно, мама была всегда одна, потому что папы никогда не было. Ведь жизнь начиналась в ресторанах ночью. Вечером. Ну, и вот они с бабушкой вместе. Бабушка была вдова. И мама была как кавалер ей. Они и в театры ходили, и на концерты, знаете, ходили с бабушкой. Бабушка была очень красивая женщина. Да, вот она. И в общем, короче говоря, так и сложилась жизнь. Когда бабушка приехала из России, конечно, у нее там был микроинфаркт, но тогда она выжила. А в 196… Когда это было? По-моему в 1948 году бабушка умерла.

Это бабушка, папина мать?

Папина мать, да. Папина мать. А дядя Миша умер, вы знаете, 52 года ему было. У него лейкемия была, не сворачивалась кровь, рак крови у него был. Красавец мужчина!



Он старший папин брат был?

Вот он.


Ой, красавец!

Да. И все говорили, что я похожа на дядю. У меня дядины глаза были, и все говорили, что это не папина дочка. Вот так. А это его рисовал в Грузии. Там он был на концерте, и его рисовал один художник. Так. Ну, вот такие дела. Что вас еще интересует?



Вы не знаете о детстве отца? Он получил какое-то еврейское образование? Религиозное.

Папа? Нет, я не знаю.



Бабушка была религиозной? Она соблюдала еврейские традиции?

Ну, как же, ну, как же! Пасха, Песах, вот мы собирались на Пасху, 14-15 человек семья была. Бабушка фаршированную рыбу делала, и все вот эти еврейские блюда, которые были, это все было на столе, и маца. И я помню, как я мацу украла из-под подушки, и мне дали мешок с орешками, вот, это все я помню.



Расскажите, как праздники дома проходили. То, что вы помните.

Ну, вот, приходили мы в гости к бабушке.



Вы отдельно жили?

Да, да. Бабушка жила отдельно. И мы жили отдельно. И мы приходили каждую субботу к бабушке на обед, бабушка приглашала нас. Делала такой, знаете, еврейский кугль, это из тертой картошки и туда натирали еще лук, и потом туда клали… Он весь утопал в жиру, знаете, в духовке. Когда она вынимала, так он плакал. Говорили всегда: твой кугль плачет. И с бульоном, вы знаете, какая вкуснятина это было! Я помню, вот я делаю эти еврейские латкес, вы знаете, тоже натираю на терке картошку, туда соли немножко, и лук туда. Пару ложечек туда можно положить муки, чтобы оно держалось. Оно развалится, нужно туда положить муки немножко. И потом вот делаешь такие блинчики и печешь в масле. Вкусно! Да. Очень вкусно еще, когда с брусничным вареньем.



Картошку с брусничным вареньем?

Да, да. Кушаешь вот эти латкес, когда готовы, и с этим. Я бы вас угостила. Но надо делать их, знаете.



Ну, что вы! Нет, это такая проблема.

Но это вкусно очень, очень вкусно. Вообще, еврейская кухня, вот у меня книга есть, журнальчик такой, 120 еврейских блюд. И вот когда я была еще более или менее здорова, у меня руки не так болели, знаете, и все, тогда я всегда делала все. Фаршированную рыбу, у меня тут есть один Боречка, он приходит ко мне. Он меня, знаете, обцелует с головы до ног. Я ему фаршированную рыбу один раз сделала, так он мне вот такую коробку шоколадных конфет принес. Он просто, вы знаете, с ума сходит. Он на кладбище работает, убирает могилы, знаете, и в общем, он всегда мне помогает. Приходит – Блюмочка, если вам что-нибудь надо, звоните. Вот сын у него болел, так я ему травочку давала, какую купить в аптеке. А так у меня с евреями здесь… Все уже умерли, слушайте. Единственная – Гита Маркелова, вот подруга у меня есть, с которой в юности наши родители общались. Они тоже все умерли, а Гиточка вот живет с мужем. Муж у нее русский, но он очень хороший человек, Маркелов. Изумительный человек! Я помню, когда у меня первый муж работал в школе, директором школы, и я ездила с ней в поезде. Она пару остановок дальше ехала, а я выходил в Ыхви, и там муж работал директором школы. И вот она ездила к Маркелову. Первый муж у меня был еврей. С высшим образованием, 2 института кончил. И вот так… А потом, когда разошлись с ним. У нас ребенок умер, у меня выкидыш был очень тяжелый. И после этого семьи уже не было. Они вообще были из Одессы. Одесситы. И вот, своеобразный человек был. А потом я познакомилась с Ильмаром. Тоже умер, вот 14 лет будет 26 марта. Ему 74 года исполнилось. Вот жизнь прошла… Теперь не знаю, когда моя очередь будет.



Когда будет, что думать…

Ну, да. Что вы еще хотите узнать?



На каком языке говорили у вас в семье? Какой ваш родной язык?

Родной язык… мама говорила с папой по-еврейски. Бабушки говорили по-еврейски, бабушка из Тарту одно время жила у нас, с мамой, на Таттари, вот, а потом она поехала обратно в Тарту, и там она умерла. Она не хотела, знаете, каждый хочет у себя дома жить. Вот.



Это после войны?

Да. А потом они говорили, мы говорили с сестрой на любом языке – и по-немецки, по-русски нас учили тоже. Но мама говорила, у нас были, знаете, молодые девушки из Печоры приезжали. Ну, хотели жить в семье, где убирать, и стирать, и все. И они приезжали, они очень хорошо у нас, с нами. И вот, мама с ними по-русски говорила. И мы тоже слушали это. А сестра говорила уже ничего по-русски, а я… Но мне было 14 лет всего, я еще не успела, маленькая была. А так я говорю по-немецки сейчас, по-еврейски, по-эстонски, по-русски, по-фински, 5 языков. По-английски тоже понимаю все, что говорят, а немецкие фильмы без всяких проблем. Вчера вот был фильм из Финляндии, и я смотрела.



А в школу?

В школу вот я один год ходила в еврейскую гимназию. А потом, когда я заболела дифтерией, так мама меня, возле нашего дома школа была 14я, начальная школа. И вот там я 4 года…



Это эстонская школа?

Эстонская школа была, да. Только девочки были одни. И у меня карточка тоже есть, где все мы сняты. И знаете, что хорошо было, что только одни девочки были, и из очень знатных семей такие. Были и бедные, но я была вообще такая, мне не разница была, бедный ты, богатый – я со всеми дружила. У меня очень много подруг до сих пор, с которыми мы встречаемся, перезваниваемся. Они помнят меня, я их помню. Ну, вот так, что очень хорошо было. А уже в 1941 году, когда началась война, я, конечно, уехала в Россию. Я здесь 4 класса всего окончила. А там уже я по-русски стала калякать, как говорится.



Блюма Яковлевна, вы говорили, что пошли в 1й класс в еврейскую гимназию.

Да, да.


Там же нужно было иврит знать?

Да, там учили. Там учили. А я так и не смогла научиться. Только один год я там была, знаете. Мы учили, там учили не совсем иврит. Там был идиш в первых классах, а иврит уже был в старших классах.



Я думала, это ивритская гимназия была.

Нет. Это была идише, да. Идиш, да.



Там две гимназии было в одном здании?

Да. Вот Эри Кляс, знаете, этот дирижер?



Да.

Вот его дедушка покойный, с бородкой, красавец мужчина, с маленькой такой, у него гармошка была. И вот мы учили, знаете, Божий, по библии, нам он рассказывал. И вот он учил нас из еврейской жизни когда-то, когда Адам и Ева. И Каин убил Авеля, своего брата. И вот он вел такой вот урок у нас.



В еврейской гимназии?

Да, в еврейской, в 1м классе. А потом, Эри Кляс ведь тоже был маленький мальчик, когда он уехал, с Анной Кляс. Они же были в Ярославле. Да. В Ярославле они были, и дедушка, и бабушка тоже были его. Они в России, по-моему, или умерли здесь уже, когда обратно вернулись. Да, они обратно вернулись тоже с нами, в одном вагоне мы, по-моему, ехали. Тогда уже Эри было лет 9 или 10, мальчик большой был. Хулиганистый был, ой, какой хулиганистый! Он здесь когда учился в школе, он же, по-моему, в еврейской школе не учился. Он учился в 21 эстонской школе. На улице Рауа. Да. Бывшая Гоголя, напротив бани. Вот как раз 1я школа, и он там, я помню… А мы жили на Кундери тогда. Вот так. И вот такие дела. А в еврейской гимназии, к сожалению, мы не могли учиться, потому что я заболела, и очень далеко было маме возить меня, с другого края. Мы жили на Таттари возле площади Победы, и тут же очень далеко было. Потом я была вообще такая хворая, ужасно. Все болезни, какие вы хотите – я переболела, скарлатина, дифтерия, все подряд. Дифтерия, и всякие ветрянки, и скарлатина. Все болезни, я всеми переболела. А вы знаете, в России я ни разу не болела. Несмотря что выходили из бани, 40° было мороза, и надевали на себя холодное белье. Представляете! И солома, вот маленькая кучка в снегу соломы, и вот пожалуйста, одевайся, и все. И не было ни насморка, ничего, такой хороший климат там был. Лето – гром грянет, 40° жары. Дождь пройдет, и опять солнышко сияет. А здесь как начнет дождь, так это без конца. Ужасный климат здесь. Как приехали сюда, так все время болеть стала снова. Все. Так что видите… Жизнь, как говорится, жизнь – сказка. Вот так, миленькая.



Блюма Яковлевна, когда ваша сестра родилась?

Она родилась в 1922 году, сестра родилась.



Как ее зовут?

Меночка, Мена. Мена Яковлевна.



А вы?

А я родилась в 1926, 5 октября, а она 28 января. Вот так.



Мама не работала?

Нет. Нет. Папа зарабатывал хорошо. Очень хорошо зарабатывал. И у нас была 3комнатная квартира с печным отоплением, очень хорошая, тепленькая такая. У нас было так, что топили из спальни мамы, и в детскую выходила печка. Я помню, печки были такие, знаете, такие отшлифованные как зеркала. Коричневые такие. Как зеркало были вот эти кирпичи. И тепло было так. А из кухни была в большую комнату, в столовую. Там когда плиту топили, она грела эту комнату. У нас было так, что каждый день даже не топили. Так тепло было. И зима была, конечно, не такая, как теперь, знаете. Снегу было много, снег был чистый, белый. Не было этой копоти, не столько машин, сколько сейчас. Естественно, что жизнь была хорошая. И президент у нас был хороший, и антисемитизма у нас не было. И он всегда выступал и говорил: все люди равные, и будем жить в мире и в дружбе. Вот. Хороший был президент вот этот Петс. Я помню, как сейчас, вот когда был 1941 год, так его сослали. А потом когда он приехал, так эстонцы стали все навещать его, так КГБ наше, не понравилось им. И они его сослали обратно, куда-то в Россию, и там он умер. А его внук до сих пор здесь, Петс, выступает и он в Госдуме. Очень на него похож, на дедушку. Интеллигентный человек был Петс. С высшим образованием, юрист был, умница такой. Да. Ну, что делать, жизнь меняет свои коррективы, и не все бывает так гладко, как хочешь. Такие дела.



Вы говорили не было антисемитизма. Ни на каком уровне, ни на бытовом, ни на государственном?

Нет. Нет. На работу брали всех, несмотря еврей ты или не еврей. Бизнесом занимались евреи – пожалуйста. И вот дядя Соломон, он был коммивояжер, он ездил за границу, знаете. Там вот бижутерия из Чехословакии была, чудесная бижутерия, ах, какая прекрасная. У мамы были такие броши, что это просто загляденье одно.


1 кассета, 2 сторона
Я вот не помню, насколько недвижимость, потому что лично у нас никакой недвижимости не было. Папина, как говорится, недвижимость была его скрипка и его руки. Вот.

Квартира у вас была арендованная?

Да. У нас была у хозяина.



Может быть, это вас спасло.

Да, хозяин у нас был очень хороший. Пеньковский. И тоже трагически у него сын погиб и дочка, дочка и сын. Сын был известный яхтсмен, и выиграл соревнование, в Финляндии были на яхтах. И он простудился, и получил воспаление легких, и умер. Красавец-мужчина, высокий, 2 метра высоты. Красавец! И дочка у них, слушайте, вот судьба, дочка у них тоже получила чахотку, очевидно, у нее жених был, они должны были пожениться в Германии, и очевидно он тоже заразился от нее, и оба умерли. Да. И вот когда советская власть пришла сюда, мы отдыхали как раз в Альгвиду, была такая дачная местность. И вот туда как раз около железной дороги была, как раз эшелон, и моряки. На эти часы не смотрите, они неправильные. Они стоят. Вы знаете, они приехали, «Яблочко» танцевали, и все. В общем, моя мама была покорена, говорила: ой, хоть бы там был хоть один еврей. И командир. Стали говорить, кто вы и откуда вы. Короче говоря, все секреты он маме не рассказывал, но дал понять, что скоро будут базы в их руках все. Мама еще говорит: чего вы раньше не приехали? А потом она говорила: о, хорошо, что раньше не приехали. Конечно, я вам скажу честно, что в России больше антисемитизма, чем здесь. И даже сейчас тоже.



Сейчас в особенности, мне кажется.

Да, потому что как видно, все эти дела…



Блюма Яковлевна, вы в какой-то детской сионистской организации были?

Никогда, ни в жизнь. Нет. Единственное, что я была – в пионерах, когда русские приехали сюда, меня взяли в пионеры. И тоже это кончилось тем, что мы уехали, и с меня ни пионер, ни комсомол, ничего. И лучше, что ни в какой партии я не была.



Родители в синагогу ходили?

Да, да. Мама особенно ходила, а папа был занят всегда, ведь вечером были все эти трапезы. И собирались, мужчины были внизу, а женщины наверху. И мама ходила. Мама, конечно, была религиозная. Она свинины не ела, никогда у нас дома свинины не было. Телятина, говядина.



Кошерное?

Кошерное, да. А папа наедался в ресторанах свинины, говорит: закажу себе карбонад свиной, отбивную с картошкой, говорит, рюмочку 50 г. Знаете, все художники и артисты, я вам честно скажу, любят хорошую жизнь. Вот. А папа знал только зарабатывать деньги. Приносил деньги домой, а мама уже сама распоряжалась, как оно что и что нужно.



И дети тоже были целиком на маме?

Да, на маме. Да. Папа особенно воспитанием не занимался. Но у нас было дома строго очень. Нас никогда не били, не ругали. И только стоило посмотреть папе в глаза, уже поняли, чем это пахнет. Я любила всегда знаете что, во время еды болтать ногами. Так меня сажали в угол. Вот будешь стоять, пока мы не поедим, а ты будешь последняя. И боже упаси, чтобы не почтить родителей, или огрызнуться, или непослушание. Такого вообще не было. Это исключено было, это нельзя было вообще. Ну, вот, так что строгость была дома очень. Когда вот сказали, что ты должна быть дома вот в это время, и если ты на минуту опоздаешь, все, в следующий раз, ты уже знаешь, чем это пахнет – никуда не выпустят. Да. И потом папа, мама должна была знать, с кем я дружу, куда я хожу, вот, кто мои подруги. Все должны были знать дома.



В выборе подруг вас не ограничивали, то есть, это не обязательно должны были быть еврейские девочки?

Нет, нет.



К этому дома относились спокойно?

Это исключено. У меня были школьные подружки, и мы ходили на площади Победы, вот Томпиа, знаете? Идет наверх вот гора такая. Так мы ездили финскими санками туда, и спускались вниз. Да, потому что машин-то не было. Вообще не было ведь машин, автобусов не было. Народу-то было мало в эстонское время. А уже когда советские войска нахлынули сюда, и бабки, и детки – вот тогда уже было все. Тогда уже народу стало много, и все. Ну, что ж, мы ни в чем не были замешаны, и нам нечего было бояться. Папа работал честно, порядочно. Никого не грабили, и никого не обманывали. Нам было все равно. Потому что нас не обижали и раньше, и при советской власти не обижали. Папа занимал хорошее место очень, политикой не занимался.



Блюма Яковлевна, когда была война в Польше, помните, в 1939 году. Как-то это отразилось на вашей жизни, здесь же были польские беженцы. Вы знали тогда, что Гитлер уничтожает евреев?

Вы знаете, я не знаю. Может быть, родители и знали, но нас, детей, в политику не посвящали.



А когда начали здесь создавать военные советские базы, вот вы рассказывали, как мама познакомилась.

Да, они плясали «Яблочко», и маме так это понравилось. Да, но она ведь не знала суть дела, досконально.



А в 1940 году знали, наверное, только то, что вот эти лозунги «Мир, равенство, братство»?

Да, но это только на словах, да.



А в 1940, когда уже Эстония стала советской, как-то дома у вас это комментировали? Я понимаю, что вы тогда еще не понимали.

Во всяком случае, когда папа с мамой разговаривали, мы сидели у себя в комнате. Никакой политики, ничего. Даже когда гости были, день рождения или что, в 9 часов – все, поклонились и ушли в свою комнату, чтобы не слушать, что старшие говорят. Это был закон. Никаких таких разговоров при нас не говорили, и мы поэтому не знали ничего.



А у бабушки, когда началась национализация, ей оставили ресторан? У нее дом свой был?

Нет. Дом не был свой, только помещение ресторана. Бабушка уже тогда давно не работала. Бабушка была уже старая, ей уже было за 50, и руки тоже были уже, знаете, подагра, как у меня. Такие стали страшные, а какие были ручки у меня! Я работала на железной дороге, на машинке печатала. И мне моя подруга Рая говорит: Блюма, какие у тебя были ручки, Боже мой, всегда маникюр, чистенькие такие, пальчики… Да, но что делать… Мой муж всегда говорил: ты иногда в паспорт смотри. Да.



Подагра – это тяжело, но не худшее из того, что бывает…

Да. Если бы хоть у меня так ноги не болели, так страшно болят суставы. И мне надо было идти на операцию, но я не пошла. Потому что, знаете, мне врач сам сказал, вы знаете, я, конечно, как врач, не могу вам отсоветовать, но вы сами должны знать, что бывают случаи, когда ставят новый протез, и протез не усваивается. А что вы будете делать? Вы одна, кто будет за вами ухаживать? Будете на коляске передвигаться из комнаты в комнату. А так я хожу и на базар, я стираю, я убираю. Я сама даже окна мою. Я из еврейской общины, они всегда удивляются – почему вы не вызываете людей? Я говорю: пока я сама могу, вот витрину всю вымыла, стекла, все. Все я сама, и стираю, хотя мне это и не надо. У меня есть подруга, которой я оставила эту квартиру, когда я умру, у меня же ни родственников, никого нет. Я осталась совсем одна, у меня очень рано умерли все. Папе было 63 года, 4 инфаркта. Дядя Миша в 52 года умер, уж не говоря о бабушке, и тетя Марта, они умерли уже давно. У тети Марты был сын, вот этот Гера, Герочка, единственный сын. И вы знаете, как он трагически погиб. В Эстонском корпусе он воевал, и вы знаете, они заняли какой-то населенный пункт на Саремаа, и там он вообще на еврея не был похож, типичный немец, и фамилия Фридлендер. Герман. И как-то его волной с танка сбросило в сторону немцев, и его взяли в плен. Он говорил в совершенстве по-немецки, и все. И вот они решили, что он немец. А потом, когда было наступление, он остался там, как-то укрылся, и эстонцы сказали: ты, мол, шпион. Как это еврея они оставили в живых? Он говорит, да я не знаю. Я с ними по-немецки говорил, и я не знаю почему. И вот, его послали на линию фронта, на первую линию. И там он погиб. Вот так. Да, единственный сын тети Марты, она была так удручена, и ей было страшно обидно, что так вот. Да.



Спасся от одной вероятной гибели…

Да. Жалко, конечно. Высокий, красивый парень был, и нос был такой, не еврейский, знаете, типичный немец. Да, но что делать… От судьбы не уйдешь. И вот так вся наша семеечка ушла. Сестре было 59 лет, тоже вот умерла от рака. Да. Врачи наши хорошие… Маме было 59 лет. Да, и я осталась одна, без никого. Хорошо, что у меня есть много хороших друзей, вот эта подруга моя Хельке с Томасом. Они то картошку мне из деревни, яички свеженькие из-под курицы, и всем, чем могут, помогают мне. И еврейская община, спасибо ей тоже огромное. Они мне тоже пакеты каждую неделю, что-нибудь подкинут – или куриные ножки, или фарш, что-нибудь. Я им от души очень благодарна. Они всех еврейских бабушек, которые остались, тут еще есть одна, знаете, Мария…



Соркина?

Соркина, да. Ей 102 года.



Уже 104!

104 уже? Господи!



Она 1901 года, марта 1901, вот ей уже 105. Да, я в прошлом году брала у нее интервью, ей было 104.

А вы сами живете где?



В Киеве.

В Киеве? У меня туда уехала подруга, и там умерла. Светлана, тоже от рака умерла. Мы откуда познакомились, я жила ведь раньше, когда я замужем была, на Нарва манте, и вот там она жила тоже. Валуйская фамилия ее. И она интересная женщина была, еврейка, и она уехала. И зря она уехала, потом она жалела. Думала, что там ее счастье ожидает, но не тут-то было. Вот такие, миленькая, дела. А как у вас жизнь? У вас ведь новый президент?

………..

Ельцина все называли пьяницей, и благодаря этому пьянице мы получили свободу. И вот его хотели убить тут, вы не знаете? Его на самолете хотели отправить, и узнали, что его хотят сделать… Нападение на него, и его отправили через Ленинград на машине. Он же подписал не в трезвом виде, что он был пьяный, когда подписывал этот пакт.



Ну, и слава Б-гу, что подписал.

Да. Скажу честно, что, конечно, кто-то выиграл, а кто-то проиграл. Мы, пенсионеры, конечно, проиграли, наша жизнь уже, как говорится, закончена, нам все равно. Но я вам скажу, что сколько есть – столько есть, пенсия моя 2800 крон, вот благодаря тому, что я была в России.



И вы приравнены к репрессированным?

Да, да. 2814 крон.



Трудно судить, когда не знаешь, какие расходы, абсолютная цифра ничего не говорит.

Да. Вот квартира мне обходится каждый месяц, ну, это когда отопление зимнее, 1160, ну, это вода, канализация, уборки, всякие вот эти услуги. Вот. Ну, за электричество тут, за телевизор, у нас кабельное телевидение, это тоже я плачу, в общем, 2000. А что остается – 814. А лекарства? А смотрите, какой арсенал у нас в кухне лекарств, которые я каждый день принимаю. А это спросите у нашего правительства, как жить.



И никаких дотаций для малоимущих?

Еврейская община только вот иногда…



А государственных нет?

Нет. Только вот благодаря тому, что я в России была как репатриированная, так у меня есть карточка, и я эти рецепты отдаю туда Ларисе, в еврейскую общину. И они тоже уже дают с гулькин нос, что они дают. Я имею право на 1000 крон в год, 1000 крон, а сколько у меня уходит? 350 крон стоит одна Омега, это немножко больше, чем на месяц. Это 100 капсул, это чистый жир рыбий, лососинный жир в капсулах. Потом для суставов 350 крон стоит 100 капсул, и 3 раза в день я должна брать одну таблетку, 3 раза в день. А 120 стоит кларитин, который стоит 120 крон, и там 30 штук, от аллергии. Потому что у меня страшная аллергия, от чего, я не знаю. Иначе я ночью просыпаюсь. Я на себя в зеркало смотреть не хочу, мне противно смотреть.



Все мы, к сожалению, не молодеем.

В том-то и дело, это меня утешает только. Единственное это меня утешает. Так что лекарства очень дорогие. Вот такие дела, я не знаю, навряд ли будет что-то лучшее, потому что каждый смотрит, чтобы был свой карман полный, а на других наплевать. Ну, Б-г с ними.



Когда началась депортация, никто из вашей семьи не пострадал?

Пострадали. Да. Пострадали. Тут осталась папина двоюродная сестра со своей семьей, я не знаю, их в Клоога или…



Депортация советская, 14 июня 1941 года.

А, эта. Нет, это нас не коснулось. У мужа мать была сослана в Сибирь. В Красноярск. Так что в нашей семье никого не было. Мы не были богатыми, что с нас брать. Собственности не было. Магазинов не было, ресторанов не было. А бабушка, так она уже даже до советской власти, уже в эстонское время, закончила все, потому что была нездорова.



Если не трудно… А Михаил был старше вашего отца, младше?

Он младше был. Да.



Чем он занимался?

Скрипач.



А семья у него была?

Нет. У него была одна дама, с которой он жил 13 лет. Она владела 15 языками, она была переводчицей где-то в посольстве. И вот когда Гитлер призвал своих сыночков… А у нее был сын от первого брака, Отти. Фашист. И вот она только из-за этого, а дядя так переживал. Сказал бы одно слово: Ильзе, останься, и она бы его отправила одного и осталась бы. Она так его любила, 13 лет, интересная женщина была. Очень интересная, интеллигентная.



Дядя не захотел?

Вы знаете, из-за бабушки, честно говоря. Она была только за еврейку, чтобы он женился на еврейке. И так он не нашел никого, таскался с одной, как говорится, и с другой, и кончил так. Что ничего хорошего из этого не получилось. Не создалась семья. И Отти приезжал сюда, когда мы уезжали, вы знаете, когда мы приехали обратно, говорила хозяйка квартиры, где дядя жил перед тем, как он уехал в Россию, сказала, что к вам приходил, вас искал немецкий эсэсовский офицер. Это был Отти, он хотел его убить. Он бы его убил, если бы дядя остался. Это точно. Да.



А у родителей была традиционная еврейская свадьба?

А как же! Хупе, да.



Иначе не бывало?

Иначе не бывало. Да. Хупа была. Да. У нас были карточки тоже, но все это осталось во время войны тут. Мы уехали. И нас же обокрали на вокзале. Все вещи, которые были с собой. Всем были сделаны отдельные чемоданы. Вот детям один чемодан, сестре один чемодан, ее вещи все, мамины отдельно, и папины, туда положили все новые вещи, и рубашки, и белье нижнее. Вот за 25 лет, у них серебряная свадьба была уже тогда, и тогда все вот эти подарки были серебряные, сахарницы, и ложки, и вилки. Все, короче говоря. Украли этот чемодан на вокзале. И папины фотографии были там. И благодаря этим фотографиям мы узнали, кто это был. Который украл. Это были там Златкины одни. Он работал потом в КГБ, и мы не стали с ними связываться. И выяснять. Но жена Златкина, она показала нам фотографии папины. Дура такая, показала маме фотографии: вы знаете, у меня есть фотографии вашего мужа! Я не знаю, откуда Иван их достал, но есть его фотографии. И вот мама так и подумала, что это они. Они там и жили, припеваючи. А он потом работал в КГБ, и мама не захотела начинать ничего. Пусть подавятся! И Б-г наказал их, этот Ваня потом попал под поезд, и ему отрезало ногу. Нельзя радоваться, но нехорошо брать чужое. Не надо, это счастья не принесет. Мы остались, слава Б-гу, живы, и больше ничего не надо.



А о вашем дяде Соломоне. У него была семья?

Да, была.



А год рождения его вы не знаете? Он старше, младше мамы был?

Понятия не имею.



А у дяди Соломона…

Была жена. Да. Ида, и сын был Миша. Сын Миша. А Миша тоже умер недавно, в каком году он умер? Сестра умерла в 1982, и он умер тоже в 1982, месяц, по-моему, разницы.



Они благополучно пережили Холокост?

Да. Никто в Холокосте не был. Дядя умер во время войны, умер. В общем, там было что-то такое, что дядя на фронте не воевал, потому что у него было зрение плохое, он носил очки. И один польский еврей принес к нему пакет, и сказал: Соломон, можно оставить у тебя пакет? А дядя, дурак, не смыслил, и говорит, ну, оставь, конечно. А потом пошел и заявил, и арестовали дядю. Оказывается, это были краденые вещи. И должен был ответить вот этот польский еврей, его хотели засадить, но он выкрутился. И в общем, дядю послали потом в штрафную, и там он умер. Так что наша семья вся, как говорится, слава Б-гу, что мы не были ни в чем замешаны. Дядя тоже, но вот так попался. Да. Жена приехала, она эвакуировалась со своей родней. Эти были… Я уже не помню ничего, слушайте.



Да это не так и важно.

У нее, у тети Иды, был брат, и они уехали в Узбекистан, и тетя поступила там на ткацкую фабрику, и была стахановкой еще. Да. Тетя Ида. А Миша был в эстонском корпусе, воевал. Он был музыкантом. Да. И вот он приехал, и первый, который приехал и прислал нам весточку. Тетя Люба, говорит, твоя квартира… А он приехал первый, эстонский корпус же вернулся перед тем, как мы из Ярославля приехали. Они освобождали Таллинн. Так вот, тетя Люба, говорит, я был в вашей квартире, и ваша квартира цела. Вот. Цела. Приехали, и нас…



Цела, но не для вас.

Да. Юде, евреи, говорит, что вы здесь ищете? Да. Это уже после фашистов осталось, знаете. Ведь многие эстонцы были…



А это был русский дворник?

Эстонец. Эстонец, да. А потом они достали справку, якобы что у них сын в Красной армии, что их нельзя выселить. А оказывается, он был в немецкой армии, там наверху жила тоже фашистка одна, Кирстику. И она дала, она была судьей, и дала справку фальшивую им. А потом мы получили хорошую квартиру. И выменяли потом.



Это уже после коммуналки?

Да, после коммуналки. Мы выменяли очень хорошую, мы жили на Кунгари там, напротив телевизионной вышки. Там я и замуж вышла. Мама там умерла у нас. Так все связано одно с другим.



Вы говорили, вы в эвакуации поступили в медицинское училище.

Да.


Это уже в Ярославле?

В Ярославле, да.



Сколько классов вы до этого кончили? Вы уже тогда по-русски хорошо разговаривали?

Да, тогда уже хорошо. Я тогда 7летку кончила, там же только 7летка была. 3 года мы прожили в Чувашии, и потом уже уехали в Ярославль. Я там окончила, да, эти курсы я окончила. И потом приехала сюда, и поступила в военно-морской флот. Был в морском флоте, был госпиталь военно-морского флота. В Кадриорге. А потом я вышла замуж, и мой муж очень ревнивый был, Ватис, и сказал – нечего тут с морячками.



А как вы познакомились с вашим мужем?

В доме офицеров.



Местный?

Приезжий. Из Одессы приехали. Он был одессит самый настоящий, причем, жулик. Вы знаете, когда я с ним познакомилась, так мама сказала – а, вы из Одессы, одесские жулики известные! Ну, мама же знала, она же в России жила. Он говорит – нет, я одессит, но не жулик. Вот это бабушка моя.



Бабушка папина?

Папина мать. Да. У меня бабушки другой нету даже фотографии. Это моя сестра. Моя сестра работала всю жизнь маникюршей. У нее были все такие клиенты, такие знатные дамы. Уже свой, выбранный, как говорится… Это папа мой.



У вашей сестры, мне кажется, совершенно арийская внешность.

Арийская?



Да, на фотографии.

Это папа. А это я и сестра. Сестра на 5 лет меня старше была. А это я в школе, видите, вот тут. Это наш класс. Вот это тоже моя бабушка, папина мать.



Но тут она совсем юная, а тут уже постарше.

Да. Вот это у них, когда она уже работала в ресторане. Это моя сестра с нянечкой, вот эта которая Женя, она всегда говорила по-немецки с нами. Это мы в Пярну, когда мы были маленькими детьми, мы отдыхали в Пярну. Потому что папа там работал, в оркестре играл летом. Так мы были тоже там.



Это вы с гувернанткой?

Это с мамой, да. Мама очень плохо у нас выходила. Это бабушка в цыганском костюме. А это моя мама, я всегда когда на кладбище не могу пойти, так я зажигаю свечку тут, и мамочку вспоминаю. И цветочки. Да, ушли все… Я вам хочу показать. А вас как зовут?



Элла.

Эллочка, вот это я. Похожа?



Похожа.

Да, когда-то и мы были… Вот это мой первый муж, одессит. Вы знаете, он на Мишку-аристократа, вот фильм был. Видели когда-нибудь, вот он на артиста этого похож.



А вы просто красавица.

Ну, прямо. А это в Крыму, я и Крым объездила весь, и весь Советский Союз, все курорты. Мы с мужем были железнодорожники. И мы ездили везде. Вот у меня волосы были роскошные. А теперь я и стригусь сама, вот я и вчера подстриглась. Вот я, вот мой муж.



Это второй муж?

Второй, да. Да. Везде улыбаюсь, зубы красивые. А теперь ни одного зуба нет во рту, все вывалились. А что делать? Волосы у меня были роскошные. Вот это мы на Кару жили, там внизу магазин был. Помните, Комтранс? Вы не помните этого, внизу на Кару, на Туукри Пик? Да. Внизу был магазин. А это моя сестра и мама, напротив театра «Эстония» скверик такой был. Да, вот там вот все. И все мы маленькие были ростом. Это дядя Миша, да. И вот не женился.



Наверное, слишком красивый был, много было претенденток?

Наверное. Это я и сестра, а это на свадьбе с мужем у подружки. Это папа, вот у него брови черные были. И посмотрит вот так, знаете – аж мурашки по телу! Строгий был! Это сестра моя. Вот хочу вам показать, это мы с мужем, день рождения был, это мы за столом. А я хочу вам показать из Америки. Родственники, американцы. Это в Закарпатье я была, Джермук. Нет, не Джермук, там Нафтуся.



Трускавец?

Вот-вот, в Трускавце я пила вот эту знаменитую воду. Да. А это Сочи, 1955 год. Да. Это моя мама, вот бабушка, папина мать, и мамина мать не дружили. Они были как на ножах. Почему – не знаю. И эту карточку отрезали, там мама со своей матерью, и эта карточка была кому-то не в угод. Это наша семейная фотография. А тут папа. Я сейчас посмотрю. А, американцы. Вот это мамина сестра, тетя Фанни с мужем, и это ее дети. И одна из этих детей, не знаю, чья дочка, вышла замуж за американца. Смотрите, какая пара! Высокие, длинные такие. Это нам прислали, видите, уже по-еврейски написано.



Это уже после войны?

Уже после войны нам прислала тетя Феня, она так обрадовалась, что мы живы остались. И стали посылки нам посылать. Они фактически нас одели с головы до ног. Мы приехали же, знаете, мама оставила каждому по платью и по паре туфель, чтобы хоть не стыдно было приехать. 2 кассета, 1 сторона


следующая страница >>