Интервью Москва Россия Дата интервью: январь 2005 - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Интервью Киев Украина Дата интервью: июль 2004 Интервьюер: Элла Левицкая... 2 724.88kb.
Интервью Таллинн Эстония Дата интервью: март 2006 Интервьюер: Элла... 2 381.1kb.
Интервью Вопросы для интервью должны быть 1 27.86kb.
Интервью Госминистр Грузии по вопросам интеграции в европейские структуры... 1 87.52kb.
Интервью с генеральным директором ргб в. В. Федоровым «дом пашкова... 1 16.54kb.
Рассказал о Путине 03 апреля, 16: 55 1 37.05kb.
Интервью с работниками предприятия. История создания и характеристика... 1 222.81kb.
Интервью Ильяса Ахмадова 1 65.29kb.
Интервью с коммерческим директором группы 1 36.96kb.
Лав-метал финны Хим впервые ударили по Австралии, находясь в туре... 1 85.53kb.
Сборник статей и интервью является продолжением серии «Конкретный pr» 5 1063.18kb.
Владимир Семенович Высоцкий Леонид Мончинский Владимир Высоцкий,... 17 6267.75kb.
- 4 1234.94kb.
Интервью Москва Россия Дата интервью: январь 2005 - страница №1/3




Лев Гальпер. Интервью

Лев Гальпер

Интервью

Москва


Россия

Дата интервью: январь 2005

Интервьюер: Элла Левицкая
1 кассета, 1 сторона
Сегодня 26 декабря 2005 года, город Москва, Россия. Я, Элла Левицкая, провожу интервью со Львом Зиновьевичем Гальпером.
Начало Отечественной войны застало меня в Москве.

Сколько вам лет было? В каком году вы родились?

Это был 4-й курс Харьковского текстильного института. Мы были в Москве на практике на фабрике. Я ходил на площадь, слушал по радио выступление Молотова. У нас практика заканчивалась как раз 30-го июня. Возник вопрос о том, как мы должны поступить – мы все же студенты, нам нужно было возвращаться в Харьков. Как раз начинались летние каникулы, надо было ехать домой. Дом наш был Украина, а это Москва. Так как практика была закончена, и отчеты мы сдали по этой практике, нам было важно как-то уехать оттуда. Мы кинулись на вокзал, а на вокзале очереди, уже неделя войны прошла. Так или иначе, билеты мы купили. Купили мы билеты дальше, чем в Харьков, потому что до Харькова билетов не было ни у кого, а мы билеты на руках покупали, понимаете? Так или иначе, я добрался до своей родины. Украина, Харьковская область, город Волчанск. Это город, где я родился, где я учился до поступления в институт. Я вернулся в Волчанск, а война-то идет, а не пойму, что мне делать с моими военными обязанностями: кто-то меня должен призывать, или я должен сам идти? Я позвонил в Харьков, в институт, но там уже института не было. Там был госпиталь какой-то военный в нашем институтском здании.



Институт эвакуировался куда-то?

Нет, еще, неделя-полторы прошли. Я позвонил еще, и мне сказали, что с какого-то, не помню, числа, начинается учеба. Я понял, что мне нужно ехать в Харьков. От Волчанска до Харькова по железной дороге, через Белгород, а если прямо – 70 километров на автомашине на попутной. Тогда легковых никаких, конечно, не было. Я поехал в Харьков. Когда я приехал в общежитие, оказалось, что и сам институт уже находится в этом общежитии, то есть администрация института. Еще не все съехались, разговаривать было не с кем. Я сидел на диване и высматривал, с кем бы можно было поговорить. Тут проходит начальник военно-учетного стола: «А ты чего здесь сидишь?». Я говорю: «А что мне делать? Вот, вы мне и скажите». Он говорит: «Все почти твои сокурсники пошли добровольно». Был конец 4-го курса, то есть я уже считался студентом 5-го курса.



А всего 5 курсов?

5. Я говорю: «А куда мне идти?». Она говорит: «Иди в клуб Харьковского государственного университета. Там тебе все скажут». Я и пошел. Мне там говорят: «Если на здоровье жалуешься, иди, там медкомиссия работает. Если не жалуешься на здоровье, тогда-то с вещами…». Понятно, как я должен был поступить. Так я, собственно, и поступил. Когда я пришел с вещами, были еще 2 или 3 человека из нашего института. Потом я встретил товарища из строительного института. Нас построили и повели в сторону вокзала. Там мы прождали часов 12-14. Потом нас погрузили на поезд, и мы поехали в город Мариуполь. В Мариуполе я оказался в 49 запасном стрелковом полку Харьковского военного округа. Нас разместили в каком-то, вроде, доме отдыха и объявили, что мы попали в батальон особого формирования этого 49 запасного стрелкового полка. Батальон особого формирования – это значит, все солдаты – это те, которые или закончили десятилетку, или студенты учебных заведений. 1200 человек. Дали нам командиров. Командир батальона был капитан, по-моему, его помощник был тоже капитан. Пшеничный была его фамилия. А командирами взводов были младшие командиры, сержанты. Старшина был украинцем, а остальные во взводах были азербайджанцы, все как один. И в Мариуполе началась наша боевая жизнь. Утром нас поднимали и, не разрешали, извините, в уборную. Надо было побегать сначала 15 минут. Потом все остальные процедуры, которые полагались по уставу. Потом нас кормили. Кормили хорошо, нормально. Потом начиналась боевая подготовка, строевая подготовка… В общем, все по программам, я так догадываюсь, для школ сержантского состава. Причем азербайджанцы по-русски плохо понимали. Военную службу они знали, но только то, чему их обучили. Например, зарядки, как таковой, они не знали, какие движения надо делать. Они заставляли нас 20 минут бегать. Мы бегали. Кончилось это тем, что возникла какая-то конфликтная ситуация между нами и нашим командиром взвода. Он нас ненавидел, мы его «любили» точно так же. Но у него возможностей было больше, нам попадало, конечно. Он наказывал нас. Например, заставлял больше бегать, давал серьезные физические нагрузки. И это продолжалось до 1 октября 1941 года, пока мы были в Мариуполе в батальоне особого формирования. И вдруг команда: «Все, шагом марш!». И мы пошли. Нас отвели, примерно, километров за 100 от Мариуполя. Мы шли два дня, может, чуть больше. Там оказались лопаты и другие землеройные инструменты, и нам сказали, что надо рыть окопы. Немцы подходили к Мариуполю, и нас заставили рыть окопы. У меня там были друзья, 2 или 3 человека из Харьковского строительного института. Я их встретил в колонне, когда мы шли на вокзал в Харькове. Были мы знакомы и раньше: они приходили к нашим девчонкам в институт. Один из них был мой товарищ, с которым я проделал всю дорогу, если можно так выразиться. И мы с ним там первый раз поругались. Поругались потому, что мы должны были сварить себе какую-то еду на костре. Нам дали концентраты. Мы поставили котелок на огонь. И получилось так, что этот котелок опрокинулся, потому что перегорела перекладинка. Мы остались голодными, потому что мы поругались с этим Женькой. Правда, потом мы быстро помирились, но… Примерно неделю мы рыли окопы, и потом вдруг команда: «Шагом марш, в лагерь!». То есть, не в лагерь, а к месту нашего постоянного проживания, в дом отдыха, в котором мы были расквартированы в Мариуполе. Мы вернулись в Мариуполь и нам сообщили, что завтра утром мы уходим. Нужно приготовиться: разобрать палатки тем, кто жил в палатках. Нас построили, и мы пошли. Шли мы примерно, дней 6, причем, не на фронт, а в сторону Донбасса, на север. В Донбассе мы остановились. Нас разместили по школам. Это был, по-моему, город Серго. Мы там прожили неделю. Мы там ничего не делали, просто жили. А потом нас вдруг построили, батальон, 1200 человек, представляете? По два человека в шеренгу построили. «Кто имеет жалобы на здоровье – 2 шага вперед». Приказали сомкнуть ряды, а их повели куда-то в другое место. А мы ломали себе голову: что это значит? Нам это было все трудно понять. Некоторые говорили: «Их, наверно, отправят домой». Кончилось дело тем, что те, кто жаловался на здоровье, мы видели, как их на второй или на третий день повели с винтовками на фронт, сделали маршевую роту и повели на фронт. А тех, кто не жаловался на здоровье, повели почему-то на восток. Мы шли на восток, дошли до станции Лихая. На Лихой нас посадили в эшелон и повезли до Волгограда. В Волгограде нас перегрузили на какой-то пароходик. Этот пароходик пошел вверх по Волге. Привезли нас в Саратов. В Саратове нас выгрузили, причем не на правый берег, а на левый. Туда, где Энгельс, город такой. Оттуда мы пошли пешком. Прошли километров 20 и оказались в республике немцев Поволжья. И оказалось, что формируется в этой республике немцев Поволжья, мы уже были зачислены в штат 15-й воздушно-десантной бригады, 4-й парашютно-десантный батальон, мы там все и оказались.

А до этого даже не учились обращаться с парашютом?

Я вам все расскажу. Я боюсь, чтобы не было затянуто.



Вы тогда еще не получили ничего, ни вооружения, ни обмундирования?

Я вам рассказываю. Ничего не получили. Зачем? Ведь это еще была мирная Россия. Это была примерно середина июля. Нас разделили на взводы. Тот командир взвода, тот командир отделения… И потом началась вот эта подготовка всякая. Немножко боевой подготовки, немножко того, немножко того… Жили мы в домах, где жили семьи немцев, которых оттуда всех эвакуировали. Всех вывезли до того, как мы туда пришли. А нам отдали их дома. Мы там размещались повзводно. Время шло, а мы все готовились. Потом началась парашютно-десантная подготовка. А у нас был один парашют на всю бригаду. Нам показали, как он складывается. И сделали еще такое упражнение: бревно длиной метров 5 устанавливали на столбах. Один конец на высоте 1 метр, а тот конец - на высоте 5 метров. И сказали, что высота 5 метров – это толчок, который получается при приземлении с парашютом.



На ноги?

На ноги, да. И вот, у нас каждый день тренировки с этим бревном. Забираешься сначала на метр, на второй день – 2 метра, потом – 3. Пока до 5 метров не дойдешь. А время-то идет. Подступает уже зима. Я должен сказать, что среди солдатской массы, если так можно сказать, мы пользовались уважением командиров, потому что ребята, в основном, подобрались тут еврейской национальности. «Заводные» такие ребята были, которые могли спеть… В общем, поступила команда подготовиться. Подготовились. Ну, мы там… Немцы, когда их увозили, оставили все там: скот остался в их колхозах. За счет этого скота сделали заготовки мяса. И нас опять повезли в сторону Энгельса. Там нас посадили в эшелон и повезли на запад, в сторону Москвы. В ночь накануне 1942 года мы прибыли в Москву. Разгрузили нас, и здесь началась другая военная жизнь. Ну, во-первых, мы уже все были обмундированы. Поместили нас в академию Жуковского, это военно-воздушная академия на Ленинградском проспекте, рядом с метро «Аэропорт». Здесь началась у нас уже другая подготовка. Командир бригады у нас бы Мамчур. Он построил нас и сказал: «Хороший десантник – это тот десантник… Ну, хороший летчик – это тот летчик, который налетал, скажем, 200 часов, а хороший десантник – это тот, кто на лыжах находил 300 километров». И каждое утро нас поднимали чуть свет с этими лыжами. Первые 2-3 дня мы ходили так: утром уходим – вечером приходим. Приезжала полевая кухня и кормила нас. А потом мы уходили на неделю. Это сильные морозы, январь месяц. Мы уходим на неделю. Там нас где-то по дороге кормят, 2-3 раза, сколько там полагается, кормили хорошо. И только под конец этой недели мы возвращались в Москву с лыжами. Причем, лыжники у нас были совершенно разные. Я, например, вообще не представлял, что такое лыжи. В моей харьковской институтской жизни был такой эпизод, когда я пришел домой, в общежитие, и мне сказали: «Тебя записали добровольцем на финский фронт, поскольку ты хороший лыжник». Из товарищей моих никто не записался, а меня записали. Пришел я в институт на второй день, смотрю: висит объявление: «Приветствуем таких-то товарищей, комсомольцев, которые записались добровольцами…». В общем, все это кончилось. В Финляндию мы не поехали, а нам поставили хорошие отметки. Сказали: «Поезжайте домой. Приедете на занятия после зимних каникул». Людей с лыжами мы действительно видели очень много здесь, в Москве: очень морозная зима была. После того, как мы возвращались, нас заставляли мыть казарму, чистить оружие, могли сводить нас в кино, показать какую-нибудь самодеятельность. А в 2-3 часа ночи опять подъем по тревоге. На улицу, на мороз. Проверяют, как обулись, как оделись, портянки как намотали, и опять мы на неделю уходили.



Где вы ночевали во время этих лыжных переходов?

В лесу. В том-то и все дело. Понимаете, так нас готовили. Я никогда бы не мог подумать раньше, что я смогу все это вынести. Морозы все-таки были хорошие. Другой раз под 30. В лес какой-то мы заходили. Нам разрешали наломать лап этих еловых, расстелить их. Мы кругом так ложились, в центре костер. Остаются 1-2 человека, которые смотрят за костром, а мы ногами к этому костру ложились. Такая жизнь у нас была.



У вас хоть полушубки были?

У нас были телогрейки. Ватные брюки и телогрейки.



И все?

И шапка-ушанка. И валенки, и лыжи. Я точно говорю, что я никогда в жизни не думал, что я могу это вынести и перенести. Ничего, прекрасно все получилось! Потом вернулись мы в Москву, то есть остановилась вся эта лыжная процедура и нас 5 или 6 апреля повезли прыгать с парашютом. Мы уже знали парашютное хозяйство, умели укладывать парашют. Мы сами принимали участие в укладке парашюта. И вот, 6 апреля первый прыжок с самолета. На Ходынском поле был аэродром. Там ТБ-3, тяжелый бомбардировщик, 3-я модель. Приходим мы на этот аэродром, там шоссе надо было перейти Ленинградское. Первый раз мы прыгали с земли.



Как, с земли?

Он стоит на земле. Мы садимся, занимаем свои места. 6 человек в одно крыло, 6 человек в другое крыло, и по команде «Пошел!» мы прыгаем один за другим. Это было до 6 апреля, когда с земли мы прыгали, за 2-3 дня, а потом 6 апреля нас в настоящий самолет посадили. Я должен вам сказать, что я оказался в саперно-подрывном взводе. Вот есть такой расчет: батальон, 10-я рота, 11 рота, 12 рота. Потом идут взвод связи, саперно-подрывной взвод, потом еще что-то. И вот, в этом саперно-подрывном взводе я оказался. По расписанию «прыжковому», если можно так выразиться, мы прыгали последними. Первой прыгала 10-я рота, потом 11-я рота, потом 12 рота, потом эти мелкие подразделения, в том числе наш саперно-подрывной взвод. Почему я оказался в саперно-подрывном взводе? Я вообще плохо знал эти специальности, я вам не могу сказать. А вот эти все ребята, строители, которые со мной вместе оказались, из Харьковского строительного института, им сказали, что их записали в саперно-подрывной взвод.



А вы при них уже?

Ну, да. И в эти первые прыжки мы поняли всю прелесть этого дела, в кавычках. Там где метро «Аэропорт», там мы садились в этот самолет. А самолет летел к Тушино. И в Тушине происходили прыжки. Площадка приземления была на Тушинском аэродроме. И нам это все видно. Ясная погода хорошая. Там какие-то 5-6 километров. Как эти прыжки проходят, мы видим, до того, как мы сели в самолет, естественно. Такое явление бывает, когда, как мы говорим, парашют «колбасит». То есть купол вытянулся из ранца загрузочного, а раскрыться он не успел. Он как сосиска летит, и все, не держит. И два каких-то товарища так полетели. Они погибли оба. Я тогда еще говорил ребятам, что Бог существует на белом свете, потому что один из погибших был старшина, который был склонен к издевательствам над солдатами, а другой был Мамедов наш комвзвод, который не пускал нас в туалет по утрам. Он уже не наш командир был, потому что мы оказались в саперно-подрывном взводе, а он оказался в стрелковой роте. Я тогда еще говорил, что Бог есть на белом свете, он знает, кого наказывать. Правда, это жестокое наказание такое, ну… После того, как увидишь эту картину, надо самому садиться в самолет, лететь туда и там прыгать. Ну, у меня все кончилось благополучно, слава Богу. Я только шапку потерял, потому что когда мы летели в самолете, я развязал шапку-ушанку и забыл завязать. Когда парашют открылся, там такой рывок получается, и моя шапка куда-то улетела. Когда я приехал в казарму, я попросил новую шапку.



Страшно было в первый раз прыгать?

Понимаете, все подготовительные процедуры приучали к тому, что там времени для страха не было. В самый последний момент у меня перед глазами спина товарища, который прыгает передо мной. И как только эта спина исчезла, то есть он прыгнул, я за ним сразу. Парашюты у нас были такие, БД-41 они назывались, с принудительным раскрытием. Там у нас было кольцо, конечно. Надо было дергать кольцо, повторять просто. А вообще за открытие парашюта отвечала вот эта фала с карабином. Когда команда «Приготовиться!» была, там нам лампочка зажигалась, мы должны были этот карабин зацепить за трубу там, в самолете. Вот и все. Ну, конечно, тут дрессура имела место. Вот, это мой первый прыжок с самолета. Потом продолжалась какая-то учеба в этой казарме в академии Жуковского, а летом, когда чуть-чуть пригрело солнышко, нас вывезли в лагерь. Ну, не вывезли, вышли мы в лагерь пешком. Лагерь быль в Ленинских Горках под Москвой. В этих Горках мы соорудили себе палаточки, земляночки и натянуты наши плащ-палатки. И здесь начались прыжки с парашютом опять, в лагерных условиях. И здесь тоже я сделал 4 прыжка, в этих Горках, причем один раз неудачно. Я попал на пашню и подвернул ногу. В общем, я обязан был по долгу службы убрать свой парашют, положить в мешок, а я этого ничего не мог сделать, потому что у меня нога болела. На площадке приземления люди видели, рассказали все. Прислали ко мне машину, полуторку, помогли собрать парашют и отвезли в лагерь. Все ходят на занятия, а меня держат в этой палатке. Приносят мне три раза в день поесть. Я отдохнул хорошо. Нога перестала болеть. И это у нас было… Я могу перепутать эту дату.



Это не так важно.

В июле месяце вдруг нас построили, сказали все сдать парашютно-десантное имущество и отправили в Москву. В Москве нам сказали, что по приказу верховного главнокомандующего наша 15-я воздушно-десантная бригада вместе с 14-й и 13-й, эти все три бригады, это был, все три бригады, 7-й воздушно-десантный корпус, преобразовываются в 34 гвардейскую воздушно-стрелковую дивизию. Командиром дивизии назначили нашего же командира Губаревича. Естественно, началось переформирование, потому что там структура другая у дивизии, чем у корпуса. В воздушно-десантной бригаде 4 батальона, а в стрелковом полку только три батальона стрелковых. Один батальон расформировывали по другим подразделениям. Я был в саперно-подрывном взводе. Пришел опять этот Боря и говорит: «Ребята, я все устроил. Мы идем с вами в роту связи». И мы попали в эту роту связи 34-й гвардейской стрелковой дивизии. А при ней 46-я гвардейская отдельная рота связи. То есть это не полковая связь, там есть своя связь, которая там обеспечивает связь от командира полка до командира батальона. А это отдельная рота связи при дивизии, которая обеспечивает связь от командира дивизии до командира полка. Я вам все объяснил?



Да.

В этой 46-й гвардейской отдельной роте связи я и оказался. В силу этого, поскольку я не был радистом, я стал телефонистом. Телефонист – это просто. Служба есть служба, не выбираешь себе. Посадили нас в эшелон в Москве и повезли в Астрахань. Оказался я в 28-й армии Сталинградского фронта. Юг Сталинградского фронта, низовья Волги, Астрахань, оказались неприкрытыми. Туда бросили нашу дивизию, 34-ю гвардейскую стрелковую, потому что, нам стало потом известно, что от Роммеля какая-то 16-я армия из Африки, целый полк прибыл сюда и начал движение в сторону Астрахани. Здесь Сталинград, а там Кавказ. Здесь мы заняли оборону, в 14 километрах от Астрахани, от Волги. Один полк вышел к Холхмуте. Холхмута – это 107-й полк. А 103 и 105 остались здесь, около Астрахани. И здесь началась для нас Великая Отечественная война. Первому досталось 107 полку. Ему досталось крепко примерно в 100 километрах от Астрахани. Они первыми встретили эту роммелевскую бригаду. Мы увидели первых раненых, которые через нас из 107 полка шли в медсанбат, в Астрахань. А мы просидели, наверно, месяца два и начали движение вперед. Там, в Сталинграде все это дело заканчивалось благополучно: Сталинградский фронт одержал важную для себя победу. Это севернее нас все. И оказалось возможным нашу дивизию тоже направить вперед на запад.


1 кассета, 2 сторона
Теперь представьте себе, Астрахань, а вот здесь вот – Ростов. И курс наш – на Ростов через Элисту, Калмыкскую республику всю, потом там совхоз «Гигант», потом еще что-то… Направление – на Батайск и на Ростов. Мы тут столкнулись с чем, калмыкская степь, колодцы все оказались отравлены, потому что калмыки, как говорят, подыгрывали как-то немцам, и у нас были неприятности с водой, вернее, без воды. Такое дурацкое состояние, когда воды не хватает, а вокруг озера, озера, солончаки. Там вода соленая, горькая. Но, поскольку очень хочется пить, глотнешь пару глотков – еще хуже становится. Тут боев никаких не было. Мы спокойно продвигались, но не только без воды, было плохо и с едой, потому что тылы наши остались там, где-то в Астрахани, а мы все отходили, отходили, а на машинах подвозить не успевали. Причем там основным видом питания у нас была рыба, волжская свежая рыба. Все это наварено без соли. Почему у них не было соли – не знаю. Несоленая уха такая, жирная, хорошая рыба, а соли там нет. В общем, добрались мы так до Батайска. Я вкусил здесь все радости телефонной службы. Именно здесь, на этом промежутке времени, потому что продвижение было достаточно быстрым, нужно было дать линию, а не успеешь дать эту линию, говорят, что бы собирал эту линию. А это что такое? Это катушки с проводом и с телефонным аппаратом и все это накрутить, открутить.

Ну, и плюс к тому еще и собственное вооружение? А что вам выдавали?

Карабины. Автоматов у нас не было.



Но уже не винтовки Мосина?

Нет, нет, не винтовки. Так мы продвигались до Батайска.



А с кабелем у вас перебоев не было в то время?

Кабель у нас был, потому что тут боев не было. Кабель не перебивали нигде, обрывов не было. Размотать, смотать – это все трудно, все ужасно. Знаете, как говорят, что хуже нет специальности, чем телефонист на фронте, потому что пехота легла, если там обстрел какой-нибудь, их никто не может поднять. А бедному телефонисту: «Давай связь!». Вы представляете, где Батайск? По эту сторону Дона Батайск, а по другую – уже Ростов. А в Батайске засела вся продовольственная помощь, которая направлялась Гитлером Паулюсу. Вот, они до Батайска тут доехали, эти эшелоны, а дальше им уже не удалось. И все они остались в Батайске. Ну, представляете, огромная станция Батайск, узловая, стоят они там эти эшелоны, и масса там всякого продовольствия: консервы, яблоки – все, что хочешь. Поскольку мне нужно было все собрать, смотать, я пришел в Батайск несколько позже, чем остальные. И вот, пришел я в Батайск, подошел к вагону. Там открыты двери, и яблоки на полу в этом вагоне. Ну, думаю, надо ребятам захватить яблок. Плащ-палатку снял, нагрузил яблок немножко и пошел их искать. Нашел я своих. Они там уже набрались других трофеев. Кто-то там уже блины печет, кто-то еще что-то. Я отдал эти яблоки, сел. И вдруг заходит новый командир взвода. Нашего командира ранили где-то, к которому мы привыкли, и который к нам привык, а это нового прислали к нам. Он говорит: «Не разувайся до конца. Сейчас пойдешь в роту связи нашу и получишь там имущество». Захватили где-то и выдали кабель, аппараты. Очень важная вещь: немецкий кабель был на других катушках, они были другого диаметра. Мы мотали руками все, а у немцев были специальные станки за спиной. Туда эти барабаны хорошо помещались. Их было легче нести, было легче разматывать и сматывать телефонный кабель. У нас была двухколесная тележка. Мы нагрузили эту тележку и повезли. Был Ваня Козлов, белорус, нагрузили эту тележку и повезли. А там были рельсы. Я мог пройти через них, а он с двуколкой не может тут пройти, надо ехать в объезд, километра полтора вдоль железной дороги, а там переезд. Я говорю: «Ваня, давай! Смотри только!», а сам пошел. А его все нет и нет. Наконец, он приходит. А командир взводи и говорит: «А станок ты не забыл получить?». Я говорю: «Я все взял» – «А станка нет, я подходил к телеге твоей». Оказывается, этот Ваня Козлов потерял станок. Вот, он на меня напустился: «Ты такой-сякой…» – фронтовая речь. Говорит: «Шагом марш! И без станка не возвращайся». «Ну, - думаю, - пойду в роту, попрошу ребят, там должно быть». Пришел, мне говорят: «Все, что хочешь, – пожалуйста, а станков нет». Ну, что делать? Думаю: «Пойду, вагон этот найду трофейный, где все это имущество было. Ну, пошел, искал, искал, нашел этот вагон. Там кабеля – сколько хочешь, а станков нет. Телефонных аппаратов можно было штук 20 взять немецких. Ну, пойду обратно в свой взвод, доложу, что нет. Пусть стреляют, Господи! Я пришел, – и взвода нет уже! Оказывается, пока я ходил туда-сюда, все поднялись и пошли в Ростов. Ну, думаю, надо и мне в Ростов идти. Я прошел эту станцию, вышел к Дону, увидел Ростов на том берегу. И на нашем берегу лежит цепь солдат. Я их спрашиваю: «Вы кто такие будете?» - «248-я дивизия». Ну, 248-я дивизия, а наша, 34-я, ушла туда. Я говорю: «Пойду искать своих». А мне говорят: «Ты с ума сошел, куда ты пойдешь?». Действительно, когда степь или поле, видно, как идет бой, где кто есть, а в городе по этим улочкам-закоулочкам, где «фрицы», где наши – ничего не поймешь, откуда стреляют.

А в городе бой шел?

В городе бой шел за Ростов, конечно. Там в самом разгаре бой. Мне говорит какой-то лейтенант: «Оставайся, побудешь с нами. Когда город освободят, ты найдешь своих». Я решил, наверно так, потому что там не поймешь, что откуда. У них не гвардейская дивизия, а наша – гвардейская. У меня еще усики такие были, сапоги трофейные, как унты сделанные: сверху мех, а снизу кожаная обувь. Красиво, главное, ни у кого такого нет! Я остался с ними. Просидели мы до вечера. Вечером этот командир говорит: «Нам дали команду: «Вперед!», и ты с нами». Дон замерз, через лед надо идти. Я с ними пошел. Проходили через какой-то Рыбачий остров, чуть-чуть слева. Сказали, что обозы надо оставить здесь, на этом острове. У них 2-3 телеги тоже с трофеями, всего много они из Батайска тащат. Говорит, идите, мы за вами придем. Мы пошли дальше. Перешли Дон, поднялись, там гора крутая. Поднялись мы в Меловскую, район так называется, заняли там какую-то квартиру. Там какая-то хозяйка старая. А поесть-то нечего – все осталось там, на этом острове Рыбачьем.



А вы тогда в каком звании были?

Я был старшина, или старший сержант, наверно. Старший сержант. Мне командир говорит: «Сходи». Я говорю: «Найду, нет вопросов» и спускаемся на Дон. Нашли эти телеги, забрали харчи, принесли сюда. Устроили, конечно пир горой, напились, улеглись спать. А утром просыпаемся, оказывается, этих никого нет, его солдат, он еще спит, и идет стрельба. Непонятно, можно ли выходить из дома. Оказалось, что там, действительно, идет бой недалеко от наших дверей. Я выглянул. Да, тут один раненый солдат сидел у стенки, а в руках у него карабин. А у меня ничего нет. Я не помню, где мое оружие, куда я его дел. Вы знаете, что такое сенцы?



Нет.

Ну, вот капитальная стена, вот тут вот жилая квартира, а за капитальной стеной деревянная пристроечка, а там входная дверь, - это называется сенцы. Не прихожая, а…



Понятно.

Я в сенцы вышел. Там щель для почты. Я в щель посмотрел, вижу: «фриц» стоит, впервые увидел. Там небольшой каменный заборчик, он за этим заборчиком стоит и ждет чего-то, а может, сам боится, - я не понял, что он делал. Я вернулся, взял винтовку, подошел к этой щели. «Фриц» стоит. Я сквозь эту щель прицелился и выстрелил. И он куда-то делся, упал. То ли от того, что услышал выстрел, то ли я его ранил или убил, я не знаю. Я вернулся, отдал этому раненому винтовку. Что дальше делать? Кончилось это дело тем, что бой отошел, вернулись наши. И их дивизия, 248-я, его минометчики вернулись к этому командиру, а мне надо искать своих. Как искать? Пришлось еще подождать сутки с ними, потому что бой все-таки в городе идет. Мне командир говорит: «Ты так не найдешь. Как это, ходить по городу и искать? Найди коменданта, и он тебе скажет, где твоя 34-я». Я пошел к коменданту. Доложил, как полагается, что я потерял свою дивизию и не знаю, где их искать. Он мне говорит: «Вот тебе еще два солдата, зайдешь сюда, за угол, там дом, поднимешься на какой-то этаж. Там стоят письменные столы. Принесешь мне три стола, и я тебе скажу, где твоя дивизия». Делать нечего, пришлось нести столы. Притащили. И тут самое интересное происходит. Около него стоят два каких-то мужика. Не то военные, не то гражданские, непонятно. Комендант говорит: «Вот, кинохроника, поедешь с ними. А вид у тебя гвардейский. Сделаешь, что они говорят, они привезут тебя обратно, тогда я тебе скажу, где твоя дивизия». Оказалось, что я попал в эту кинохронику. Я, впрочем, хотел ее поискать, потому что должна где-то быть лента эта. Они поехали в самое высокое здание в Ростове, это Театр оперетты. И вот, на это здание надо было установить красный флаг. Вылез я на крышу и правдами-неправдами я как-то это знамя установил. Закрепил, спустился и говорю: «Везите меня к коменданту. Мне нужно…». Мне говорят: «Сейчас, только еще в одно место заедем». В Ростове на площади было здание их банка областного. В этом банке немцы поместили биржу труда. Нужно было вывеску биржи сбить перед киноаппаратом. Прикладом сбить и установить тоже красный флаг на балкон. Когда это было сделано, привезли меня опять к коменданту. Комендант сказал, где дивизия. Я пришел в дивизию, доложился. Мне доложили, что командир взвода, который меня послал за станком, погиб в Ростове. Я с чистой совестью, не беглец. С Ростовом было покончено. А потом начался поход на Донбасс, потом к Днепру, на Днепре мы не переправлялись, а нас отвели на отдых. Мы формировались, отдыхали. Потом поступила команда грузиться в эшелон. Я расскажу вам еще один маленький эпизод. Когда нас формировали в Калмыкии, заканчивали, еще на том берегу Дона, лошадей у них не было, так они нам дали верблюдов. У нас было 4 верблюда, когда мы через Волгу переправлялись. В пути верблюдов поубивало, остался один. Этот верблюд нас очень выручал. На нем можно было перевозить сколько угодно груза. К эшелону мы подошли, и верблюда надо было посадить в вагон, а он не хочет, плюется. Я говорю старшине: «Давай, решай. Может, на мясо его?». Он говорит: «Ты что?! Он у меня полроты возит!». И правда, все кабельное хозяйство. За ним тележка шла. Причем, он признавал одного Зайцева, как ездового. Не хочет верблюд. Ну, в общем, мы его еле-еле засунули. Мы открыли обе двери в товарном вагоне, представляете? Веревками толкали, тянули. Погрузили в эшелон и поехали. Высадили нас уже на другом берегу Днепра, забыл, как это место называется, факт тот, что мы там разгрузили эшелон. И пешком вперед по направлению к Румынии, к Тирасполю.

Это какой год был?

Это была вторая половина 1943 года, но еще лето было, где-то август. И мы пошли. Мы заняли оборону, впереди у нас оказался Тирасполь. Стоим в обороне. Произошел такой случай. Я обеспечивал связь от командира дивизии до командира 107 полка. Я назывался ННС – начальник направления связи.



А сколько у вас было подчиненных?

Отделение, 6-7 человек в отделении.



Это и те, кто прокладывает кабель…

И аппарат, и все.



Суточное дежурство у аппарата у вас тоже было?

Тоже, да. И устранение обрывов. И проложить, и убрать эту линию. Вот это наша задача. Мы только-только провели связь в землянку командира полка. Я сижу на телефоне, позваниваю: «Березка, Березка, я Елка», что-то в этом духе, позывные какие-то. А своих помощников я отправил закрепить провод. Он на земле лежит, где-то подкопать, где-то колышек забить. И в это время привели «фрица», взяли в плен. Командир полка и начальник разведки полка допрашивают этого «фрица». У всех разговорники были. Они полистали разговорник, нашли вопрос: «Какая рота?», допустим. «Фриц» отвечает. А вот что он отвечает, они найти сразу не могут. Я сидел минуты три и смотрел. Потом я говорю: «Товарищ майор, можно я вам помогу?» - «А ты, что, знаешь, что ли?». Я говорю: «Знаю немножко». Тут я сделаю маленькое объяснение. Я еще мальчишкой был, в 4 классе. Меня мать заставила ходить к немке. Я у немки целый год позанимался. И этих знаний, которые я получил у этой немки, мне хватило потом на всю оставшуюся жизнь. И вот, я говорю: «Я вам помогу». Ну, допросили этого «фрица». То, что он отвечает, я понимаю легко. «Фрица» этого отвели, а он на меня напустился: «Ты почему… Ты видишь, мы мучаемся, а ты тут сидишь? Знаешь язык и молчишь. Завтра чтобы ты переходил ко мне в полк переводчиком штаба полка». Я говорю: «Ну, это вы добивайтесь». Дело в том, что это полк, а я отношусь к дивизии, потому что рота связи дивизионная, а это полк. Ну, в общем, они добились, меня перевели и сделали переводчиком штаба полка. Это было как раз под Тирасполем. Тирасполь освободили, и у меня никакой работы нет, все. Там – румыны, а я по-румынски не понимаю. И вот, мы пошли по Румынии. По Румынии мы шли уже без войны. Вы, наверно, знаете, король Михай сразу с нами помирился. Моя задача была договариваться с румынскими старостами в каждой деревне, чтобы нам давали перекладных лошадей, чтобы ехать от деревни к деревне. Я потерял квалификацию переводчика и приобрел какие-то знания румынского языка, потому что с помощью разговорника я с ними как-то договаривался. Дошли мы так до Венгрии. Там тоже моих знаний не хватало на венгерский язык, но я был хорошим подспорьем у начальника штаба полка, потому что все у нас были господа офицеры напробывавшиеся всяких вин, а я особенно много не пил. Я всегда был как стеклышко. «Вот, ты будешь дежурить сегодня». Я говорю: «Я не могу каждый день дежурить. Как ночь – я дежурный» - «Ну, ты же видишь, какие они!». В общем, я дежурил. Венгрию мы освободили до половины.



Это уже конец 1944?

Да. В Румынии нам сдались в плен 2 батальона венгерского полка какого-то. Сложили оружие и сказали, что они больше воевать не хотят. А меня назначили начальником пункта сбора военнопленных.



В чем ваши функции состояли?

Организовать охрану, забрать оружие, забрать острые вещи, деньги, что-то еще. Главное – организовать охрану. У меня никакого войска нет. Я один как перст. Мы остановились там, где в плен сдались, я забыл, как называется, а вниз по Дунаю, километрах в 18 город Шолт, дивизия ушла туда. Но телефонная связь у меня с ними была, потому что здесь кое-какие тылы оставались наши и ездовые – украинские дядьки с лошадьми. Я звоню начальнику штаба: «Как мне охрану организовать? Давай солдат каких-нибудь». А я их в школе разместил. Два батальона – это много народа. Они кричат мне, эти мадьяры: «Давай вина и девочек!». В общем, охрану я организовал. Мне повезло, потому что это все было достаточно быстро сделано. Собрал два мешка денег венгерских. Мне звонит начальник штаба: «Завтра к тебе приедет разведрота дивизии, сдашь им этих мадьяр». Деньги я им отдал, мадьяр отдал, оружие отдал, все отдал, ездовых распустил, а сам поехал в Шолт, в свой штаб. И там меня ждала телеграмма или радиограмма для командира: «В Москву, на учебу». Оказалось, что наш генштаб стал готовиться к оккупации немецкой и австрийской территории. И у них не было переводчиков вообще никаких там. То есть, было явно недостаточно. И всех, кто более-менее под это дело подходил, - в Москву. А я, оказалось, подходил, потому что я был в должности переводчика. Мне говорят: «Давай, в штаб дивизии завтра». А в штабе дивизии все свои, потому что, если в полку были 1-2 человека таких, которые здесь начинали, в Москве, весь этот путь, то там их было больше. Я туда поехал в штаб. Там был Женька, мой товарищ. Он работал в штабе дивизии в оперативном отделе писарем главным. Я говорю: «Так и так, Женька. Меня посылают туда-то». Он говорит: «Так это хорошо». Я говорю: «Хорошо» - «А как же ты поедешь без денег? Ты поедешь через Венгрию, через Румынию… Ну, ладно, Россия, а тебе нужно еще и здесь проехать». Я говорю: «Я еще вчера два мешка денег отправил венгерских». Он говорит: «Эти деньги, наверно, у разведчиков». Я пошел туда. Мне говорят: «А мы все уже сдали начфину. Отсортировали, просчитали». Женька пошел по офицерам: у кого какие мадьярские деньги есть или румынские. Насобирали мне немножко. Я должен был ехать с попутной полуторкой в штаб армии, чтобы получить проездные документы и все остальное, что полагалось. Только-только я собрался залезать на кузов машины, подходит шифровальщик и говорит: «Ты в Москву?». Я говорю: «Да» - «Слушай, у меня просьба к тебе: зайдешь по этому адресу и передашь привет Дине». Я говорю: «Хорошо». Поехал. В общем, когда я приехал в Москву, это была середина декабря, были морозы. А на деревьях в Венгрии еще висели фрукты. А я в пилоточке, мне самому кисло. Первым, кто меня увидел, был московский патруль: «Почему нарушаешь приказ?». Я говорю: «Какой приказ?» – «Был приказ перейти на зимнюю форму». Я говорю: «Я сей час готов его выполнить, только где ее взять, эту зимнюю форму?». Они меня отпустили. Я пришел в это училище, вернее, не училище, а институт иностранных языков Красной Армии, ВИИНЯКА. Я пришел туда. Мне говорят: «Три экзамена. Жить будешь, – школу нам отдали на Таганке». Мы там жили. Много нас там собралось народу. И экзамены. Ну, первый экзамен я пошел сдал, получил «пятерку». Поскольку у нас было свободное перемещение по Москве, я часто попадал в комендатуру: то не поприветствовал, тол на зимнюю форму не перешел, то еще, что-то. Мне особенно и ходить не хочется, но и сидеть незачем. Я говорю: «Горите вы с вашими курсами, я поеду обратно на фронт. Я там уважаемый человек». Я второй экзамен сдал на «три», а третий экзамен я сдал на «двойку» - я вообще не пошел его сдавать. Когда не пошел сдавать – это я уже точно знал, что я не хочу учиться, сидеть по этим комендатурам. И вот тут я, оказывается, дал промашку, потому что мне поставили «двойку» за неявку, но поскольку в сумме они у меня насчитали подходящий балл, зачислили, только не на 4-х месячные курсы, а на 6-месячные. Отучился я 6 месяцев, получил звание младшего лейтенанта административной службы. По специальности я – переводчик с немецкого языка. Я пропустил один эпизод. Я пошел по этой записке, которую мне дали, передать привет. Я пошел на эту Садово-Кудрявскую улицу, нашел эту дверь. Обмундирован я был уже как офицер. Открывает дверь мне генерал-лейтенант. У меня пропал дар речи. Я говорю: «Так и так, меня просили передать привет Дине». Он говорит: «Дина, это к тебе» – «От кого привет?». Я говорю: «Капитан Пивоваров» – «Ну, заходи». Затащила меня. Я снял шинель. «Пойдем за стол». Мы сели за стол, налили мне стакан водки. Оказывается, что эта вся верхушка, Пивоваров в том числе, и многие другие – это люди из 7-го воздушно-десантного корпуса, который начинал воевать еще из Молдавии, то есть войну начинали там. А потом их там бомбили, убивали, расстреливали, и так далее. Только часть какая-то уцелела, и они оказались в нашем штабе теперь уже дивизии 34-й гвардейской стрелковой. А муж этой Дины, это был командир этого корпуса тогда еще. А сейчас он начальник воздушно-десантных войск Красной Армии, самый главный начальник десантников. Ну, в общем, посидели мы, поговорили. Он расспросил меня, как там живет Уборевич, командир дивизии. Я ему рассказал, как он погиб. Действительно, дурацкой смертью – его из самолета расстреляли. Он ехал в машине, и какой-то немецкий истребитель стал за ним охотиться, стрелять очередями по этому автомобилю. У него на ногах насчитали 17 ранений. Они мне сказали так: «Ты, значит, служи, учись, а если что надо – приходи. Всегда тебе – любая помощь». Я сказал: «Спасибо» и с ними распрощался. Проходят 6 месяцев учебы. Вешают приказ: «Направить для продолжения службы того – туда, того – туда…».

Это уже после окончания войны?

Война уже закончилась. Это уже июнь был. Меня направили в Сибирский военный округ. Я знал, что в Сибири формируются лагеря военнопленных, эсэсовцев всяких. А тут, в центральной части обыкновенные немцы, солдаты пленные. Я поплакался Яшке в плечо. Яшка – это товарищ, с которым мы жили в одной комнате. Он говорит: «Чего ты тоскуешь? Иди к генералу своему, обещал же он тебе помощь». Ну, я пошел. А его дома нет. Она говорит: «А что такое?». Я ей рассказываю. Она говорит: «Так это мы без него сделаем сейчас». Берет телефон, звонит начальнику института этого, ВИИНЯКА, в инязе такой был, и говорит мне: «Иди», как рыбка золотая: «Ступай себе, старче» - «Все будет в порядке». Я пошел. На второй день смотрю: «Во изменение приказа такого-то направить в распоряжение Московского военного округа». Это уже лучше. Не в Германию, не в Австрию, но - Москва. Я остался в Москве, в лагере военнопленных. Была 1000 человек этих военнопленных. Я там переводчиком. С «фрицами» почти целый год я «кувыркался».


2 кассета, 1 сторона
У меня произошла такая история. Еще я когда был на курсах шестимесячных, нас вдруг построили и говорят: «Есть приглашение на новогоднюю ночь, на новогодний вечер в Московский текстильный институт. Есть желающие?». Я говорю: «Надо пойти, наверно». Яшке говорю: «Давай, пойдем». А он: «Что я там буду делать?» – «Не хочешь – не надо». Я пошел. Пришел туда, снял шинель, сдаю в гардероб. В это время погас свет. Подождали минут 5, свет зажегся. Я номерок за шинель должен получить. И в это время девица какая-то визжит: «Левочка!» и на шею вешается. Оказывается, это наши студенты были, харьковские еще, в этом Московском текстильном институте доучивались. Оказалось, что их тут целая колония, человек, наверно, 12 наших харьковчан. Все меня, конечно, знали. И я, конечно, всех знал. Мы были очень рады этой встрече. Но, главное, что они меня заставили пойти, тут был еще тоже наш студент, со мной вместе учился, был председателем студкома. Я пошел к нему. Оказалось, что он на этой Галке Грудинской, с которой он встречался еще в Харькове, женился. У них родилась девочка. Я их нашел в общежитии. Они мне обрадовались. А Степан этот, если нам всем было лет по 18-20 лет, ему было 35-40, такой, заслуженный. Поэтому он был в профкоме. Но он был правильный товарищ. Он нас гонял за то, что мы плохо учимся. Кончилось дело тем, что они меня начали уговаривать, что, мол, ты будешь последний дурак, если ты не воспользуешься возможностью и не закончишь институт, потому что я-то ушел, 4 курса закончив. Они сказали: «Имей в виду, ты это дело не бросай». 4 курса мы закончили, но 2 предмета у нас оставалось на 5 курсе: «Организация производства» и «Техника безопасности». И «это мы с Галкой тебе отметим, это никому не нужно…». И расписались в моем матрикуле, а матрикул был у матери, я его получил по почте, и я поступил в этот заочный текстильный институт. Я потом окончил заочный текстильный институт. Из армии я демобилизовался. С немцами я проработал год и там я демобилизовался, потому что мне ездить в институт на консультации надо было, поскольку я работал над дипломом. Это было давно в прошлом, 4 года прошло. А командир батальона военнопленных, майор, такой, ивановский грузчик, у него кулаки были – моих надо 4, чтобы его один получился, он кулаком по столу: «Нет! Как я тут без тебя буду с «фрицами» разговаривать?».

А вы единственный переводчик были на весь лагерь, да?

Да. Там лагерь был, человек, наверно, 800. Там много не надо. Там был такой «фриц» Ран, который знал русский язык. Я с его помощью очень легко с ними объяснялся. Они ко мне относились хорошо.



А вы как относились к ним?

А я что? Я вообще гуманный человек.



А на фронте?

На фронте я знаю, что я двум человекам, немцам, точно спас жизнь.



Расскажите, пожалуйста.

Эти оба случая похожи один на другой. Поймали пленного. Его привели сюда, к командиру полка. Я тут как тут сижу, моя должность такая, что я должен быть при нем. И вот, решается вопрос: что с ним делать? Охрану ему ставить надо. А тут пункта сбора военнопленных нет, – мы не так много их брали, как, например, мадьяров. Там целым полком перешли. И то, у меня были сложности с охраной, когда я был начальником пункта сбора военнопленных. А тут, на фронте, когда все люди наперечет, надо выставлять ему дежурного охранника, надо с ним нянчиться, пока подвернется случай организовать ему на пункте сбора место какое-нибудь. Что с ним делать дальше?



А что вы вообще делали с пленными?

Я вам говорю о тех случаях, которые я знаю. Я знаю случаи, когда их расстреливали, чтобы не возиться. Были такие офицеры у нас, у которых не было чувства гуманности. А тут у меня было 2 случая, когда я… Я говорю: «Товарищ майор, я за ним посмотрю, не надо охрану». Я говорю «фрицу»: «Ты имей в виду, я взял тебя под свою ответственность. Яволь?». Он за мной как собачка ходит, понимаете? Он чувствует это все, хоть и не все понимает. Вот у меня два таких случая были. Я, правда, не записывал никогда, кто они. Был у меня еще случай такой, когда я сам взял пленного, сам, лично. Когда я был в роте связи, у нас там возникла такая ситуация, когда передвижение было слишком быстрое и телефонная связь не требовалась. Получилось так, что меня перевели во взвод подвижных средств связи. Посадили меня на мотоцикл. Костя возит меня, а я пакеты развожу по полкам.



Как курьерская почта? Это и есть передвижная связь?

Да. Был телефонный взвод, один радиовзвод и взвод подвижных средств связи. У нас получилось так, что мотоцикл пропал. Попал осколок какой-то, и он не работал. И починить было нельзя и некому. Командир взвода говорит Косте, а он мотоциклист: «Идите и ищите себе мотоцикл». И мы пошли искать этот мотоцикл. Было село километрах в полутора от нас. Там бой только что закончился. Он говорит: «Пойдем туда, посмотрим». Я говорю: «Давай». Идем, идем, и вдруг: «Бах» – пуля прозвенела. На чердаке кто-то сидел. Мы от этого неприятного обстрела завернули в какой-то сарай. Только мы зашли в сарай – смотрим, а там «фриц» сидит. И он испугался, и мы испугались, потому что неизвестно, у кого какие намерения. Для нас это было очень неожиданно, хоть мы и вдвоем и при оружии, мы, вроде не должны бояться, но неожиданность вот такая. Костя говорит ему: «Хенде хох!». Тот руки поднял, Костя говорит: «У, часы! Трофей!». В общем, забрали у него часы, он примерил сапоги. Мне сапоги вообще никакие не подходили немецкие, у меня подъем очень высокий. Кончилось дело тем, что мы взяли его в плен и повели, потому что за пленного давали у нас награду. Ну, тут нас двое было, может, две награды дали бы. Ну, тогда об этом не думали – не оставлять же его, чтобы он в наших стрелял. Повели, смотрим, на крыльце какого-то дома стоит кучка военных. Кричат: «Эй, давай сюда с пленным!». В общем, они у нас пленного этого забрали. Я говорю: «Костя, ты отдал «фрица», теперь медаль не получишь» - «Ладно, черт с ним!». При всем притом, что нам говорили о немцах, что нам рассказывали, что было написано в газетах, у меня личной вражды не было. Был один случай, действительно. Какой-то их летчик, как он там оказался? Где-то свалился, самолет подбили, он приземлился, прятался, его нашли, и он пытался отстреливаться. Русских было человек 6 или 7, а он один. Чего стрелять-то, убивать? Сдавайся. Вот тут у меня чувство возникло такое, неприязненное к нему.



Можно вам еще несколько вопросов задать?

Конечно.


Когда вы передвигались, потом останавливались, какие-то гигиенические условия вам обеспечивались? Вы могли помыться, например? Выдавали ли мыло? Меняли ли белье? Это как-то было налажено?

Я вам скажу честно. Там это были проблемы самого солдата. Особенно наш брат, связист. Мы же не организованы как-то. Где-то есть взводы, где-то есть роты. У нас были такие случаи, когда нас отводили на отдых, на формирование, нам устраивали баню, выдавали новое белье, боролись с завшивленностью: костры устраивали…



В индивидуальном порядке, или организованно?

Это организованно.



Постирать, например, вы же не могли?

Стирать – нет, а жарить – да.



А помыться?

Помыться – при случае.



А мыло, бритвы? Было ли обеспечение всеми этими необходимыми вещами?

Я вам отвечу на этот вопрос только так: не всегда у командования была возможность обеспечить нас этим делом. Когда была возможность такая, – нас обеспечивали.



Вы курили тогда, на фронте?

Я сейчас не курю, а тогда я курил.



А табаком снабжали регулярно?

Нет. Это все вопросы самоснабжения. Деревенская махорка или… Например, у меня был такой случай, это было еще на Украине, я забыл, как это место называется, но это неважно. Там мы стояли какое-то время, готовились к новым каким-то операциям. Я имею в виду, дивизия наша. Мы стояли в обороне. Я оказался на промежуточной станции. Ну, что такое «промежуточная станция»? есть командир дивизии, есть командир полка. Между ними связь есть, 8 километров. Посередине где-то, через 4 километра, промежуточная станция. Чтобы если обрыв, побыстрее устранить. Вот, я был на промежуточной станции. Да, это было после Астрахани. Там когда-то был такой совхоз «Гигант», пшеничный, большой. Там не калмыки уже были. Это Ростовская область, но неважно, не в этом дело. А дело в том, что на этой самой промежуточной станции мы оказались, я с товарищем. Самая главная еда у нас была, это семечки подсолнуха, потому что там рядом был маслозавод. Его сожгли и там остались большие запасы семечек. Они сверху там горели тоже, но если покопаться, то… Мы раздобыли немецкую каску, валялась в поле, выдрали все внутренности у нее. Есть такая трава, курай называется на Украине, перекати-поле еще называют, шары такие. Вот, этого перекати-поля насобираем, костер разведем и жарим эти семечки. Целый день мы ели эти семечки, грызли. У нас телефонная трубка, привязанная к уху, чтобы было можно сразу ответить и семечки. И язык уже болит, и все уже болит, а все-таки семечки есть семечки, да? У меня оказался трофейный пистолет. Это никакой не «Вальтер», не «Парабеллум» немецкий, а чешский какой-то, небольшого размера, на ладони помещается, симпатичный. Я до сих пор жалею, что отдал. А надо было соль раздобыть, надо было табак раздобыть, надо было «мерзавчик» выпить. Мы обсуждали этот вопрос и решили пойти в соседнюю дивизию. Дело было в том, что наша дивизия шла от Астрахани, а соседняя шла с Кавказа. Тех, которые шли с Кавказа, снабжали почему-то совсем не так, как нас. У них был табак, у них была водка, «мерзавчики» им давали, а о соли и говорить не приходится. И мы решили, что я пойду туда, в эту дивизию, недалеко от нас был штаб полка или батальона, предложу им свой пистолет в обмен. Я пошел. Они там согласились с удовольствием. Они выдали мне две или три пачки табака, «Любительский» был в пачках, выдали мне, я соль попросил. «Не во что соль» – сказал мне их командир. Оторвал я рукав от нательной рубашки, насыпали мне рукав соли. Ну, еще штук 6 «мерзавчиков» – 100-граммовые бутылочек водки, чего-то еще. Я принес, и мы стали жить как короли. Уже к нам ходили: «Дай соли немножко, дай табачку немножко…». Был такой случай, когда табак мы таким образом доставали. Но регулярного какого-то снабжения не было. Это были проблемы самого солдата. Махорка – да, это у населения. Бытовые вопросы не очень решались, война. Мы все это понимали. Митинговать там нельзя было. Не с кем и не к чему. Может, у командиров и было, но они свое не отдадут все равно.


следующая страница >>