Интервью Киев Украина Дата интервью: июль 2004 Интервьюер: Элла Левицкая 1 кассета, 1 сторона - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1страница 2
Похожие работы
Интервью Киев Украина Дата интервью: июль 2004 Интервьюер: Элла Левицкая 1 кассета - страница №1/2




Лев Мистецкий. Интервью

Лев Мистецкий

Интервью


Киев

Украина


Дата интервью: июль 2004

Интервьюер: Элла Левицкая


1 кассета, 1 сторона
Сегодня 7 июля 2004 года, город Киев. Я, Элла Левицкая, провожу интервью со Львом Федоровичем Мистецким.

Лев Федорович, когда и где вы родились?

Я родился в городе Житомире в 1924 году 21 апреля.



Лев – это ваше русское имя. А еврейское имя?

Лейб.


Ваши родители откуда родом, отец где родился?

Отец – в Житомире, а мать, кажется, в Житомирской области. Я не знаю, в каком году.



В каком году родился отец?

Отец родился в 1885 году.



Как его звали?

Фридель Абрамович.



А маму?

Она в Житомире жила, но она родилась, по-моему, в Житомирской области. Я не знаю, в каком районе. Или в Коростышеве, она говорила, я уже не помню.



В каком году мама родилась?

В 1886 году.



Как звали маму?

Марья.


Маминой девичьей фамилии вы не знаете?

Вайсман.


Еврейское имя у мамы было?

Так и звали ее – Мариам. У меня не было метрики даже. И потом мне из Житомира прислали метрику, и там она звалась Мариам Фроимовна.



Дедушка был Фроим?

Фроим.


Вы знали кого-то из родителей отца? Бабушку, дедушку?

Я знал имя только, - Абрам. Но я его никогда не видел. А мама Сура называлась. Они в Америку поехали. Потом мне рассказывали.

Расскажите сразу о семье отца.

Они там родились, и вот, в 20-х годах, я не знаю, в каком году, семья отца решила уехать в Америку. Или им плохо жилось тут все-таки… Она хотела уехать в Америку. Наша семья сидела уже в поезде, уезжать в Америку, потому что заработки были уже… Он (нрб) работал, мало зарабатывал, потом он еще ездил на лошади, пассажиров возил, зарабатывал. Было тяжело семье. Это было в 20-х годах. А его отца родители решили уехать в Америку. И мы сидели уже в поезде, ехать в Америку. Но родители мамы не ехали почему-то. И вот, пришел отец ее, мамин отец. Он был певчий в синагоге, кантор, он был кантором в синагоге. И вот, он пришел и говорит: «Маня, на кого ты нас оставляешь? Я уже старик. Почему ты уезжаешь?». Она расплакалась, и мы забрали вещи, из вагона уже. Мы сидели в вагоне и не поехали. Это я знаю, это я помню. Ну, не помню, а мне рассказывали.



Вы уже тогда были, родились?

Я уже тогда был. Я уже тоже должен был ехать, самый меньший. У меня же были еще два брата и сестра.



Старшая?

Они все старшие. Брат 1914-го года. Самый старший брат Миша был, 1914-го года. Средний брат, Иосиф, - 1917-го года. Сестра Поля, или как, Песя – 1921-го года. И я, 1924-го года. Так вот, мы все вместе сидели в поезде, мы вышли и не поехали. Мы не поехали.



А вся семья?

А семья его поехала, его семья поехала. Я не знаю, кто там, я знаю, что там отец был, и там братья были.



А по именам вы знаете, помните?

Так вот, один брат в 1934 году приехал сюда. Значит, он был в Америке, потом был студентом, коммунист, профсоюзный деятель был какой-то, сидел в тюрьме. И он решил уехать обратно в Россию. И его сюда приняли, так как коммунист он был, и что-то, забастовки, делали они… И он приехал в 1934 году сюда. Один. А все остальные там были. И кто они, и где они, я не знаю ничего. Абсолютно ничего не знаю.



А того, который вернулся, как звали?

Того, который вернулся, Лева звали, фамилия его Финк была. Фамилия его Мистецкий была, но он себя назвал Финк – как коммунист, или революционер. Вот, это он приехал из Америки. Потом он попал на войну, ему отняли ногу, уже тут, когда была война Отечественная. И он умер в 1968 году в Киеве. Жил он в Киеве на улице Ленина.



А когда он вернулся?

Он вернулся в 1934 году.



Он в Житомир вернулся, или сразу в Киев? В 1934 году?

Нет, он поехал в Киев, потому что старший брат отца был в Киеве, брат Айзик. Старший брат отца, Айзик, жил в Киеве. Он не поехал. Еще поехали какие-то родственники. У него большая семья. Я даже не знаю… Сестры были… Но этот Айзик был в Киеве. Он жил на Круглоуниверситетской улице, 16/2. Я его никогда не видел. Увидел только после войны. В 1951 году я к нему приехал. Он еще жил. Ему было тогда 73 года. И этот приехал тоже в Киев. Теперь, куда наша семья делась?



Вы не знаете, кем дедушка работал?

Какой?


По отцу.

Не знаю, понятия не имею.



А папа с самого детства, что-то он вам рассказывал? Он в хедер ходил?

Что он работал слесарем на заводе, велосипедном заоде. И потом он работал, возил пассажиров, чтобы заработать деньги. В 1930 году, так как мы жили плохо, и так как мы не уехали в Америку, семья наша переехала в Днепропетровскую область. Там организовывался колхоз «Най Вег», еврейский колхоз. И мы поехали в этот колхоз, Днепропетровская область, тогда назывался Божедаровский район, колхоз «Най Вег». Так вот, в этом колхозе мы работали. Нам «Джойнт» за их счет строил дома еврейские, это в 1930 году. Построили дома, и отец учился на тракториста, заболел. Когда надо было лезть под этот трактор, он заболел. И он болел, и в 1934 году он сильно заболел туберкулезом. И он болел почти до самой войны, до 1941 года. В январе 1941 года он умер. Мать работала в колхозе на всех работах. Тут не говорят, что евреи работали. Самые тяжелые работы: вязала снопы, полола свеклу… В колхозе все-все было. Доила коров, работала на молотилке. И маму представляли к Герою Социалистического труда. Если бы не война… Она уже и на съезды ездила, потому что она была очень… Потому что надо было обеспечивать семью. У нас трое детей было. И мы тут же все работали. Я, например, с 10 лет уже работал в колхозе. Ну, как в колхозе? Я учился в школе, но в летнее время мы все работали. Я пас скот, я на молотилке, я же маленький был, 10-12 лет. И братья работали. Старший меньше работал, а средний работал. До 3-го класса, перый, второй и третий, я ходил в школу. Украинская школа, там же Украина была. Я ходил в школу. С 4-го класса я ходил в школу за 8 километров. Было большое село Гуляйполе. Только не Запорожской области, где Махно был, а Гуляйполе Днепропетровской области. Есть там Гуляйполе. Я ходил туда в школу по 10-й класс.



Все ногами?

Да. Зимой, например, мы на квартире там были. Зимой, когда холод. Как только становилось тепло, мы шли пешком, все время ходили пешком. Тогда атобусов не было, ходили пешком. И учился я.



Давайте, немного вернемся к вашему отцу. Отец в хедере учился?

Отец был безбожник.



Он вам не рассказывал о своей семье? Как родители к этому относились? Родители верили в Бога?

Он грамотный был. Где он учился, как учился – я не знаю. Но он много говорил. У него были друзья, и он что-то говорил… Но я не знаю, где он учился. Я не знаю, где мать училась. Что-то она тоже кончила, но она не очень грамотная была.



В вашем детстве на каком языке разговаривали?

На еврейском. Я его забыл. Мне напоминают – я могу, если мне что-то будут говорить по-еврейски, я пойму и буду даже говорить. Но я очень мало общался на еврейском языке. Понимаете, в этом колхозе «Най Вег» сначала евреи работали. Потом постепенно евреи начали уезжать. Тут у нас оскорбляли ереев.



Это до войны?

До войны. Ну, вот, говорили, что, допустим, как вам сказать, что «жиды хорошо живут» – вот такое вот. В колхозе работали, все такое.



Это был чисто еврейский колхоз?

Чисто. Потом начали приезжать. Евреи начали постепенно выезжать, а украинцы заезжать.



Вы говорите, что в селе «Джойнт» дома строил. Как село выглядело?

Это был поселок в два ряда.



Одна улица?

Одна улица, да. Это было село. Значит, если сказать, какой дом был, значит, дом был или черепицей покрыт, или даже железом, жестью был покрытый. В доме были комната, кухня, спальня. И этом же доме – сарай, прямо единый дом. Двери в сарай открывались так: верхняя половина и нижняя половина. Была же корова у нас, держали корову. Она высунет голову и дышит воздухом. Она не может выйти, потому что низ закрыт. Огород у нас был. Целый гектар огорода. И мы обрабатывали огород, потому что надо было что-то…



Но это чисто ваше было?

Да. Половина засевалась кукурузой, половина засевалась картошкой, свеклой… Ну, все такое, на семью. Обрабатывали сами огород. В колхоз ходили. Это очень тяжелый труд. Кто-то думает, что евреи не работали. Я не знаю, мы работали. Значит, в 1934 году отец сильно заболел. И тогда он был уже сторожем, помогал. В 1941 году в январе месяце он умер.



Это еще до войны?

До войны, да. Старший брат работал в Днепропетровске. Меньшего забрали в армию. Работал в Кривом Рогу на шахте.



Это до войны?

До войны.



А в Днепропетровске кем работал брат?

Брат работал корректором в газете. Там был металлургический завод имени Петровского, так он работал корректором. А меньший кончил 7 классов, кончил курсы электриков и поступил электромехаником, электромонтером. Вот этот меньший, из Кривого Рога, очень толкоый был, меньший. Сейчас я не знаю, кем он был бы, если б он жил. Он уже в войну хотел, чтобы я поехал к нему. Так вот, меньший нам построил в селе, до войны еще не было электростанций, колхозные деньги были. Так он нам привез динамомашину и сам устроил нам электростанцию. Еще до войны ни у кого не было в селах электростанции, а у нас уже был двигатель. Сделали проводку, и в каждом доме уже была электролампочка. Это он сделал. Это мой брат Иосиф, он погиб. Так на войне этот остался жив, а его убили. Где-то он в разведку ходил, пленных привозил… Он очень толковый был, очень умный был. Он окончил пехотное училище в Симферополе. До войны служил в Симферополе. Когда отец умер, он приехал. Но он уже не застал отца. Старший похоронил его. Отца завезли в какое-то еврейское село далекое, где было кладбище. У нас даже кладбища своего не было.



Вы помните Житомир вашего детства? Еще до переезда в колхоз?

Очень мало помню, но помню.



Евреев там много было?

Очень много, конечно! В Житомире были, а в селе-то мало было. Мы же уехали… В 1930 году мне было 6 лет, даже 6 не было, когда мы переехали в Днепропетровскую область. А что я помню? Я помню деда – я его видел один раз, помню мамину сестру. Циля была такая сестра у мамы. Она меня водила где-то в лес, я помню. Там я стишок рассказыал, что-то такое. Я помню, в детском саду.



Вы в детский сад ходили?

Нет, не детском саду. Просто я ходил, куда-то она меня вела. Рассказывал стишок.



Дом свой вы не помните?

Не помню. Я помню что-то в окно я смотрел, как солдаты шли, пели песни… «По морям, по волнам, нынче здесь – завтра там…». Это я помню. Так и пели.



А о маминой семье, о маминых родителях?

Мамины родители. Бабушку я не помню, не знал, она умерла. А дедушку я помню. Раз видел только. Больше никого не помню.



А как он выглядел? Вы помните?

Он такой, белый… волос такой, белый был.



Борода, да?

Да. Что-то один раз, я помню. Больше никого не видел.



А кого-то из мамииных братьев и сестер?

Вот эта только сестра, Циля. А потом мне говорил старший брат, что вторая сестра была революционерка. И, вроде, ей памятник в Житомире был. Я не знаю. Вроде ей поставили памятник, как революционерке. Это мамина сестра. Больше я ничего не знаю.



А о мамином детстве не знаете, да? Семья, наверно, была религиозная, раз дедушка был кантором?

Мама была религиозная.



Это папа у вас был безбожником. А мама…

Мама ходила, Богу молилась.



А где?

Ну, там, в селе. Они собирались.



В колхозе?

В колхозе.



Там синагога была?

Не синагога, синагоги никакой не было. Сколько там того села – 35 дворов. О какой синагоге можно говорить? Она рассказывала. Даже песню вот эту я знаю: «Купите папиросы». Я ее пел все время, но я слова не знал. Сейчас кто-то мне переписал слова. Там еще были песни: «Бэлка…». Я помню песни эти еврейские. Мама хорошо пела песни эти еврейские. И я пел. Я был запевала в армии. Потом братья же работали. Сестра училась в первом классе, кончила первый класс только еврейской школы. А больше никто не кончал еврейскую школу. Потому что мы покойники. Откуда нам… Допустим, киевляне. Они знали родственников, все между собой… У нас же не было никаких. Вот это отец, мать, все… Ну, соседи были. Мы знали соседей. Евреи были. Я их помню. Был Гиберман по фамилии, был… Смоляр, председатель колхоза был. Колхоз, понимаете? Работали в колхозе. Тяжело работали. И снопы вязали. Тогда же комбайна не было, жатка была. Вязали снопы. На всех колхозных работах мама работала. И работала так, чтоб заработать что-то. Вот она, допустим, когда уже сняли урожай, она стояла у молотилки и подавала снопы. Пыль на нее вся садилась. Глаза завязаны. Снопы вязала, я же говорю, ее представляли к Герою Социалистического труда. Если бы не война, она была бы им. Потому что хотели показать, что среди евреев есть… Потому что при советской власти надо кого-то показать.



Вы говорили, что мама была религиозной. У вас дома еврейские праздники отмечали в вашем детстве?

Отмечали, что-то было там. Мы же очень бедно жили. В 1933 год у нас был голод. Вот говорят, что голодомор у украинцев. Мы тоже чувствовали голодомор. Что нас спасло в 1933 году? У нас была соя, на чердаке была соя. Нечаянно мама или кто-то перекинул на сою керосин. Тогда же варили – был примус, и перелили керосин. И эту сою нельзя было кушать. Так на чердаке окошко было, и залетали воробьи туда. Воробьи залетали и клевали эту сою. Я и брат меньший залезали на чердак, а эти воробьи залетали, а брат старший закрывал окошко, и мы их били, потом варили, перышки снимали. И каждый, сколько там было, по два, по три, кушали этих воробьев. Еще траву кушали. И мясо это воробьиное. И это нам спасло жизнь. Так бы мы тоже умерли с голода. Голод для нас был такой самый, как для всех. Потому что все зерно забрали.



Это из колхоза?

Да.


А вот то, что вы для себя садили, это тоже забирали? Ну, на огороде?

В 1933 году я не знаю. Тогда же, в общем, приезжали, забирали. Все шло на хлебозаготовки. И вот, на хлебозаготоки хлеб забирали, и мы остались ни с чем. Что там было, что осталось – я не знаю, что там было, но так мы выжили. Тоже голодали – как все. Мы не в городе жили. Это что касается семьи. А что касается меня, то…



А вы не помните, маца была в доме на Песах?

Редко, но была. Редко. Мама пекла мацу. Я помню, в колхозе, когда урожай собирали, собрали уже весь урожай, то на улице столы ставили и делали праздник урожая. Туда привозили вишни. Компот был для нас как лакомство. Сейчас компот все пьют. А тогда компот… Посадили сад уже. Но сад только начал расти. Еще не было фруктов. Потому что мы сначала года 2-3 строили дома. Сами строили. Кто был строитель, кто… Дома строили за счет «Джойнта». А потом советская власть запретила «Джойнту» давать нам деньги. И мы жили на свои. Где-то в 1933 году кончили строить. Сколько-то настроили. Поселили этих евреев, приехали с разных мест. А потом запретили. И уже нам никакой помощи нет. Ну, еврейский колхоз виноградник сделал. У других не было виноградников. У нас был честный председатель колхоза. У него семья была большая. Так даже пели такую песню: «Голова колхоза Смоляр очень беспокоится, что колхозная корова у него не доится». Ну, как? Бедный, он взял из колхоза корову. Он ее кормил и доил, чтобы детей накормить. Вот это все, что сделал.



А вы не знаете, как ваши родители познакомились? Сватовство было, или… Папа же в Житомире жил, а мама где-то под Житомиром.

Я не знаю, где она жила. Или в Коростышеве она жила, я уже не помню. Я же не знал, что они так умрут скоро.



Не рассказывала мама, у них была традиционная свадьба?

Ничего не знаю.



А о погромах что-нибудь рассказывала? Были в Житомире погромы после революции, во время гражданской войны?

Мне рассказывали про погромы, рассказывали. Они рассказывали, что при Петлюре погромы были. Но я ничего не знаю. Подробностей я не помню.



Но из семьи тогда никто не пострадал тогда?

Я не знаю.



Как люди вообще узнавали об этом еврейском колхозе?

Я знаю, как отец узнал. Где-то он начал искать работу, кто-то ему сказал, и семья уехала. Он туда поехал сам. Узнал, что там строятся дома. Мы жили в какой-то халупе сначала. В палатках.



Там уже?

В Днепропетровской области. А потом построили и дали нам уже тот дом.



А как это село называется?

Назывался «Поселок 101/2». Почему-то не знаю, так я помню. Значит, Днепропетровская область, Божедаровский район, Гуляйпольский сельсовет, Поселок 101/2, колхоз «Най Вег». Вот это мы получали по такому адресу письма. Улицы не было, одна улица, больше не было.



А там были магазины, мастерские?..

Не было магазина.



А где же вы продукты брали?

Продукты нам привозили, или мы ехали в Гуляйполе, это село за 8 километров. У нас было ближе село, Малософиевка, это не наш район, и с другой стороны – Любимовка. А мы до сельсовета, до Гуляйполя. Мы оттуда шли на базар, продавали. Я помню, мама с коровы продавала масло. Сделает масла, набьет масла, потом идет продавать. Если она не продала, она идет домой и плачет. Потому что надо во что-то одеваться. Она ходила в село Гуляйполе, продавала масло, продавала продукты… Тогда это большое село было.



Это все на себе тащила?

Тащила на себе. Пешком. Ну, подвода, бывало, что едет подвода туда колхозная. На базар возили. Когда возили, а когда и пешком ходили. Я в большинстве пешком шел в школу. Пешком 8 километров каждый день.



Это вам на 2 часа выходить раньше надо было?

Да, я выходил. Опаздывал в школу. Идем в школу, опоздали, а они: «Вот, нацмен» – тогда «жиды» не хотели говорить, а нас называли «нацменами» - национальное меньшинство. Вот это в школе когда я учился. В украинской школе я учился. Сначала у себя. Учительницы были еврейки. Бэла Львовна была учительница в первом классе, а во втором и в третьем уже была Нюся Исааковна. Но они в украинской преподавали школе. А потом, в четвертом классе я уже ходил туда в школу.



Это вы все вместе ходили – братья и сестры?

Нет, нет. Свои, товарищи. У меня было трое товарищей. Я помню – Хаим Соколовский, Боря Каганский и Петя Павловский, вот такое дело. А с одним товарищем я потом, уже после войны, встречался, и на работу он мне помог устроиться. Потому что я там же не жил. А потом, значит, в школу ходил. В 1941 году, когда отец заболел сильно, братьев не было, а его надо было в больницу возить, отлучаться и где-то дома быть, и корову смотреть. Я учился в 10 классе. А тогда 10 классов было самое большее. Я учился в 10 классе, но я пропустил больше 50 процентов учебного класса, в 10 классе. Потому что отец болел, а мать работала, сестре надо было помогать. Она училась тоже.



А сестра тоже уехала?

Сестра уехала на медсестру учиться.



А куда?

В Днепропетровске она училась. А потом, там был район Стамидовский (?), она там работала медсестрой.



Далеко все-таки.

Далеко. Евреи всегда разбросаны.



Маме трудно было?

Маме трудно, конечно.



Но хоть вы были при ней.

Я при ней был и брат, когда он уже работал, немножко помогал. Но я пропустил, и поэтому на осень мне было два экзамена в 10 классе. Но я сдал, я хорошо учился, неплохо учился. Я сдал, когда началась война.



Давайте еще вернемся к вашему школьному детству. Вы поступали в пионеры, в октябрята, в комсомол?

Конечно. В пионеры я поступал.



А как это проходило, не помните, прием в пионеры тогда?

В пионеры, я помню, где-то в школе принимали. Галстуки нам надевали красные. Когда я был в 4-5 классе мы первоклассникам что-то рассказывали…



Октябрятам?

Октябрятам рассказывали. Октябренком я был. Да, я же был и октябренком, и пионером. Ходил туда. Наши ученики тоже ходили, украинцы, в основном. Я уже с украинцами учился.



Евреев мало было?

Со мной был один в 6 классе. Он остался на второй год почему-то. Потом одна была девчонка, старше меня, с 1923 года. Она училась в старшем классе. Еще один в меньшем классе учился, он на год моложе был. Я один только сохранился. Мы дружили. Ваня Косевцов, лучший ученик школы, Вася… Украинские дети, мы учились вместе в школе. Что-то мне говорили, бывало, конечно. Евреям всегда что-то там скажут.



Но говорят, что до войны вообще не было антисемитизма. Некоторые рассказывают. Редько говорит, что вообще не было антисемитизма до войны. Все-таки, где-то не было, а где-то и был, да?

Был антисемитизм.



Чувствовалось?

Да.


А учителя?

Учителей не было.



Это именно ровесники?

Уже начали говорить что-то такое, что евреи хитрые…



Уже было?

Уже говорили, но слово «антисемитизм» я узнал уже после войны.



Вы помните, когда начались аресты в 1936-1937 году?

Конечно, я помню.



Расскажите.

Это украинцы. Я был на квартире. Не было такого, чтоб евреев забрали. Садили там за что-то – это я знаю. У нас маленький колхоз, сколько там этих евреев?



Не тронули, да?

Не тронули. Но когда я в школе был, мы на квартире были, на квартире, зимой. В самые морозы были только на квартире. Платили, я помню, 10 рублей и жили на квартире.



Это вы были с друзьями там или с братьями?

С товарищем был, да. Тоже еврей.



Вы же тогда были маленькие, и так жили самостоятельно?

С 10-12 лет я уже работал в колхозе и жил самостоятельно. Я себе за лето зарабатывал на жизнь зимой. Ну, как, не все зарабатывал, но зарабатывал. Для того, чтобы заработать еще что-то, я садился на лошадь и ехал. Называлось «Сводку возить» - сведения, что колхоз делал. За 8 километров это я ехал, подрабатывал. Чтоб больше заработать, я пас скот.



Такая, даже в детстве, была ответственность?

Да, большая ответственность. Все время я работал. Вот было такое, например. Огороды у нас были. Я прихожу из школы за 8 километров. Пришел из школы, а мать же в колхозе работает, надо в огород. Она мне говорит, что надо посапать. А я же не хотел, так она мне и говорит: «Вот это ты должен посадить, вот это ты должен посапать». Допустим, картошку посапать. И она мне показывает. Я, как заяц, обходил, чтобы скорее сделать. Копаю, сколько она мне даст, задание. Надо же было делать. А потом я убегал. Она уже ко мне не придиралась. Уже говорит: «Вот это ты сделал, можешь идти». Я ходил, надо же было и гулять. Зимой – на коньках, на лыжах, такое вот.



На коньках, речка была?

Речка была. У нас ставок был за полкилометра. Мы ходили туда на каток. На коньках, на лыжах.



Вы начали про аресты говорить, что вы жили на квартире

Значит, я был на квартире. Ночью пришел «ворон черный». И у нас хозяин был – солдат царской армии. Солдатом он был. Он болел все время.



Старик?

И его забрали. И я сказал им: «Чего же вы забираете? Он больной. Что же он сделал, когда был солдатом?» – «Замолчи! Потому что мы и тебя заберем». Вот это сказали. Потом у нас учителей посадили, тоже было. У нас была учительница химии и физики. Очень толковая учительница. Она нас хорошо учила. Ее почему-то сделали украинским националистом. Она заврайоно в районе, за 30 километров район был, ее сделали националисткой. Она плакала ходила. Ее еще не посадили, она ходила, плакала. Сначала не сажали, она ходила, плакала по школе. И директор сказал, что, а она серьезная была такая: «Она вам не улыбается, она враг народа». Вот такое вот. Она была очень хорошая учительница. Мы чуть не плакали, когда… А потом ее не стало.



Вы ее любили, да?

Любили. Она хорошая учительница была.



А когда сказали, что она враг народа, поверили вы?

Мы думали: «Как же так может быть, что такая хорошая учительница…»


1 кассета, 2 сторона
Вам не трудно чуть-чуть повторить то, что вы говорили, что вы ее любили… Все равно поверили, что?..

Ну, мы верили, потому что комсомольцы, пионеры. Мы же верили Сталину, мы же верили в это все.



А среди детей в школе были такие, у которых родителей посадили? Отца или мать?

Был председатель райисполкома Скрыпник. Его тоже посадили. Сказали, что посадили. А дочка была его, очень хорошо училась, Женя Скрыпник.



А как относились к таким детям вы, ровесники?

Мы считали, что они – враги народа.



И вы тоже?

А откуда мы знали?



Понятно.

Если нам постоянно говорили, что это – враг народа, что он скрывается, что он показывает, что он хороший, а на самом деле он враг народа. Мы же верили.



Лев Федорович, вы на меня не обижайтесь. Это же просто то, что вы знаете. А вот те, кто моложе, уже не знают, поэтому я так и выспрашиваю. Интересно же, как люди думали.

Конечно, читали газеты.



А в газетах – тоже?

Конечно. В 1934 году, я помню, Кирова убили. Я читал газеты.



В таком возрасте?

10 лет мне было. Районная газета была.



Не детские даже?

Районная газета. Я даже, помню, одну статью написал в газету.



О чем?

О колхозе.



И напечатали?

Да, напечатали. Передовая была. Мы вдвоем: Мистецкий, Соколовский.



А вот как-то вас готовили к тому, что может быть война? Вот, в школе военная подготовка, военное дело было?

Было военное дело. Мы ходили… это, значит, по физкультуре занятие было. Называлось «военное дело», что-то такое было. Мы ходили в лес прятались, потом искали один другого, а когда мы находили, мы их окружали и кричали: «Ура! Сдавайтесь!». Вот это я помню. Это в школе.



Это для мальчиков только, или и для девочек тоже?

И для девочек. Какая разница?



Все вместе?

Все вместе, да.



Я помню, нас, но это уже после войны, конечно, было, девочки – санитарки, а вот мальчики бегали в противогазах.

Значки ПВХО были.



Нормативы сдавали?

Сдавали. ГТО было. Конечно, бегали, сдавали. У меня был значок ГТО 3-й степени. Потом, значит, ПВХО был. У меня были значки, да. Готовили нас, конечно. Говорили, и про Гитлера писали, конечно.



Вроде тогда он другом был?

Ну, как же? Мы же знали, что он Польшу захватил, Чехословакию, Австрию захватил. И знали про Пакт о ненападении. Это же все нам известно было, что заключили Пакт о ненападении. Песни же были.



Какие?

«Эй, вратарь! Готовься к бою! Часовым тебя поставлю»… Спеть их?



Пойте!

«Страна дорогая, Отчизна родная, цвети, улыбайся и пой. В огне мы родились, в огне закалились, живем и растем мы с тобой. Порою чудесною выходим с песнею. Мы духом молоды и волею сильны… Поем мы весело, мы – физкультурники…пусть грянет клич на бой – мы все готовы к бою в час любой! Мы все пойдем в поход за край родимый свой, за наш народ!». Вот. «Посмотри, как цветет без края вся в сияньи страна родная. Мы все пойдем в поход за край родимый свой, за наш народ…». Ну, много песен. Я могу… Я их помню. Я сижу и пою эти песни старые, я их знаю, конечно. Надо мне напомнить. Ну, в войну мы уже пели… Это уже потом.



Когда про войну будете рассказывать. А как вы, ваше окружение относилось к Гитлеру? Вы знали о том, что он евреев уничтожал?

Тогда – нет.



Тогда не было такого?

Тогда не было. Хотя я вам скажу, как я ехал, и вот, матч, но это – потом. Вы уже затрагиваете войну.



Я имею в виду, что с 1933 года начали евреев арестовывать, в лагеря ссылать, потом в Польше стали лагеря делать…

Ну, мы знали, что фашисты. Вот, было такое кино, «Карл Бруннер», такое кино. Может, вы не помните.



Нет, никто не рассказывал.

«Карл Бруннер», кино. Мы ходили в кино, и был специальный кинофильм – «Карл Бруннер». Как один мальчик в штанишках бегал против фашистов, он пел… Подождите, как он пел? Ой! Я помнил эту песню. «Мы победим и вас сметем с лица земли долой, долой! Мы не боимся, мы идем, но если грянет бой, мы победим и вас сметем с лица земли долой, долой!». Это пел немецкий мальчик в кино.



А чей фильм был?

«Карл Бруннер», наш фильм. Это немецкий фильм антифашистский. Это я тоже помню, этот фильм. Он бегал и пел: «Мы не боимся, мы идем. Но если грянет бой, мы победим и вас сметем с лица земли долой, долой!».



Какая у вас память!

Конечно, с детства я многое помню. Я помню школьниц, с которыми учился. Фамилии знаю. Я туда не ездил. В 1982 году один раз поехал. И сейчас хочу написать туда, только не знаю, где они (нрб). Я ведь учился там, они про меня не знают. Это была большая школа. Она граничила с Кировоградской областью, Гуляйполе, село. А теперь я расскажу про войну, начну. До войны я еще много расскажу.



Рассказывайте.

Значит, в 1941 году, когда отец умер, началась война.



А как вы узнали?

Объявили по радио. Радио было. В колхозе один радиоприемник был. Я шел и увидел, что люди собрались. И сказали, что немцы напали на нас.



В домах не было радио?

В домах не было радио. Только одна радиостанция. А у нас такой дом, обыкновенный. Там был колхоз этот, контора колхоза. Мы туда ходили. И там же фермы были колхозные. У нас же скот был и свиньи были, и овцы были – все было. Евреи, да, нормальный колхоз был.



Но вы дома корову держали?

Мы корову держали, да.



Еще какую-то живность, кур?

Кур мы держали, конечно. Но овцу мы не держали. Свинью держали. Одну-двух свиней. Они паслись. А зарезали – продать же надо. Деньги откуда взять? В колхозе трудодни давали.



Трудодни, это продуктами? Ну, вот тем, что вырастет? А что это?

Допустим, каждый зарабатывал. Допустим, моя мать, если она тяжело работает, ей платят полтора трудодня, но бывало и два, если кто косил, скажем. Я, допустим, получал, если я лошадь водил, собирал колоски, была такая жатка, не жатка, а этот… я забыл, что собирали колоски, в кучу собирали, возил воду. Если я собирал колоски… забыл, о чем я хотел сказать…



Вы говорили, что трудодни…

А, то мне платили, допустим, 70 соток трудодня. Не деньгами платили. А потом, сколько собрали урожая, отдали на хлебозаготовки, все, что государству. Государство же требовало обязательно. Так сразу. А все, что оставалось, платили. У кого, допустим, 100 трудодней, им на 100 трудодней столько-то зерна давали. Кому 50 трудодней, значит, меньше давали. Если у мамы, допустим, было, я не знаю, я не помню, сколько, допустим, 300 трудодней, потому что она зимой ходила. Там же тоже просеивали, провеивали зерно, она больше, то это уже нам давали хлеба или молока… Ну, не молока, нет… Что-то давали.



Понятно, что-то такое, непортящееся.

Это только на трудодни. Никаких денег не давали. Ни в коем случае! Этого не было. Тогда же не было ни пенсий, ничего.



Ну, да, а покупать же все равно надо. Хоть спички, соль, сахар и так далее.

Так я уже про войну начинаю. Объявили. И меня забрали в какое-то село копать эти… Там было… слово «дачное» называл. И там копали окопы, потому что немцы же начали идти туда, к Днепропетровску. Еще же они не пришли. И мы копали окопы. Копали, копали, а после этого увидели этих… комсомольцы. А в комсомол когда я поступал, я ходил в Божедаровку 33 километра пешком, чтобы получить комсомольский билет. Потом я ходил на летчика учиться тоже, да меня не приняли.



Это после 8-го класса?

После 8-го класса, да. Хотел я на артиста учиться, тоже, я пошел, меня не приняли. Ну, не подошел я им. Пел я что-то такое. Сложно. Когда мы копали окопы, что-то не стало начальства. То был председатель сельсовета, были такие, что смотрели, как мы копали. Это не я один копал. Копали окопы, готовились, что немцы придут, а войска займут окопы и не пустят немцев. Но немец проходил тогда, в 1941 год. И потом не стало начальства, и мы все пошли домой. Эти все 8 километров мы прошли домой. Председатель колхоза подбегает ко мне: «Уже немец подходит под Кривой Рог». А Кривой Рог в 65 километрах от меня. Уже близко! Самолеты уже начали летать, уже видно, как они пролетают. И председатель колхоза приходит и говорит: «Так как ты комсомолец, надо выгонять колхозный скот». Выделили подводу. Я приезжаю домой и говорю: «Мама, поехали в колхоз». Она плачет, не хочет ехать. Почему? Я говорю: «Немцы же придут, они нас убьют». А она помнит империалистическую войну и говорит: «Немцы евреев не трогают». И не хочет ни в какую ехать! И председатель колхоза тоже с нами гонит скот. Не знаю, 150 или 200 голов скота было. Потом один свиней погнал он вернул домой их, в Украину. Он, товарищ мой, его отец и председатель колхоза. Мы, молодые двое, на лошади, и она плачет. Ее посадили. Ценные вещи взяли в чемоданчик, потому что на подводе не было где садиться. Они старики, какие старики? Ей было 52 года. Еще молодые были. Было такое, что гоним скот, кто-то гонит, а кто-то садится на подводу. Мы на лошади. Мы уставали на лошади, тоже тяжело сидеть. Седел не было на лошадях. Два дня были на лошадях. Мы садились прямо на лошадь. Мы гнали скот, а если попа заболела, мы садились на подводу. И так мы гнали. Выгнали скот. Взяли с собой два чемоданчика. Брат купил велосипед. Велосипед – в погреб. Мы думали, что вернемся. Мы гнали скот до Днепропетровска, 85 километров, но мы же шли в села, так это было не меньше 100-150 километров. И вот, мы гнали через Днепропетровск. Когда мы перегнали уже через Днепропетровский мост, немцы налетели, увидели эвакуированных под горой, а мы тоже скот гоним. Эвакуированные не могут выйти на гору. Немцы на бреющем полете начали обстреливать эвакуированных, не военных. Погибли, уже видели погибших детей, стариков, женщин. Они кто как мог добирались: пешком. А мы остались живыми. Через мост перегнали. На мосту нас уже бомбили. И мы так через Днепропетровскую область прошли и уже догнали в Донбасс. Это где-то километров 400. Это не один день. Это мы где-то почти месяц гнали. Для того, чтобы было что кушать, мы молоко доили. Продавали коров. Корова стоила 50 рублей. По дешевке, никто же не хотел брать. В общем, мы привезли. Когда мы довезли до мясокомбината, у нас 12 голов не было. Когда мы привезли на мясокомбинат, мы говорим: «Возьмите коров, документы…». Они говорят: «Какие там 12! Гоните в мясокомбинат, что привезли – то хорошо». Никто нас ничего не спросил. Дали нам документ, что мы сдали все. Это было в городе Енакиево Донецкой области. Догнали до города, и остались там в колхозе работать. Опять же работали в колхозе. Немцы начали приближаться ближе, и мы видим: чего же оставаться? Мы уже из дома выехали, все осталось. И тогда мы сели на поезд: я, мама. Кто бедный, кто беднее – те поехали в Казахстан. Остальные поехали в Узбекистан – кто побогаче был.

Почему так?

Ну, у кого были средства.



Это за свои деньги ехали?

Нет, нас возили, но… Кто-то поехал туда, но не знаю… Мы поехали поездом через Сталинград, где война была. Там мы на стадионе сидели. Нам давали паек, как эвакуированным. Потом мы поехали в Астрахань. Из Астрахани по списку морем. В Астрахани мы сели на пароход, я и мать. И была очень большая качка – 8 баллов шторм был. И так качало, что там многие задохнулись, погибли. Были такие старики, что умерли. Их в море выбрасывали. Это уже по дороге. И вот, мы доплыли до Гурьева. А из Гурьева мы поехали по реке Урал до Гребенщика. И там мы остались в колхозе, работали в колхозе. Это зимой с 1941 на 1942 год.



А где вы поселились?

Там нам дали комнату.



У кого-то?

У кого-то, не знаю где. Какой-то дом. Нам дали комнату. Нам давали паек. Что-то такое, мало: 300 грамм хлеба, мне – 150, а маме 300 хлеба. И что-то там просо было, пшено, вот такое.



Вы же совсем раздетые с мамой были?

Нет, мы взяли с собой. Взяли теплое, что-то взяли. У нас были какие-то деньги. Мы купили, что там было.



То есть мама как-то рассчитала, что все-таки не так быстро кончится?

Да. А потом, у нас же деньги были. Мы же из села взяли деньги. Ну, что надо было, обувь какую-то, фуфайка… Что у нас, никакой одежды новой, фуфайка. Это же село Гребенщиково, было такое. И мы остались. И мы перезимовали. В марте месяце я заболел сыпным тифом. И без памяти больше месяца лежал. Без памяти. Я не знаю, как я выжил, но выжил. А больница была за 30 километров. Там был промышленный какой-то центр (нрб), уголь какой-то был, там больница была. И меня мама завезла туда. Когда я вышел из больницы, когда я стал здоровый, они мне: «Куда ты поедешь?». Я говорю: «Я поеду домой, в Гребенщики». Но это километров 30-35, там же далеко. Я говорю: «Я поеду к маме». Они мне говорят: «Мамы твоей нет».



Как, нет?

Умерла. Почему умерла, где? Заразилась, наверно, тифом. От сыпного тифа. И некому было хоронить ее. Ее похоронили по правилам там, возле больницы. Мне показали горбик. Вот это, больше ничего. Ну, я поехал обратно в это село, уже один. Хотел устроиться на работу. Меня устроили библиотекарем. Потом приехала из Киева геодезическая партия, геодезисты. Я даже помню: 6-я партия, 2-й геодезотряд. Там был начальником Пекеш Иван Иванович и Гольдперт, помню, еврей, тоже геодезист. Искали же там, в Казахстане, уголь.



И во время войны тоже?

Конечно. Искали. Переехали ученые туда все. И я их прошу: «Возьмите меня на работу». Они: «Давай, работай!». Я стал у них работать. Что-то там я у них вычислял, что-то делал я. А потом они переехали в другое место – Калмыково. Это уже Западно-Казахстанская область. Меня не берут, потому что мне надо справку, что я освобожден от работы. Я начал просить, чтобы меня освободили… Забыл… Я их вожу – мне дали верблюда. Запряг я верблюда и отвозил их за 50 километров. Это было километров 50: Калмыково – Западно-Казахстанская область. Значит, я их отвез. Они меня покормили там. Им давали масло, им давали больший паек, ученым. Селедку там давали. Они меня накормили, и я еду назад. А накормили и пшеном. Я еду назад, и у меня запор такой, чуть не умер. Я насилу доехал до какого-то села и побежал в аптеку. И она меня спасла. Приезжаю назад – справки не дают, чтобы меня освободили. А был председателем сельсовета старый казах. Он выступал и говорил, и ложил печать. Так я взял на бумаге вот эту печать поставил и написал справку, что я освобожден. У одного мальчика я попросил: «Возьми у меня библиотеку». Кому там та библиотека нужна? И сам я уехал к этим геодезистам. Поехал туда, и меня – в степь. Я эти рейки держал, я что-то вычислял, копиры делал, варил им кушать – им же некогда было, они же работали. Возил воду, а вода была грязная, из степи. Мы брали воду на сетку и пропускали через нее. Я им варил борщи и супы, были продукты. И тут за мной приезжает лошадь, нет, два верблюда, верблюды же там были. Я сажусь на одного верблюда и приезжаю в этот район, к этому начальнику. Начальник говорит: «Ты не пойдешь в армию». А перед этим стояли очереди, когда продукты там какие-то продавали, очереди были. И вот, в очереди я стою. И вот, в очереди говорят: «Приехали, убежали от немцев, не воюют…». Такое вот. А он мне говорит, этот начальник, что он пойдет в военкомат. «У тебя почти 10 классов образование, и ты в армию не пойдешь!». Я говорю: «Нет, я пойду в армию, потому чтобы меня потом называли… Вот! Я пойду в армию!». И я пошел в армию. Оставил ему эти вещи, и так я их и не взял. Где-то он меня искал, хотел вещи отдать, но… И я поехал в город Уральск. Уже в армию меня взяли, в военкомат. В город Уральск.



Вы один ехали?

Я один ехал. Мне на дорогу дали жареное пшено. Так что я на дорогу имел, что кушать. Там хозяйка была какая-то. Он мне дал, этот начальник, дал мне масло, кусочек хлеба. Я поехал. У меня не было никого, кто меня провожал. Я не знал, где братья, я не знал, где сестра, я ничего не знал. Я приехал в Уральск, и меня сразу взяли курсантом Ленинградского военного училища связи, так как я уже 9 классов имел полных. Там было строго очень. Учили на офицера.



Это по направлению?

Никакого экзамена не было. Просто так, как грамотного, надо же было офицеров готовить тогда. Называлось Ленинградское военное училище связи. Я курсантом, как все. Попал, значит, я помню, 3-я рота, 5-й взвод. 53-й взвод назывался. Там были командиры, там учили.



Это какой год был?

Это был 1942 год. Август месяц.



После блокады уже?

Нет. Какая блокада?



Ленинграда.

Это не Ленинград, Ленинград был там. Или в апреле, или в мае месяце, 8 месяцев мы проучились, отправили нас на фронт. Сняли все училище, весь курс. Не только я один. Может, кого-то там оставили. Я маленький был. И весь курс отправили на фронт в Москву. Поехали мы в Москву. Там – в Сокольники. В Сокольниках были казармы. Потом пришел капитан. И говорит: «Через 2 дня вы поедете в Домодедово». И зачитывает, что Мистецкий, и еще кто-то, назначаются связистами 15-й штурмовой инженерно-саперной бригады. Вы тут побудете 2 дня и поедете туда. И вас автобусами повезут в…». Это еще не война, ничего.



Начало самое для вас.

Еще не начало даже. И тут один, а это выпустили весь курс, мы один другого не знаем, он назначен, и они, и я, и кто-то, назначены в эту штурмовую бригаду: «Будете там». А он говорит капитану: «Я сам москвич, и у меня есть жена». А он старше меня, и красивый такой. Я хочу поехать домой. А этот капитан ему и говорит: «Если ты москвич, а я никогда не видел Москву, покажи мне Москву, а потом пойдешь домой». А я стоял, и еще один: «И мы тоже посмотрим Москву». Он нас повел по Горького, потом еще. Было трофейное оружие там немецкое. Потом еще куда-то повел. А потом говорит: «Пойдемте ко мне домой». Мы зашли к нему в дом. Там жена, ребенок маленький, жена качала ребенка. Мы постояли там 5 минут с этим другом и ушли. Потом я вам расскажу, почему я это рассказываю. Все, больше я его не видел. Отправили в Домодедово. В Домодедове мы три месяца учились на саперов, на минеров, а связистами мы учились 8 месяцев. Я уже знал азбуку Морзе. Я мог исправить радиостанцию, я мог все сделать. Но связистом я не пошел, в связь какую-то. А я пошел в саперную часть – штурмовая инженерно-саперная бригада. Там назначили пока еще начальником радиостанции, но в батальоне. Там был взвод управления, и там назначили. И когда мы там 3 месяца побыли, мы были очень голодные.



Где?

В Домодедове. Это же не училище! Это уже под Москвой. Там мы были очень голодные. Я был очень маленький. Но учились на саперов, всему учились. Потом нам надо было держать связь между собой, вдвоем. А я нашел, что горох растет где-то, зеленый горох. Связь мы должны были держать за 5 километров. Я включил радиостанцию, начал держать связь. Я в горохе. Я начал держать эту связь. И слышу очень громко вызовы. За 5 километров не должна быть такая громкость, должна меньшая громкость быть. Я приподнялся – он тоже в горохе. Где-то за полкилометра. Я собираю горох, положил автомат, положил радиостанцию, а сам лезу… И тут я не заметил: какой-то фронтовик, ему отрубили только руку, он здоровый такой, бригадир колхоза этого, и он меня взял за шиворот, а я еще не на фронте был: «Пошли, идем к командиру». Я взял автомат, взял радиостанцию, я забрал. И он меня ведет, он здоровый. А там по дороге солдаты говорят: «Отпустите его…». В общем, голодные мы были. Делили хлеб. Давали нам 400 грамм хлеба на день, кушать очень плохо давали. После этого нас погрузили в эшелон, всю эту нашу бригаду. Я даже стоял в эшелоне, который идет, на посту, впереди. В воинском составе, где минометы, пулеметы… Саперная бригада относится к дивизии. Там было 5 батальонов. Каждый батальон имел свое знамя. Меня назначили в 73-й батальон. Там были 71-й, 72-й, 73-й, 75-й. Потом еще какие-то собаки, что-то там еще, в общем, много. И я стоял на посту на паровозе, это я помню. И потом мы доехали до Лебедина Сумской области, это Украина. Оттуда пешком до Днепра. Война была на Днепре. Это километров 400 или 450, я не помню сколько, мы шли пешком. С радиостанциями, автоматами, все это на себе. Лошади были, повозки были, но мало было. Питание уже лучше было. Я опять расскажу про питание. Когда мы вышли в Лебедине и прошли километров 50, меня назначили дежурным по кухне.



Это готовить или подсобником?

Нет, просто дежурным. Подсобником и дежурным. Чистить картошку, все такое. Уже вечер, темно. Повар наварил кашу гречневую, там и жир, ну, хорошо и говорит: «Ты хочешь покушать?». У меня был котелок. Он ушел спать. Я открыл котел, там же котел, большой котел, кашу съел, что-то было еще. Голодный, понимаете? В училище нам недодавали тоже, мало давали кушать. Война же была. Я не помню, сколько, но я котелков 5-6 съел. И меня закрутило, я чуть не умер. Меня качало. Мне стыдно было идти к врачу. Уже утро было, а я еще качался. Уже когда рассвело, мне стало легче. Ну, а потом пришли на Днепр. Слышим, стрельба, самолеты налетают, бомбят… До Днепра дошли. Озеро такое. Пешеходный мостик. Много всех: пехота, артиллерия. И через мостик солдаты пробегают. И вот, они пробегают, и кого-то раз! – немецкий снайпер где-то сидел. Там памятник был, Шевченко, видно, памятник. Это в Каневе. И вот, передо мной побежал солдат, а по одному бежали. Голову нагнут и перебегают. Тут поляна открытая, там – лесок и пробегают. И передо мной снял. Ну, и я побежал. В общем, перешли на ту сторону. Там разместились, выкопали окопы, подготовились. А на второй день меня с радиостанцией назначили в роту, не в батальон, а в роту даже. И я уже на радиостанции. Сначала на этом берегу. Со мной сидел командир, передавали, что делать. Сначала мосты строились, сваи забивали. Только ночью. Нельзя было днем выйти было. Потом на ту сторону надо было перейти. Ночью тоже. Вот я вам такое расскажу. У меня есть письмо.


2 кассета, 1 сторона
Так я вам даже и письмо, если вы мне не верите…

Я вам верю.

Ну, верите-не верите… Значит, нас посадили, плот такой сделали саперы, весла. У меня радиостанция была, нет, не радиостанция, телефонный аппарат. Немецкий провод, телефонный аппарат, и я должен был переплыть на ту сторону Днепра и там передавать, что, сколько солдат перешли на ту сторону. Вот эти сведения, вот они есть у меня, - это мои сведения. Ну, не мои все, там же 5 батальонов было. Я бы прочитал вам.



Если вам нетрудно.

Сейчас я. Нас село 12 человек на этот плот.



А немцы там были еще?

Немцы по ту сторону. Уже плацдарм был какой-то тут, на той стороне. И вот, командир один взвода нашего (нрб), так вот, девчонка одна, он пришел только из военного училища, девчонка его полюбила, какая-то у нас была, она добровольцем пришла. Была санитаркой, что-то такое. Вот, она полюбила этого лейтенанта. И она хотела с нами плыть. Он ей говорит: «Уйди отсюда, тебя же убьют!». Ее прогнали, эту девчонку. Ну, отплыли метров 150, его убило. Он только пришел на фронт. Он еще не нюхал ничего, так, только через Днепр. Его убило, двоих ранило, и мы переплыли через это… Потом я там остался, передавал сведения. Вот она пишет: «Лева, я все вспоминаю, где вы были ранены. Если ночью на Днепре, в понтоне, когда погиб Саша Попов. Он прибыл в Домодедово к нам, и это был его первый и последний бой. Я перевязывала раненых той ночью на резиновой лодке. Пишу, а сама плачу». Вот это, его убило. И мы с ней встречались после войны уже. Она живет в Ростове, Зимакова Аня. Она мне письма писала. Так вот, это его убило. Так я передал сведения. Смотрите. Вот, что часть проходила. «Из города Лебедин (нрб) совершила переход по маршруту: Лебедин – Гадяч – Лохвица – Желемязово – Сачевка, где поступила в оперативное подчинение 47-й армии. Эта бригада поступила с заданием инженерного обеспечения форсирования реки Днепр. При форсировании реки Днепр 73-й батальон, - вот, это мои передачи, - и ПАР, какой-то там был, обеспечили паромную переправу через реку Днепр в районе острова Каневский севернее города Канев. До 5.10.43 года переправлено: орудий – 116 штук, минометов – 8, боеприпасов – 3452 ящика». Вот, это я сидел. Саперы же обеспечивали переправу. Так вот, солдаты же приезжали, а я сидел на правой стороне моста и тут же, когда они переходили, командир сидел, считал. И я передавал в штаб, сколько солдат. Надо же было знать, сколько перешли туда. А может, погибла половина, понимаете? Они же знали, сколько они выпускают оттуда, сколько переходят на ту сторону Днепра. Они же это знали. А сколько – нет. Сколько они выпустили – они знают, сколько перешло – они не знают. Так вот, это я передавал по телефону. Около меня сидел командир взвода. Или он брал трубку, или он мне писал, а я… Он бегал, допустим, побежит, а тут радиостанция, а тут переправа возле этого дома. Он побежит, а солдаты, он пересчитал, пересчитал, может, не точно. И они знали, сколько еще пускать людей. Переправлено: противопехотных мин – 80, солдат - 6720 человек. Это переправлено. Продовольствие – 15 тонн.

Это на плотах?

На плотах. Что могли, чем могли. Это моя передача. Именно вот это – через мой телефон. Потом я уже радиостанцией пользовался. Там нельзя было радиостанцией пользоваться, потому что радиостанцию засекут. Там все по телефону. И то, я переходил с одного на другое место. Что я живой, так живой…

Это видно.

72-й, 73-й батальон. Это другие передавали. Допустим: «73-й батальон, мой батальон, производил постройку моста под грузы 8 тонн в районе села Каневский. Забито 203 сваи, поставлено 48 насадок, уложено 150 тонн (нрб), уложено 198 погонных метров настила». Это саперное дело все. Это все, что они делали. Это мной передавалось. Я один там, потому что в батальоне сидели старше меня, и меня посылали туда, где тяжело. «Огнем артиллерии противника уничтожено 60 погонных метров моста», немцы уничтожили. Приказом по 47-й армии строительство моста было приостановлено – нельзя было построить мост. А я же это передавал все. Такой огонь был, что ужас! На поверхности Днепра непрерывно были брызги от снарядов, бомб, пуль всяких, по воде. Мы ехали – везде все освещалось ракетами. С 18-го октября на участке моста Козинцы – Зарубинцы – Великий Букрын. С 30.10.1945 года бригада вела постройку мостов через реку Ирпень, севернее города Киева. А вот с наступлением на город Киев… Это не моя… Это штаба Верховного Совета. Вот, что вы можете почитать, что они написали мне. Это часть взяла. А потом, я расскажу, часть нахордится в Самборе до сих пор. Вот эти, что в Ирак поехали – эти с нашей части поехали. Но, конечно, не мы уже. Читайте.

«Уважаемый Лев Федорович! В Вооруженных силах есть части и соединения, которые могут служить олицетворением их героической истории и славного боевого пути. К их числу по праву относится 15-я штурмовая инженерно-саперная Винницкая Краснознаменная ордена Богдана Хмельницкого бригада РБГК, бригада, прошедшая славный боевой путь с территории Кавказа до Праги, и прославившаяся в боях против немецко-фашистских захватчиков. В будни Великой Отечественной войны вы сделали все возможное для достижения полной победы над врагом».

Это – переправа, а потом мы пошли в Киев.

Это уже 1943-й?

Да. Из Канева нас сняли, на танки посадили (нрб) радиостанции. И тут, 5-го ноября Киев горел, вечером. Тут полно войск было, весь Киев горит. Мы откуда-то из Дарницы, мы где-то тут были. И мы в Киев на танках заскочили. Нас высадили на вокзале, железнодорожном вокзале, в Киеве. И мы начали разминировать. Тогда я уже не был связистом. Я был сапером. В основном – я связист, но там надо было стать сапером. Потому что связи не было. Войска что-то делают там, а мы разминируем. Крещатик разминировали. Тут есть, смотрите: «С наступлением на Киев с 5.11 бригада обеспечивала наступление 3-й гвардейской танковой армии. Мы же обеспечивали их, понимаете? Но танки идут, нужно тоже, чтобы они не нарвались на мины. Надо было разминировать, надо было им дорогу показать, проложить. Это все саперы. Это называлось не саперы, а штурмовые саперы, потому что мы впереди шли. Передний край разминировали перед немцами. Самое тяжелое. Провели разминирование пассажирского вокзала, товарной станции Киев. В городе Киеве разминировали улицы Крещатик, Короленко, 25-го октября. Это же написано в (нрб), не то, что это я вам говорю. Ну, а потом уже другое дело. Мы Киев разминировали и остались на 10 дней в Киеве. Потом Фастов, Казатин и где-то в Поргребищенском районе Винницкой области мы с зимы, в декабре, даже на Новый год, Погребище взяли, районный центр Винницкой области. И там мы находились. А потом…

А где вы останавливались?

Или в землянке, бывало, в какой-то дом залезем, в окопах… А 11 мая 1944 года мы перешли в наступление. И там уже захватили Липовецкий район, вот тут, где жена моя. Теперь я вам скажу, почему я ее знаю. Пехотой мы действовали тоже, автоматы были у нас. Мы взяли город такой, Городок, Липовец, это районный центр. Я за чем-то забежал в штаб батальона, хотел взять что-то для радиостанции. Питание надо было взять. Они мне говорят: «Леня, связь оборвалась, телефонная связь оборвалась». А в километрах 6 от Липовца находились немцы. Я взялся за провод и бегу. Я утром что-то поел: селедку съел, а тогда уже было, что кушать в армии. Тут я пить захотел, и дом тут ее. Я зашел, воды хотел попить. Я постучал. Она открывает. «Дай воды напиться». Налила мне воды. Спрашиваю: «Как тебя звать?» – «Галя». Она говорит: «Зачем?». Я говорю: «Может, встретимся». И все, на этом кончилось, я ушел. Пошел, нашел провод, обрыв нашел. Километра через 3 передовая, тут уже стреляют. Это же я в батальоне, чуть-чуть дальше он, а я в роте всегда. Это я так забежал, по случаю. Это я воды у нее напился, больше ничего не было. А потом судьба так свела. Я выпил воды у нее и побежал по проводу. Когда я начал соединять, не удается соединять, бьет очень пальцы. Я понял, они звонят - оно щипает. Я начал соединять-рассоединять. Они поняли и дали мне соединить. Вот это все. На этом кончилось. Потом я попал уже в 1951 году. Я даже не думал ничего. Это потом расскажу. Об Исааке тоже расскажу, москвиче.

Вот это у нас уже два.

Уже два.


А вот, провод, все, что нужно для ремонта…

Какого ремонта?

Ну, телефонный провод…

У меня же всегда ножик был, у меня была изоляция.

А если просто вы делаете связь…

Там телефонист был. А мне сказали исправить провод.

А сам провод не вы прокладывали?

Это телефонист. Я пришел на радиостанцию. Это просто меня послали, как связиста. И телефонная у нас связь была, и радио. Но у меня больше радио. Но как-то судьба меня туда вела. Потом мы освобождали Винницу. Наша часть первой ворвалась в Винницу. Я, например… освобождали мы районы… у меня есть много приглашений, могу показать, кто меня приглашает. Я был. За Винницей есть (нрб) село Ворошиловка. Мы там строили мост. Переходили эти войска, потом зашли в Винницу. Мы освободили Винницу.

Это 1944-й год?

Да. Потом мы пошли дальше. Жмеринка, Каменец-Подольск, зашли в Западную Украину. Я буду… Не все же можно рассказать…

Что помните.

Шли болотами всякими. Где вода – там саперы, где какое-то препятствие – там саперы. Так все не расскажешь… Теперь, около Львова. Это уже был 1944 год, август месяц, кажется. Я приехал в штаб бригады, меня послали. Для радиостанции нужно всегда питание. Вот работает, допустим. А кто принесет питание? Нет? – Надо ехать туда. Мне даже было лучше – дальше от фронта. Поехал я за питанием. Этот, что в Москве нас водил, был начальником радиостанции бригады. Он инженер. Я пришел, говорю: «Мне – питание». Я на него посмотрел и говорю: «Дай мне питание». Просто, я у него был, и больше ничего. Он говорит: «Дайте ему питание». Он распоряжался всем этим. Мне дали все, что надо. И тут боевая тревога. Крытая машина. Садится он в эту машину с радиостанцией, бригады радиостанцией. Я сажусь со своим питанием, что я взял. Мы садимся и едем, около Львова. Большое скопление войск, нельзя разминуться. И тут как налетели немецкие самолеты, начали обстреливать. Один заход сделали. Я выскочил из машины. Обстреливали машины. Я выскочил, дорога, кювет. Я через кювет и лег. Самолеты летят, кидают какие-то гранаты, связки кидают, бомбы кидают, все такое… Один заход, второй заход… Уже улетели немецкие самолеты. Я пошел, смотрю: тот убит, тот ранен… Я иду к машине, и он лежит мертвый. Вот этот, что в Москве. Я посмотрел: лежит. Сестра какая-то, медсестра. Я говорю: «Сестра, идите сюда!».

А вы до этого…

Ничего о нем не знал. Я говорю: «Сестра, идите сюда!». Она подбежала. Он как убитый лежит. Она говорит: «Ой! Ченжика убило!» – фамилию такую назвала. И это мне в голову запало. Она говорит: «Бегите, берите аптечку, возьмите воды, фляга там лежит, вода, возьмите воды…». Она мною командует. Воды налили. Она открыла рот, я налил воды. Начали делать искусственное дыхание, начали что-то делать. И он поднялся! Бледный такой… Контузия. Он поднялся и пошел. Дело не в том, что я его спас, если б не я, то… Почему? Тут же лежал какой-то командующий фронтом, может, Конев сам? Помню, Конев, Москаленко был командующий 38-й армией. И разогнал всех там. Там один шофер сказал: «Через 2 минуты…». Что-то машина не заводилась. «Я сейчас же сделаю машину». Подошли автоматчики: «Скинуть машину!». Если немцы опять налетят, если будет скопление войск, это же знаете как? Надо рассеять эти войска. Так и угнали бы эту машину. И так бы он и лежал. Ну, он поднялся и ушел. Все, больше я его не видел. А это уже в третий раз, когда я уже в 1985 году был в Москве (нрб). Это так я его спас, что он… чтоб если не я, а его взяли, машина убежала, и мы кричим, чтобы его… «От того я буду, около дерева». И мы его повели. Все. Потом мы были в Польше, Чехословакии, Карпатских горах. Тоже сложно было…

Расскажите.

Например, в Карпатских горах были, допустим. Вот я лежал, например, на сухарях – спать лег. Палатка такая была. Вот эту палатку всю раздробило. А меня вот тут вот, видите?

Да.

Пуля какая-то проскочила.



И вот так вот, содрала кожу, да?

Счастье, что я высоко лежал. Саперы разминировали, минировали…

Там венгерские были?

Это Карпаты. Свалява, знаете, такой город. Мукачево. Мы в Мукачево вошли первыми и дней десять были в комендатуре там. Потом где-то около Ужгорода, потом вошли в Словакию. Хотя я вам скажу теперь про Словакию. То, что я помню. Что-то такое серьезное. Тут связь держишь, ну стреляют, ну убивают… А, допустим, какая-то история… Вот, в Словакии городок такой был, Инячевцы. Там были немецкие войска. Вокруг Инячевец было озеро и (нрб) вода, я не знаю. Это я, помню, рассказывал, но все не рассказал…

Вы рассказывали, а потом Нежинский вам сказал, что это конец войны, а не начало.

Да, да. Так я уже тот эпизод рассказываю. В Инячевцах озеро было большое. Распоряжение было перейти это озеро четырем батальонам (нрб)бригад. Может, еще какие-то части были, не знаю. Наша часть пошла первая. Этот командир батальона, что у меня на фотографии, радиостанция. Я передаю. Радиостанция – на меня. Только вода. Это было в ноябре месяце, 25 ноября 1944 года. Идем, холодная вода. Идем, идем… У нас же не считались с этим – лишь бы победа. Перешли. Две радиостанции. Связь надо было держать тихо, один другому передает, что у него там. Если что-то случилось, передает. Почему? Потому что за полкилометра от этого, этот город не наш, там немецкие войска. Осветительные ракеты дают, но они не очень стреляют. Они не знают, что через воду мы можем пройти, если этой воды целое озеро. Но саперы нашли брод, сделали фишки, огородили. Поэтому можно было пройти. То есть искали, где. И только по этому месту можно было пройти, по одному. Для меня специально лошадь там была. Взяли из обоза лошадь, чтобы не намочить радиостанцию. На лошади сидел какой-то солдат. Когда намочилась, я передаю, что остановитесь, потому что у меня радиостанция намокнет. Вода уже по живот. А радиостанция вот тут. Намокнет радиостанция – не будет связи. Вся часть остановилась. Радиостанцию дал я солдату. Он повез, он же выше, на лошади. Перешли на ту сторону. Если мы вышли осенью где-то в 7 часов вечера - уже темно. Озеро перешли через 2 часа. Полтора-два часа. Расположились на этом месте, в полукилометре от этого озера. Части начали располагаться. Но для того, чтобы пошли другие части, надо было передать, мне надо было передать, чтобы шли другие части. Ну, у меня код был, чтобы передать. Это же не передается: «Переходим». Там шифры всякие…

Шифровка?

Шифровка, да. Мне дал командир в руки шифровку эту. Если я буду говорить, услышат. Меня палатками солдаты накрыли со всех сторон, антенну держать взялся какой-то высокий солдат, взял еще какого-то меньшего, поднял антенну. Чтобы была связь. Я начал связываться, голосом держать – нет связи. Через азбуку Морзе появилась связь. Я передал, что наша часть прошла, можно идти. И пошли другие части. Одна расположилась, вторая. А мы же в воде. Мы сидим же там, тут этот городок, светится что-то там такое. А мы сидим в воде все время. И наступление только в 6 часов утра. Уже думаем: «Пошли бы, уже черт с ним!». Холодно же всем. Вы представляете, какая мокрота? Это же фактически зима. В 6 часов утра оттуда артподготовка, и в город. Тут такой шум, крик, стрельба такая. Немцы выскочили. Кто в кальсонах, кто в рубашке, кто в чем.

Они и вас (нрб)?

Мне надо было быть… А начальник штаба был тоже со мной. Майор Гуров. Я ношу радиостанцию, а еще была коробка питания. Коробку питания другой солдат носит. Ну, мой помощник. Он только носит, больше ничего. Связь я держу. Мне надо было с начальником радиостанции. Он побежал, потому что мне надо было антенну снять, пока они побежали все. Мне антенну надо было снять. Пока я антенну снимал, этот начальник штаба куда-то делся. Я бегу, и возле какого-то дома, а тут пленных ведут, я бегу возле какого-то дома, женщина одна. Выходит из какой-то комнатки и показывает. Какой-то возле дома сарай, и она показывает. А у меня автомат был. Я с радиостанцией, радиостанция, автомат у меня. Она показывает, что там погреб. Я смотрю: крышка погреба. Я открываю крышку, туда - автоматную очередь. Он кричит: «Гитлер капут!», немец, значит. Крикнул: «Хенде хох!». Я говорю: «Выходи, кидай». Я по-русски, а он по-немецки.

Но понимаете друг друга?

Это мы понимаем. Он выходит. Он берет его за руку, а я ему прострелил руку. Я боюсь тоже, я же не знаю, сколько их там. Я говорю: «Там еще есть?». Он говорит: «Нет». Я крикнул женщине, чтобы она открыла дверь. Она открыла дверь, и я их веду, этих немцев. Там дорога. Слышу, начальник штаба кричит матом на меня. Что он только не кричал! Я говорю: «Веду». Он говорит: «На черта мне твои немцы? Связь! Надо связь держать!». Ну, я уже пошел. А он кричит: «За этот бой всех награжу, тебя – нет. Так и будет». И что-то мы дошли до кладбища какого-то. Расположился, антенну повесил на дерево, включил, связь есть. Около меня стоит капитан, артиллерист. Дали уже капитана. Рассвело. Как рассвело, немцы пустили танки, немцы пустили пехоту. И он оттуда звонит. Этот капитан через мое радио, я ему дал трубку, радиостанция работает. Подошел еще один – радиостанция у него не работает. Я боюсь, думаю: «Сломает радиостанцию, это же сложно, черт его знает!». И он передал через радиостанцию, а с той стороны озеро, там же есть и «Катюши», и что хочешь, и бьют по ним. Тут саперы тоже, а там, наверное, и пехота подошла. И прямо такое выделывает, и нас он хотел в эту воду обратно сбросить. Вы знаете, этот бой, через радиостанцию передавалось все. Целый день она передавала почти что. Вот, передать, потом, значит, затихнем немножко, потом обратно передают. И бьют по этому месту, где надо бьют. Если бы не этот капитан, если бы не моя радиостанция, мы бы были все сброшены. И так целый день почти было. А к вечеру тихо стало. Нас отвезли, дали 10 суток отдыха после этого. Приехал командующий этой армией Москаленко и сказал : «Всех наградить!». Сказал командующий, что ж начальник штаба? Мне тогда и дали орден Красной звезды. А за Днепр мне дали Отечественной войны 2-й степени. Вот это так там было. Потом мы дальше пошли. А потом, как меня ранило, я расскажу.

Расскажите, если вам не тяжело вспоминать.

Разминировала наша рота. Командиром 3-й роты был Кузнецов. Он надо мной вроде командовал, я у него на радиостанции работал. Он меня может послать, командир роты может послать командиром взвода и связи. В общем, я у него был в подчинении. Разминировали передний край, разминировали что-то такое. И потом, если мы все сделали, пошли отдыхать в какой-то домик. До утра мы там переспали, в этом домике. На полу лежали. Если рядом домик какой-то есть или сарай – это для нас счастье. Мы лежим в этом сарае. И тут как начались разрывы какие-то, началась стрельба, снаряды… Ужас!

Вдалеке?

Прямо рядом с домом. Тут снаряд, тут бомба разорвалась около нас… Открытая местность, а там – лес. А в Словакии тоже леса. Командир роты говорит: «Давайте все вместе в лес, иначе нас всех прикончат!». Я говорю: «У меня же радиостанция, мне же надо антенну сложить, это минут 5 хотя бы. 3-5 минут, не меньше». Он мне говорит: «Вон, видишь, лесок? Мы за леском будем. Ты нас найдешь». Они побежали, а я один остался. Станцию я свернул и пошел туда.

Станция тяжелая?

Нет, станция не очень тяжелая, килограммов 6-8.

Но если все время таскать, тяжело.

Все время. А автомат, а что-то еще там. Какое-то питание, какой то сухарь, какой-то сахар, что-то такое… Я, значит, бегу. Тут снаряд сделал воронку. Я нагнулся – вроде живой. Потом бегу, думаю: «Я - в эту воронку». Я думал в лес идти. И тут что-то левая сторона. Кровь, осколок, тут разорвало, вот тут тоже. Прямо левая сторона, не знаю как, откуда, что… Разве знаешь. И я – в эту воронку. Лежу, смотрю: разнесло меня, кровь все бежит, уже боль. И тут, на мое счастье, бежит майор Егоров, это недавно он, а до этого у нас был майор Кричевский. Его на повышение послали, начальником штаба. И вот это утром я с ним держал связь. Он спросил: «Где мы?». И этот Кузнецов сказал ему, что мы находимся там-то. А ему надо было в эту роту попасть. Я не знаю, по какому делу. Но он позже, когда те уже пошли в лесок, а я уже тут был ранен, а ему же сказали, где мы будем. А у них же есть азимут, координаты, где они будут. Этот капитан передал, Кузнецов, передал, потому что ему надо тут быть. И он бежит, и наткнулся на меня. Он говорит: «Леня, что такое?». Я говорю: «Смотрите, разорвалось что-то». Он снимает с себя рубашку, я же у него был связистом. У него был, а потом уже у другого. Еще раньше, когда еще на Днепре. Он меня уважал, все такое… Он разорвал рубашку, не хватило. Он у меня еще взял рубашку, порвал и перевязал как мог. И тут бегут два санитара. Он: «Идите сюда!». Солдат не видно, потому что все обстреливается. Он им говорит: «Возьмите его!». А они: «Это не наш». Он пистолет навел и говорит: «Если вы только не возьмете, я вас убью». Они меня положили на носилки, а он куда-то делся, он пошел в лес. А тут же обстрел сумасшедший. Они меня пронесли немножко. Стреляют, они жить хотят, они ложатся в ямке какой-то. А я вот так, открытый.


2 кассета, 2 сторона.
Они попрятались, а я лежу на носилках. Это уже назад, это уже не в ту сторону, где война. Они меня уже назад везут.

К леску?


К леску, к другому. Уже не в противопложную сторону, не в ту часть. Раза 4-5 они меня оставляли.

Вы в сознании были?

Конечно, в сознании. Меня ни в голову не ударило, никуда.

Ну, можно от болии потерять сознание, от потери крови.

Тот же меня перевязал, что-то такое.

Нога – сильно, да?

Видите, вот тут у меня повреждение кости есть. Я считаю, что это удачное ранение. Я счастливчик. Я еще не рассказал. Когда-то у меня штаны были, так я их хотел в музей сдать. Думал, что война уже кончится…

Те штаны, в которых вас ранило?

Я когда-то в бане мылся. Это еще в Карпатских горах. В бане купались, и снаряд пробил вот тут все, а меня даже не задело.

Они на вас были?

Да. И так я их носил до конца войны. Уже раненый. Куда-то их дели, я не знаю, куда. Итак, они меня завезли в лес, и там куда-то принесли. Там уже спокойно. Еще война не кончилась для меня. Завезли в лес, а там самолет ПО-2, который возит раненых. Но так как я не очень был ранен, а там, наверно, были тяжелее раненые, меня что-то не везут, не везут. А потом под вечер самолетом повезли в какой-то немецкий город, это уже раненого. Перевязали, медсестра, все. Привезли в немецкий город Глокау (?). Из самолета меня выгрузили, там была повозка. Повозка немецкая, резиновые колеса, и старичок меня везет в медсанбат. Привез к какому-то зданию. Говорит: «У тебя левая рука ранена, а правая нет. Возьми, держи вожжи». Говорит: «Я пойду, узнаю, куда тебя положить». Уже нет ничего – спокойно, тихо. И тут как налетели немецкие самолеты, начали бомбить. Я не знаю, что им там надо было. Лошадь сорвалась. Это я уже раненый лежу. Я схватил лошадь, держу, но я не могу ее удержать одной рукой. Хорошо, что она уперлась в какой-то сарай. Он кричит, я кричу, что я тут. Он меня забрал, завез, положил. Тут война кончилась.

Это когда было?

Это было уже в 1945 году. Меня ранило 16 апреля. Это почти война кончилась. Потом я пролежал там около двух недель, и меня повезли во Львов. И во Львове я лежал в госпитале. Когда война кончилась, меня на носилках выносили. Теперь я расскажу про Москву в 1985 году. В 1985 году я в Москве по Красной площади иду. Там справочное бюро. Мне в голову стукнула фамилия Ксенгер (?), вдруг стукнула. Я подошел к справочному бюро: «Я хочу найти такую фамилию». Я знаю, что он водил нас где-то возле Курского вокзала. Это когда она укачивала ребенка. Он завел нас в дом, она угощала нас чаем, но мы не пили. Так я спросил. Она говорит: «А фамилия?». Я говорю: «Ксенжик». – «А имя-отчество?». Я говорю: «Не знаю» - «А год рождения?». Я говорю: «Не знаю, но он на 2-3 года старше меня. «Нельзя, но буду искать». Нашла, заплатиил я. Она нашла 3 фамилии. И этот, уже сказала: «Николай Александрович», уже нашла. Станция метро Каширино, что-то такое, Серпуховский проезд, есть телефон. Я переписывался… Я пришел в дом, постучал. А я уже в гражданском был. Постучал, она открывает. Женщина такая, тогда она молодая была, а сейчас… 1944 год был, 40 лет. Она говорит, что… Я говорю: «Вы меня знаете?». Она говорит: «Нет». Я говорю: «А я вас знаю, вы Ксенжик, ваш муж, Николай Александрович». Она говорит: «Да», и заплакала. Я рассказываю, как я был у нее, как все… Она говорит: «Мальчик умер», ребенок умер в 1948 году. Потом он пришел в черном костюме. Он полковник КГБ был. Она говорит, что он плохо слышит, плохо видит. Все хорошо было, но в 1982 году его схватило, и перестал слышать. И он заходит и спрашивает: «Кто это?». Она ему рассказала эту историю, а ему сказали, что я ему спас жизнь, но неизвестно, кто. Он тогда расплакался, меня обнял, позвал своих дочек, позвал всех, кого мог, и такой устроил вечер! И пошел купил мне билет. А теперь просто его и нет.

Вы даже в этом везунчик! Была бы его фамилия Иванов, вы его до сих пор бы искали по Москве. Еще немного про войну, пожалуйста. Вот, когда вы попали уже в Словакию, Венгрию, особенно в Закарпатье, там была венгерская территория… Как вы относились к местному населению, и как оно к вам относилось?

Видите ли, когда мы шли, мы собирали людей.

Как, собирали?

При немцах много украинцев оставалось. Они почему-то все ушли. Многие пошли домой. Было окружение, они пошли домой. Хотя войска захватили уже украинскую территорию, начали брать этих людей. Вот, например, наша часть, мы шли по дороге и пополнялись этими солдатами. Но их учили. Учили не такому сложному делу, как у нас, саперов. Саперы должны быть грамотные люди, потому что разминировать, минировать – это сложно. Ну, как сложно? Надо знать, чем закрутить, как отсоединить этот проводок немецкий, надо изучить немецкий. Если он грамотей, все равно, брали их учили. Только говорят, что их сразу в бой пускали. Это неправда. Что они совсем не знали технику, а их сразу в бой – это неправда. Все равно, при штабе батальона, при штабе, допустим, бригады или армии их обучали. Ну, учили автоматом, допустим, как пользоваться. Им давали не очень сложные работы. Ну, как население? Население к нам нормально относилось. И в Западной Украине тоже хорошо. Ничего мы не знали. Как мы могли, когда мы в бою все время были? Мы не были сзади. Мы могли в доме где-то отдохнуть. Допустим, я с радиостанцией где-то шел на передний край. Там разминировали. Командир роты говорил, я передавал. Ползком проходили, потом разминировали. Я связь держал. А потом, когда мы сделали работу, пехота сидела в.. А мы немножко сзади, какой-то дом… Или на переднем крае. Ну, вот такое вот. А как относились? Нормально.

А когда в бой шли «За Родину! За Сталина!» – не было такого?

Я никогда не слыхал. «Ура!» кричали. Я же всегда был на переднем крае. Потому что разминировать, бывало так что, например, заминирован передний край. Переходят в наступление. Наступление назначают, это секрет. Это никто не знает, когда и что. Мы видим, когда уже артиллерия подошла, когда «Катюша» подошла, мы знаем, что должно быть наступление. Но когда и как – мы не знаем. Ну, на ночь если, - значит, это будет сегодня. И когда переходят в наступление, то саперы делают проходы, разминируют какой-то проход, чтобы могла пройти машина, чтоб могли пройти танки. Все остальное заминировано. Все солдаты бегут по этим проходам. Саперы это делают. Они пробежали по этим проходам, и, допустим, меня посылают: «Покажи им». И я бежал, показывал, где пройти, чтобы…

Они за вами?

Я им показываю – в этом месте. Передний же край только заминирован. Все же нельзя заминировать и разминировать. Ну, кто-то и натолкнулся на мину, может. Саперы обеспечивали проходы. Саперы обеспечивали танковые проходы, саперы разминировали. Но когда, допустим, идет пехота, они идут. Но, бывало, что не хватает пехоты, и саперы шли как пехота. Я знаю, что в Винницкой области, село Сологубовка, еще станция Оратов, потому что я жил уже потом, мы шли как пехота. Я помню такое, что когда мы шли в этом селе Сологубовка, какую-то умалишенную. Когда бежишь, допустим, обстрел, мы ложимся. А она бежала открыто, без платка. Мы ей кричим: «Куда ты лезешь?!». А если она умалишенная? Не знаю, что с ней, она убежала. Потом, когда я там жил, и один был из того села, я ему говорю, что такое было. И он сказал, как ее зовут, но я забыл. Настя какая-то. Что она бежала умалишенная. Он рассказывал, в селе нашем была такая. И я рассказываю, что когда мы шли как пехота, она бежала. Не все же помнится. Это зависит от памяти. Например, тут фотография есть, такой, Ратушняк, он очень много помнит, он в разведке был. У каждого своя память.

И потом, иногда что-то неожиданно вспоминается. Цепляется, как будто, одно за другое.

Да.

Вам приходилось воевать рядом со штрафными батальонами?



Нет.

А вообще, вы что-то о них знаете?

Конечно, знаю. У нас был радист Васильев. Мы были немножко сзади. Он нашел какой-то дом. Там целая семья была. Там были пчелы. Он украл мед. Его послали в штрафной батальон.

Я спросила, потому что мне говорили, что пускали вперед штрафные батальоны, а за ними уже саперы шли, пехота…

Саперы шли вперед, потому что надо было обеспечить проходы.

Я имела в виду, что, может быть, с вами на фронте…

Я знал, что такое штрафные батальоны. Но я там не был.

То что вы не были – понятно. Может, просто слухи какие-то.

Я помню, например, что под Каменец-Подольском мы шли в наступление, а до нас шли какие-то два солдата. Форменная одежда, все такое… Они были в плену. Это я помню. Мы подошли к ним: «Вы что?». Они говорят: «Мы были в плену, то, то…». Какой-то командир открыл ему рубашку, а у него немецкая… И он убил его. Не надо было его убивать. Это я помню. Я помню насчет бендеровцев. Я такого не знаю, но я помню, что где-то в Польше, в каком-то леске мы шли разминировать. Слышу, крик какой-то начался, стрельба… Мы – в сторону. Мы же не знаем, кто это такой. Мы в сторону, спрятались. Они побежали в сторону и по-русски матом кричать, по-украински. Это были бендеровцы. Но они ночью нас не заметили. Может, мы бы им что-то сделали. Но мы временно. Командир говорит: «Зачем они нам нужны? У нас не это дело». Вот это я помню. Потом я служил в Западной Украине, но это уже надо рассказывать. После войны у меня тоже было много. Я служил очень много.

А представители СМЕРШа у вас были?

Были.

В каждом батальоне?



В каждом. Это вам тоже надо?

Немного.


Я расскажу. Не чуть-чуть. Я был завербован. Где-то 10 апреля, или в начале апреля 1945 года у нас появился капитан. Фамилию я не помню. Начальник СМЕРШа. Война уже кончилась. Это было перед тем, когда меня ранило. В это время какое-то спокойствие было. И он подошел ко мне и говорит: «Мистецкий, мы знаем, что вы комсомолец, с положительной стороны вас характеризуют, война кончается, у нас много шпионов, врагов народа, есть враги народа, есть такие вот… Вы должны мне помочь. А если нет, то вы знаете, как к вам будут относиться, что вы не помогли советской власти…». «А, черт, я думаю, - может, я живой останусь? Если наши уже в Берлин пошли, а мы отсюда идем?». Ну, хорошо, что делать? Ну, пошли. Нам всегда, после того, как мы сделали какую-то операцию, нам всегда давали ночью, полдня, два часа, какой-то отдых давали. Ну, саперы, мы как разведчики.

Ну, это же нервное напряжение.

Это же как разведчик. Какой-то дом стоит. Он завел меня в дом. Сидит старшина, Шевцов фамилия, это я помню, Шевцов, старшина. Я его знаю. Он старшина роты. Вот он говорит: «Мы вам будем давать задания» – «И что делать?» – «И вы нам ответите. Рассказывать будете ему, старшине, чтобы не видели, понимаете?». Говорю: «Ну, хорошо» – «Подпишите договор». Значит, есть у него договор, что я обязываюсь участовать в СМЕРШе, я должен помогать. Я на него смотрю, а он показывает: «Давай, мол, вместе будем тут», старшина. Я взял, подписал. Это было где-то 10-11 апреля. Мне никто ничего не говорил. 16-го меня ранили. Госпиталь. После госпиталя я в свою часть попал из Острога, в Виннице чего-то немножко, потом в Дубно, потом из Дубно в Оренбург. Это после войны. Это я рассказываю, где я уже был. Рассказать про службу – я расскажу, я вернусь. Я вам про СМЕРШ говорю.

Я поняла.

Это я уже прошел, видите сколько городов. Я не в своей частии, уже другая часть, я уже в авиации. Я уже механиком. Ну, я вам потом расскажу, как это я попал. Но я говорю про СМЕРШ. Я вам расскажу, что меня из комсомола исключили… История большая. Это уже после войны, совсем другое время. Да, и меня посылают в Оренбург. Потом расскажу, что я к дяде не пошел. Потом расскажу. Меня посылают в Оренбург. В Оренбурге военное училище летчиков. Два училища: тяжелой авиации и легкой авиации. Я попал в истребительной авиации, механиком по обслуживанию самолетов. Я учился в авиации 6 месяцев.

Это уже после войны?

После. Я для авиации уже учился. Я в училище учился, но не кончил. Но никто же меня не восстановит. И я обслуживаю самолеты. Казарма у нас, все такое. Там я 10 суток строгого ареста сидел, это потом я расскажу. Это уже служба. С 3-го этажа бегу на низ, так надо было, там казармы.

Это в Оренбурге?

В Оренбурге. Это был 1947 год. Открывается дверь – майор: «Идите сюда. Вы – Мистецкий?» – «Да» - «Зайдите, сядьте». Я сел. «Вы подписывались?» – «Да». Это в Словакии, на фронте, мы на Прагу шли, а это в Оренбурге, в 1947 году. Меня никто ничего не спрашивал. «А теперь вы будете помогать» – «А что помогать?». Он говорит: «У нас там один…», забыл фамилию. В общем, один русский, один украинец. Но я уже наслышался перед этим.

О чем?


Я наслышан был так, что если я буду даже… Я, конечно, этого не позволил, чтобы я на кого-то говорил, но я наслышан был, что если я даже докладывал бы, то рано или поздно меня возьмут. Оно же такое при советской власти было. Он мне дает две фамилии: одна русская, одна украинская: «Следите, расспрашивайте». Один был в Германии, где-то в плену был, другой был в Австрии, я в казарме с ними рядом лежу. Это же не срочная служба. Я лежу в казарме. Он мне говорит: «Вы слыхали, что немцы хорошие, хвалит Гитлера… Вы слушайте, что они говорят и рассказывайте». И он дал мне задание, чтобы я слушал. Ну, я думаю: «Черта я тебе скажу». Значит, так: сказать им я не могу.

Вот этим двоим?

Да. Не могу я сказать, потому что это серьезно. Меня сразу же могут в каталажку. Уже после войны… Я буду говорить то, что ему не надо. Я так думал. Значит, что я слышал? Я слышал, он гулял с какой-то девушкой, за ней ухаживал, что-то такое, потом ее бросил, какие-то в колхозе яблоки воровал, что-то такое вот. Тот, второй, тоже рассказывает свое. Как у него семья, как у него мать болеет, туда-сюда. И я прихожу и рассказываю ему это. Он мне говорит: «Мне эту чепуху не надо. Вы говорите, как он был у немцев». Я говорю: «Про это он не говорит. Я его пытался спрашивать. Про это он мне не говорит» - «Идите, это мне не надо, идите и слушайте еще». Я пошел. Он меня послал? – Хорошо. То, что у меня было, я на них говорю. У меня было, допустим, что когда-то собака порвала штаны, когда я в школу ходил, помню, меня закрыли с девчонкой, чего-то я там с ней, она набила меня – вот это я ему рассказываю. Я чувствую, что мне надо ему что-то говорить, я же не могу… Он слушает, слушает. Второй раз, когда я ему сказал: «Или вы дурак, или прикидываетесь, я с вами не хочу дела иметь!».

Обиделся?

Обиделся. И он мне сказал: «Идите к черту! Подпишите, что вы никому не расскажете». Вот это, пока Горбачева не стало, вот это я никому не рассказывал. Это все, что было. Вот такое мое привлечение было, понимаете?

А вообще, СМЕРШ, чем они занимались?

Они же после этого сколько сажали людей! Ведь начало войны было сложное. Многие попадали в плен. И их сажали, их на Север. А кто же Север будет осваивать? Это же было такое, что тут говорить? Они искали. Им же нужен был какой-то повод. Я им никакого повода не дал. Это я вам откровенно говорю. Ни в коем случае! Ну, я служил потом. Вот и все. Потом я служил, как я попал на работу – это уже с новой строки. Может, вы знаете, в 1946 году, перед Оренбургом я кончил, сначала в Виннице мы учились, потом что-то перевели в Дубно Ровенской области. Это была школа механиков авиации по электрорадиооборудованию самолетов. Для обслуживания самолетов. Я кончал 6-месячные курсы.

А когда вы из госпиталя выписались?

Это я забыл. Я лежал во Львове в госпитале. Когда кончилась война, нас на носилках выносили показывать салют. Лежал я, там были еще раненые, кого выписывали, кого оставляли, я лежал до сентября месяца. 1945-й год. Наверно, не спешили они, лечили нас. В 1945 году меня отправляют в город Острог Ровенской области. У меня есть вся запись, потому что… в 159-й укрепрайон. Туда привезли 6 человек, убитых бендеровцами, это я знаю. Туда привезли, мы их хоронили.

Укрепрайон, это?

Артиллерийский укрепрайон. Меня командиром отделения связи, или что-то, командиром связи просто поставили. Ну, побыл я несколько месяцев. Эту часть расформировали и меня направили в школу механиков. Вот теперь вот это. Этот промежуток. Сначала я в артиллерийскую часть попал, тоже связистом, потом в школу механиков по обеспечению. Когда я кончал курсы, я кончал почти все на «отлично». Меня должны были отправить в Закарпатский… это в Дубно, Дубно я кончал, Ровенская область. Когда я кончил, мне сказали: «Вы пойдете в Прикарпатский военный округ». Около Львова где-то служить. И тут – выборы в Верховный Совет. Никогда меня не выдвигали, ну, евреев не выдвигают. Школа эта, прислали какого-то человека. И он выступает и говорит, что предлагаю членами избирательной комиссии такого-то, такого-то и Мистецкий! А когда меня посылали в Прикарпатский военный округ… Когда война кончилась, это тоже надо рассказать, это же уже семья… Значит, Нейвег, это село, я посылаю письмо, мой брат посылает письмо…

Это уже после войны?

Нет, в войну еще, еще война. Сестра посылает письмо в это село. И эти сельские нас связывают.

А там оставались люди?

Туда люди приехали. Евреев всех убили. Там у нас была Брайнус, это я могу… Там был (нрб)полицай Терещенко Украины, который перешел в это село жить. Он стал полицаем. Я знаю одного, допустим, одного, я не могу за всех… там мало, у нас же село маленькое, если осталось 10-12 семей всего, семей 6-8 осталось. Я знаю, что Каганские остались. Так немцы их убивали. А этот Брайнус пошел на фронт. А семья бедная такая была. Четверо детей. И они спрятались на чердаке, и пришел немец. Их выдали и убили. Как убили – я не знаю. Так мы связались. Старший брат написал, что он живой, но где он, я не знаю. Меньший написал, и мы с ним держали связь. Так вот, перед тем, как меня ранило, он был начальником разведки, капитаном. Он шел в разведку. Он очень умный был, и он без потерь как-то… У него были награды Красного Знамени, это звезда, потом много наград еще было. И вот, мы связались с ним, а он уже знал мою часть, и он пишет письмо. А потом он написал, чтобы я к нему приехал служить. А он на 3-м Прибалтийском фронте под Кенигсбергом. А он кончил Симферопольское пехотное училище. Он стал разведчиком. Так вот, он написал моему командиру части, чтобы я переехал. И так как он был очень нужен, и так как он просил меня, чтобы я приехал к нему, так пришло письмо из штаба, пришло письмо, чтоб я к нему поехал. Ко мне подходит Фокин, командир батальона, когда мы где-то отдохнули, это было еще в марте месяце, он подходит и говорит: «Мистецкий, вы нам нужны. Я вас прошу: напишите письмо. Война кончится, мы вас сразу отправим к брату». Я письмо написал ему такое, что мне сказали, и это письмо я получаю назад: «Вручить невозможно». Я уже знаю, что его убило. Сестры мне дали адрес в Андижане. Она медсестра была. Что-то она была в госпитале, потом где-то лечила, потом ее отправили в госпиталь. И она была в Андижане Узбекской ССР. Она там была. Этот поехал к сестре. Немножко он с «приветиком» был, но он хороший был. Он поехал к сестре туда. Когда он поехал к сестре, и она там была, то когда меня выпустили, училище кончается, мне сказали: «Перед тем, как мы тебя направим в часть, ты пойдешь в отпуск». Я думаю: «Вот, все, я пойду в отпуск». Еще меня в часть не направили никуда. И тут он выступает, этот, и говорит: «Я предлагаю его членом избирательной комиссии». А избирательная комиссия – это 3 месяца! Или я пойду, или я не пойду. И я вслух сказал: «Я же тебя не знаю, и ты меня не знаешь. Чего ж ты меня…». Все. Исключили из комсомола, но билет не забрали. Исключили.

А за что?

Я еще считал, что я… Билет я спрятал где-то. Они меня вроде исключили. Написали приказ какой-то. Избирательная комиссия, выборы, первый раз после войны… Знаете, такое. Исключают и уже в Прикарпатский военный округ не посылают, а посылают подальше. И меня одевают как-то в бане, ну, не очень была хорошая форма, ну, была такая, вроде… У меня эту форму забирают, дают мне длинную шинель, дают мне рваную рубашку, дают рваные штаны. Вы понимаете, это после войны уже? Если б я в своей части был, то, конечно, никто бы мне не… Одели меня плохо и отправляют в Оренбург. А в Оренбург надо ехать через Киев. А в Киеве у меня дядя. Ему уже под 70, где-то 68. Я его никогда не видел. Он из Житомира, где они жили, переехал в Киев. Я знаю адрес, я знаю все. Я приехал, было 300-летие воссоединения Украины с Россией. И тогда приехал Молотов. И Хрущев был, Первый секретарь. И в это время я приехал в Киев. Я приехал к дяде. Я пришел, фамилия написана, я посмотрел на себя, и мне так неудобно, что я никогда не видел, текут слезы, и я ушел. Прямо с веранды. Номер 16, квартира 2.

И так и ушли?

Я ушел. Был в этом доме и я ушел. Это к дяде пришел так. Это когда я ехал в Оренбург. Что же, одетый так… В военном училище меня уже одели, дали квартиру отдельную… Если бы я был одет! Вы понимаете, прошла война. Скажет: «Что это за племянник приехал!». Это такое отношение было после войны. Да. Приехал я в Оренбург. Отслужил. Потом приехали из училища. Меня направили в Красноград Харьковской области. Из Краснограда… Это я служил. Ну, что я вам могу сказать? Эпизоды какие-то могу рассказать. Вот, в Краснограде, за что мне дали 10 суток ареста? Я был дежурный по роте. А там один что-то набедокурил, где-то пошел в самоволку, ну, после войны же, фронтовики были, в самоволку, к девочкам гулять, или что там… И один товарищ у меня был. А я был дежурным. Если он там наделал, был приказ – месячное увольнение из части, ну, такое наказание. Наказание вссем, чтоб никто не шел. Он пошел. он мне говорит: «Я пойду» - «Как же ты пойдешь?». Витя его звали, да. Ткаченко. Я говорю: «Как же ты пойдешь?». А он взял, на кровати шинель завернул, надул (нрб), волосы прикрепил, ну, это мы уже вместе делали все. Лежит человек. И он ушел. А где-то в полдвенадцатого приходит начальник училища, полковник Подсекин, начальник штаба училища и говорит: «Вот пришли офицеры какие-то, кончили, летчики, надо их поместить на ночь. Я говорю: «Нет места». Он посмотрел: нигде нет, все занято. И там, где он лежит. А фамилии были везде. И тут, они должны были уйти, и он открывает дверь. Так он мне дал 10 суток строгого ареста, где Шевченко, казарма Шевченко, так там мы сидели 10 суток. А теперь о Краснограде. Потом часть расформировали. Самолеты какие-то были, «Кобры» американские, их разобрали, и меня направили в Вильнюс, Литва.

3 кассета, 1 сторона.
И меня отправили в Вильнюс. Там Померай, может знаете, евреи у моря убитые. Так как у нас Бабий Яр. И мы шли через этот… ну на аэродроме. И я там служил. Там тоже какие-то эпизоды были. Хватит уже их, да?

Вы помните, в 1948 году начались процессы космополитов? И вроде, как говорят, антисемитизм стал усиливаться? Вы не чувствовали?

Антисемитизм я чувствовал на работе. Это надо рассказывать.



А в армии, нет?

Тогда в армии не было.



А вот эти дела космополитов, как вы их воспринимали?

Верил.


Верили.

А кто мог сказать, что нет. А черт его знает! Нет! Я уже не верил. Как я воспринимал? Я уже почувствовал жизнь. После войны другая жизнь была.



Это было связано с выборами, с этим СМЕРШем?

Сейчас я вам скажу. Давайте, я вам расскажу про работу, почему это… Значит, я в Вильнюсе служил. Сестра поехала к дяде в Киев. Брата убило. Тот остался в Узбекистане.



Старший?

Старший. Работал где-то на строительстве. Про него потом я расскажу. Она поехала в Киев. Но ей уже 27-28 лет, она не замужем, понимаете? Устроилась медсестрой в Киеве. У дяди было 2 комнаты, 3 семьи жило. Это потом я узнал. Я приехал же к нему. Она приехала в Киев, устроилась медсестрой. Сколько зарплата? А квартиру надо нанять. А я кончаю службу. В 1950-м году меня демобилизовывают. А на квартиру я не знаю, куда ехать, не знаю, куда идти. Сестра на квартире. Как я к ней пойду? Дядя тоже пишет, что 3 семьи… Я остаюсь на сверхсрочную службу. Это уже 5 лет, 8 лет. Я остаюсь на сверхсрочную службу, чтобы заработать какие-то деньги. Чтобы уехать. У меня ни копейки. Сколько солдат получает? Мы кушаем бесплатно, все такое. Когда я остался на сверхсрочной службе механиком, я получал 550 рублей. Я уже мог отложить денгьги. Я прослужил год, за месяц до окончания года, я могу потом еще остаться, я, наверно, стоил чего-то, за месяц до окончания сверхсрочной службы мне присваивают звание младшего лейтенанта. Там учитывается училище, там учитывается война.



А какое звание было у вас к концу войны?

Старший сержант. Так как я был старший сержант, зачем мне старшина? Оно мне не нужно было. Так я был, старший сержант. Но когда уже присвоили младшего лейтенанта, в это время эту часть, самолеты были фанерные, их разбивали и переходили на реактивную технику. Реактивной технике надо обучаться, и мне говорят: «Ты поедешь в Германию». Но когда уже я поеду в Германию, когда мне уже 26 лет. Если я младший лейтенант, тогда я там чего-то достигну. И куда я поеду? Сколько же можно, понимаете? И я решил: «Черт с ним, что будет!». Я боялся гражданки, вы понимаете? Я не знаю, что будет на гражданке. Я же не еду ни к брату, ни к сестре. А что сестра, когда у нее негде жить? И я демобилизовываюсь и еду в Киев. Приехал. Он мне говорит, дядя: «Пока лето, иди на чердак. Там есть кладовка, иди ложись спать». Я пошел. А у меня пока деньги есть. Из армии пришел. А сестре я посылаю деньги на квартиру, посылаю на жизнь. У меня уже не так много денег. Но кушать – я кушал бесплатно, понятно. У меня же не так много денег. И на 5-й день я иду искать работу. Иду искать, чтоб мне квартира где-то была. Мне говорят, что квартиры нигде нет, в Киеве – нигде, что с квартирой нельзя устроиться. А он мне говорит, что для самолетов какие-то ангары строят. Дядя гоорит, что пропиисаться мне можно, я пропишу. Тогда было строго с пропиской. Но так как я фронтовик, тогда я еще не был инвалидом, мне инвалидность не дали, это уже в 1992 году. Это я потом упал и уже начал с палочкой ходить. История трудная была. Я пошел искать работу. И мне в одном месте сказали: «Вот в ангаре, тепло зимой, поставишь тумбочку, поставишь койку и будешь здесь спать». И вот, я уже почти должен был идти туда работать. Я уже думал, чтоя пойду работать. Я еду на трамвае, подножка трамвая. У меня был товарищ, с которым мы в Днепропетровской области ходили в школу пешком. Может, я вам рассказывал?

Да.

Смотрю – в легковой машине он едет. Ну, что за товарищ? Товарищ очень умный, хитренький такой. В армии стал офицером, кончил пехотное училище. Приехал домой, демобилизовался еще раньше – в 1945 или в 1946 году. Женился, а у нее отец был завскладом животноводческого сырья. Ну, корм, эти кожи, все… Это ее отец. Так как он женился на ней, а в Винницкой области в Погребищенском районе жили его родственники и где-то работали, они его пристроили. И он пошел работать. Он стал там каким-то заготовителем, потом он стал завскладом, потом он стал директором Жмеринской конторы. Уже начальником он стал. А его Хаим звали, ну Фима, что-то Ефим. Я смотрю – он едет. Он видит меня. Он мне машет: «Встань!». На остановке я к нему. Мы обнялись. Мы вместе в школу ходили по 10 класс. Хотя в 6-м он там остался, но ходил. «Поехали» – «Куда?» – «К сестре». Повидали сестру, поехали в ресторан. Сели в ресторане. Он говорит: «Я не знаю, ты в Киеве ничего не найдешь». Квартиры ты тут не найдешь, тут все разбито. Поехали, я постараюсь тебя устроить». Он директор Жмеринской конторы, заготконторы. Мы приехали в Винницу к начальству. Я говорю: «А сестра? Где я сестру дену?». Он говорит: «Медсестрой она станет». И он пошел к начальству. Начальство говорит: «Сделайте какую-то кишечную мастерскую». Там у него сарай какой-то, ну, целый дом. Товарищ говорит: «Как его устроить?». Начальство говорит, он же у них уже в почете: «Ты назначь его на должность и пошли его на курсы товароведов и завскладом животноводческого сырья, а пока сделай». Он говорит: «Я сейчас не могу, ну, 2-3 месяца. Напиши письмо ей, чтоб она побыла немножко. 2-3 месяца. Я сделаю ей квартиру. А работа есть, работа всегда была». За это время, пока я учился, она вышла замуж и уехала в Таганрог. Вот, я приехал уже туда. В Винницу я приехал. Меня назначают завскладом животноводческого сырья. Назначили в Немиров, меня что-то не приняли. Потом меня назначают в Липовец, где я воды напился.



Назначают? Вы туда не поехали?

Я даже не думал туда ехать! Я даже не знал, я только знал, что Галя. Я приехал в Липовец в контору. Смотрю: этот дом, где я воды напился. Она училась в техникуме, учительница. Она училась в техникуме, потом приехала. Так я уже поженился.



Ну, как вы встретились? Она вас узнала?

Я узнал квартиру. А у нее мать была. Мать вредная была сильно. Такая антисемитка, дрянь такая.



Она была против вашего брака?

следующая страница >>