Этап второй бунтующий арлекин 1976 – 1979 Закрутим веселое солнце! Глава 7 - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Этап второй бунтующий арлекин 1976 – 1979 Закрутим веселое солнце! Глава 7 - страница №3/3

ГЛАВА 13

Той же осенью я попал в группу кинокартины «Опасные друзья» с режиссёром Шамшуриным. Это был фильм о случайно оступившемся парне, который попадает в зону и сталкивается с реальностью уголовного мира. Тогда такие темы были не в чести, наши власти вообще не любили упоминать о том, что где-то существует какой-то иной серый мир тюремных роб и колючей проволоки. Мир, который был надежно скрыт от наших глаз, плакатами, знаменами, бравыми лозунгами о трудовых подвигах и свершениях советского народа. Я моментально проникся не поддельным интересом к новому сценарию, получив возможность своими глазами увидеть тот закрытый мир.

Главную роль исполнял Лев Прыгунов, с которым я уже был знаком по фильму «Трактир на Пятницкой». Я снова был ассистентом художника, полноправным членом творческого коллектива и чувствовал себя как рыба в воде. Нам предстояла длительная кино-экспедиция на Валдай, где для съёмок зоны была отобрана исправительная колония общего режима не далеко от города.

В подготовительный период, когда проходили кинопробы, наша группа несколько раз посещала Госфильмофонд в «Белых столбах». Там нам демонстрировали на закрытых просмотрах зарубежные фильмы, которые по тематике были близки нашей тюремной истории. Там я впервые увидел замечательный фильм Формана «Полет над гнездом кукушки». У меня ещё были довольно свежими впечатления оставшиеся от пребывания в советском дурдоме, ещё уколы на заднице не рассосались, когда я сдерживал слезы и сопереживал героям картины, искренне ненавидя американскую психушку и тоталитарный режим мирового сообщества, который как оказалось мало отличался от нашего тюремного режима. После просмотра этого гениального фильма, от которого я ещё долго не мог придти в себя, поражённый увиденным, у меня больше не осталось каких-либо иллюзий относительно Запада, я понял, что там за железным занавесом нет свободного мира, который будто бы лучше и справедливее нашего. Мне претило всё, что угнетает, подавляет и насилует личность, будь то коммунистический или капиталистический прессинг.

Можно представить себе с каким неподдельным интересом я наблюдал реальную зону, изучая и познавая неведомый мне мир, куда я попал впервые и то в качестве стороннего наблюдателя и экскурсанта. Всё здесь было настоящее, лагерные бараки, вышки с вооружёнными часовыми, прожектора, несколько рядов колючки, сторожевые псы, спецрежим и прочие атрибуты лишения свободы. Пройдя через КПП, мы вдруг попадали всей съёмочной группой в иное параллельное измерение, где люди в серой и черной униформе отбывали свои срока. Было такое ощущение, что они живут здесь вечно, рождаются и умирают взаперти. Они представляли собой какой-то особый тип людей, даже не людей, а неких потусторонних существ. Они все были коротко пострижены, на зековских робах бирки с фамилиями. Все какие-то зашуганые, и в тоже время у всех по-детски восторженные взгляды при виде киношников. Нам не возбранялось общаться с ними по мере надобности, хотя лагерное начальство и предупреждало нас о том, чтоб мы были осторожнее с ними, чтоб не верили не единому их слову, не выполняли их просьбы и не поддавались на уговоры что-либо принести или что-либо передать на волю, потому что это «настоящие преступники», отбросы общества, абсолютно конченные уголовники, это не люди, а грязь. Однако все эти ментовские предостережения не помешали нам увидеть в этом «контингенте» простых людей с обычными судьбами и человеческими переживаниями, с достоинствами и недостатками, при этом зачастую талантливых и оригинальных. Так, например, исполнителем главной песни нашего фильма, стал простой зек мой теска Слава, отбывавший срок за изнасилование. Именно он, участвовавший в лагерной самодеятельности, под нашу фонограмму исполнил ставшую затем хитом песню «У любви глаза зелёные».

Невольно мне вспоминался фильм Шукшина «Калина красная» и хор рецидивистов, который исполнял песню «Вечерний звон», этот гениальный фильм очень нравился моему отцу да и мне тоже. Я невольно сравнивал его с тем, что видел собственными глазами. Смотрел и приходил к выводу, что реальность омерзительнее и страшнее, хотя и здесь люди если хотели всегда оставались людьми. Не один раз я вспоминал здесь папины рассказы о лагерной жизни, пытаясь сравнить прошлое и настоящее, изучал местный фольклор, интересовался тюремным жаргоном и другими особенностями жизни в неволе.

Зона произвела на меня неизгладимые впечатления, вспоминалось моё собственное недавнее пребывание в медицинской тюрьме, и там и здесь была похожая атмосфера нравственного удушья. Иногда у меня складывалось впечатление, что я продолжаю мотать свой срок, будто время остановилось, и я отсюда уже никогда не выйду. Такое же ощущение, я испытывал потом, гораздо позднее, в Лефортовской тюрьме. После каждодневного пребывания в зоне я стал задумчив и печален. Я вдруг понял, что все мы в нашей стране зеки, только одни живут за забором и под конвоем, а другие на воле и без охраны, но такие же пронумерованные зеки. Все мы находимся под пристальным вниманием властей и людей в погонах. И для тех, и для других существует один закон: «Шаг вправо, шаг влево – попытка к бегству, стрелять без предупреждения!» Я понял наконец, что наша страна – это огромная тюрьма.

Зима уходящего 1978-го была на удивление холодной и недружелюбной, что ещё сильнее обостряло мое восприятие окружающего мира. Я всё больше и больше становился реалистом, и уже не мог понять, что именно со мной происходит. Мой перспективистский романтизм толи улетучивался, толи приобретал антигосударственную форму. Я начинал ненавидеть тюремную реальность существующего строя. И если бы не моя сумасшедшая влюбленность, я уже тогда стал бы убеждённым антисоветчиком.

А дело было так. В нашей группе была одна девушка по имени Ольга, она работала гримёром года на два-три старше меня, барышня премилая во всех отношениях и весьма симпатичная. Я влюбился в неё как прыщавый гимназист. Такого несчастья, я имею в виду именно такую безумную страсть, я кажется, ещё ни разу не испытывал. Вся киногруппа жила в одной гостинице, и каждый день на съёмках и после работы мы общались друг с другом, как обычно бывает в кино-экспедиции. Моя любовь носила платонический характер, я не ждал от неё ответного чувства и не стремился к интимной близости. А может быть, просто боялся подумать об этом, а на самом деле видел в ней именно предмет своего плотского вожделения?! Не знаю. Чувства были так запутаны, что разобраться в них не представлялось никакой возможности. Тогда мне казалось, что она недоступная звезда, которой можно лишь любоваться издалека, что между нами межгалактическая бездна, что её можно лишь воспевать в стихах и изображать на картинах, не более того.

В большой тайне от своих коллег, почти каждый день я приносил к её дверям живые цветы. Ради этого вставал ни свет, ни заря, задолго до начала съёмок, и в зимнюю стужу, в метель и пургу как зомби отправлялся неведомо куда, в темноту и пустоту, в этот незнакомый для меня провинциальный город. Передо мной стояла только одна цель, где угодно достать, неважно где, неважно как, купить, украсть, вырастить самому, но достать хотя бы несколько цветочков. Можете себе представить, я обращаюсь к тем, кто жил в эти годы. Декабрьская стужа 1978-го, захолустье в Новгородской области, социалистическая стабильность во всём, пустые полки магазинов, дефицит элементарных продуктов питания, в столовках слипшиеся макароны и бочковой кофе, нечищеные дороги и редкие точки электроосвещения, в общем, полная безнадёга. Где в этих условиях можно было найти живые цветы? Это до сих пор остаётся для меня загадкой, неким историческим казусом. И, тем не менее, движимый высокими чувствами и преодолевая все эти, мягко говоря, трудности, я проникал то в загородные парники, то в частные дома и оранжереи, то заказывал букет на вокзале. Подходил к поездам умолял проводниц, всех доставал своими просьбами, и всё-таки, каждый раз находил и приносил свежий букет моей возлюбленной «принцессе», единственной и обожаемой.

Я страдал, писал ей стихи, посвятил ей сонеты, которые, увы, не сохранились, но она по-прежнему не догадывалась о том, кто в неё влюблён «так искренне, так нежно». Она полагала, что кто-то из актёров проявляет к ней знаки внимания, подбивает клинья, и уж подумать не могла, что её боготворит юный художник. В конце концов, я не выдержал этой мучительной пытки и открылся. Краснея, бледнея и заикаясь, я признался ей в любви. К моему глубочайшему сожалению, моя пылкая юношеская страсть не породила в ней ничего ответного. Она была лишь обескуражена, искренне удивлена и с тех пор вела себя со мной по-иному. Стала нарочито холодной и ещё более непреступной. Мои любовные страдания чуть было не закончились самоубийством. Хорошо, что перед этим зайдя в ресторан, я купил бутылку грузинского коньяка и выпил её залпом из горла, как говорится для смелости. Если бы не эта бутылка, кто знает, чем закончилась эта любовная трагикомедия. В полной прострации я направился на Валдайское бескрайнее озеро в поисках проруби. Морозы стояли трескучие, термометр опускался ниже сорока и поэтому все проруби, слава Богу, замерзли капитально. Моя попытка пробить лёд так и не увенчалась успехом. С кровавыми ссадинами на руках, в отчаянии и слезах, не знаю как, и в какое время, я добрёл до гостиницы и стал как раненый зверь что-то орать под её окнами. Дальше я плохо помню. Кто-то выбежал на рёв дикого раненого бизона и меня дотащили до своей койки.

Наутро я не смог пойти на работу по причине, во-первых, такого жуткого похмелья, которого до этих пор в своей жизни мне не доводилось переносить, и, во-вторых, глубочайшего стыда перед ней и всей группой. Во избежание косых взглядов, сочувствий и советов, которых в последующие дни так и не удалось избежать, я отправился в баньку отмокать и приходить в себя. На этом сей романтический период, сплетенный из стихов и цветов, начавшийся так бурно и экзальтированно, моментально закончился. Так, после опьянения и восторга, наступило любовное похмелье с тошнотой, головокружением, с болью в сердце, с кислой миной вместо лица, с тупым взглядом и мерзопакостным настроением. Какой-то доброхот, видимо намереваясь успокоить меня, сообщил сногсшибательную новость о том, что у этой самой гримёрши, которая была для меня сказочной принцессой, цветком в Валдайских снегах и голубой звездой на небосклоне, сияющей сквозь тьму обыденности, оказывается, есть малолетний ребёнок, рожденный вне брака. И что она вполне приземлённая женщина из плоти и крови, а не какая-то там недотрога, и не стоит, мол, создавать из неё идеальный образ. Вновь открывшееся обстоятельство, конечно, не могло поколебать мои чувства, уж если я втрескался так это всерьёз, однако оно изменило моё отношение к ней. Теперь, я смотрел на свой идеал с явным вожделением, мечтая только об одном, о пошлом плотском удовлетворении. Это противоречило моим первоначальным чувствам, похоть как сапог раздавила хрупкую чистую платоническую ягодку любви, убивая во мне остатки былого мечтателя и поэта, порождая во мне новое мироощущение, нечто реалистическое и прагматическое, превращавшее меня в обычную сладострастную скотину.

В своей переписке с Лёшкой, раскрывая душу перед ним, а понять меня в этой ситуации мог только он один, я запутался в собственных противоречиях. Во мне бурлила кровь, низменные похотливые чувства, которые я презирал, и одновременно, чистая возвышенная любовь, которую я боготворил, поэтизировал и приукрашивал, обманывая сам себя. В это самое время Лёша тоже был безответно влюблён и потому все мои переживания были ему близки и понятны как никогда. Так и осталась сия любовная история без какого-либо реального продолжения. Впрочем, любовная страсть воодушевила меня на написание романа, который так и остался не дописанным, поскольку финал был мне не известен. Всё что мне удалось придумать это финал, где в недалёком будущем я случайно будто бы встречаю её дочь, которая как две капли воды похожа на мою голубую звезду, на мою принцессу. Отрывки из своего недописанного романа я решил прочитать друзьям, после очередной пьянки на даче. Друзья с похмельной тоской слушали мою душещипательную историю, тоскливую, занудную и бесконечную.

Начало нового 1979-го после моего возвращения из командировки было посвящено одной цели – заполучить всеми правдами и неправдами в свои руки предмет страсти. Она явно тяготилась всей этой затянувшейся историей, о которой уже судачили на студии. Избегала меня, а я настойчиво искал с ней встречи. Как дурак шатался вокруг гримёрного цеха в надежде встретить и поговорить с ней. Подкарауливал её в метро, когда она спешила на работу, даже пытался отыскать её дом в Подмосковье, уезжая по выходным на электричках наугад в разных направлениях, толком даже не зная, где именно она живет. Мне было известно лишь то, что живёт она с дочкой и родителями в военном городке где-то по Ярославской железной дороге. Иногда компанию мне составлял друг Лёша, который никогда и раньше и теперь не оставлял меня одного в беде. Он ездил со мной Бог весть куда, подбадривая меня и терпеливо выслушивая все мои нудные воздыхания. В конце концов, через адресный стол я нашёл её место жительства, но так и не решился войти к ней в дом. Хотя намерения мои были уже вполне серьёзные, ведь я намеревался предложить ей свою руку и сердце и усыновить её дочь, мечтая зажить счастливой супружеской жизнью. В своих намерениях я был упрям и назойлив как муха, поэтому моё объяснение с ней все-таки состоялось.

Воспользовавшись удобным моментом, случайно я узнал о том, что она ищет съёмную квартиру, чтобы во время учёбы жить в Москве, я встретил её и сделал предложение. Первое – свою комнату, бесплатное проживание (был май месяц и я уломал родителей раньше обычного переехать на дачу), второе – свою руку для будущей семейной жизни. Немного поразмыслив, она согласилась на первое и обещала подумать по поводу второго. Мой план был прост до гениальности, я намеривался на правах хозяина квартиры чаще видеться с ней, приучив её к себе. Я хотел, чтобы она перестала шарахаться от меня как от чумного, предоставив ей время на зарождение ответных чувств. Каким наивным и смешным я был тогда, хоть и упорным, но бестолковым и самоуверенным эгоистом, который стремится к удовлетворению собственных потребностей и не останавливается ни перед чем. А достигнув цели, превращается в ленивое животное, забыв о своих возвышенных чувствах, которыми когда-то жил и которые считал не проходящими и вечными.

Мне вспоминается один рассказ русского классика, по-моему, это написал Гоголь в «Старосветских помещиках». История о том, как один молодой офицер, страдавший от неразделённой любви, пытался застрелиться, но выжил. Прошло совсем немного времени, писатель встретил его, едва узнав в нём былого влюбленного юношу, поскольку перед ним стоял веселый, жизнелюбивый кутила и повеса. От прежней романтической страсти не осталось и следа, о ней он просто забыл, как будто её и не было вовсе. А вот тихие и невзрачные супружеские чувства стариков – помещиков, которые автор сравнивал с этой пламенной страстью, были куда более крепкими и долговечными.

Я потому так подробно останавливаюсь на этой, можно сказать, проходной и старой как мир истории, что она послужила поводом для ссоры и длительного разрыва между мной и Лёшей Широпаевым. А дело было так. Ольга жила в нашей квартире, на всякий случай она поселилась с подругой, справедливо опасаясь каких-либо агрессивно-сексуальных действий с моей стороны, и она была по-своему права, ибо мой необузданный нрав, постоянные домогательства и половая невменяемость, внушали опасения. Так и не получив ясного ответа на моё второе предложение, я вдруг ни с того ни с сего влюбился в Лёшкину кузину. Лёха пригласил старого друга на выходные в деревню под Калугой, где жила его бабушка и прочие родственники. Среди них была юная красавица Марина, в которую, как оказалось, и был страстно влюблен мой самый близкий мне человек и единомышленник, не смотря на то, что она была ему кузиной – троюродной сестрой. Мне показалось, что она симпатизирует мне, заигрывает, засматривается на меня. Девчонка была эффектна во всех отношениях. А много ли мне было надо. Мне как соломе, достаточно было лишь спичку поднеси. Кровь и гормоны во мне взыграла, и я поплыл.

Жуткие противоречия терзали тогда мою бедную душу. Какие-то аномальные сны снились и разрывали меня на части. С одной стороны – любимая пассия, которая уже представлялась мне женой, любимая принцесса, живущая у меня дома, из-за которой я чуть было на себя руки не наложил. С другой стороны – мой верный товарищ, по отношению к которому я поступаю как подлец и предатель. А поступить по-другому, как в песне: «Уйду с дороги, таков закон, третий должен уйти», было выше моих сил. С третьей стороны – вот она, чудная и обольстительная, красивая и молодая, кровь с молоком, от которой прямо-таки исходит желание и страсть. Что мне было делать, как поступить? Лёша в этой ситуации был мне уже не советчик. Словно чёрная кошка пробежала между нами, когда он увидел, как из моих маслянистых глаз вылетают искорки. Все наши взаимоотношения, дружба, преданность, взаимопонимание, все рухнуло в один миг как карточный домик. Я не смог совладать со своими страстями и пожертвовать ими ради нашей дружбы. Потухла на небосклоне моя звезда, мы сухо расстались с Ольгой, она съехала с нашей квартиры, и больше я с ней никогда не встречался. Теперь уже окончательно были похоронены идеи перспективизма, которые держались лишь на юношеской дружбе двух наивных романтиков. А вскоре зашли в тупик, так и не получившие желанного развития, сложные отношения между мной и милой Мариной. Видимо я был с нею робок и не достаточно настойчив. Такие девушки, как правило, любят решительных парней, а не таких соплежуев и воздыхателей как я.

Да это и понятно, хотя для меня не приемлемы не только тогда, но даже сейчас грубые примитивные ухаживания из мира животных. Не смотря ни на что, я продолжал оставаться неисправимым идеалистом, который по-прежнему верил в любовь. Одно дело случайные связи в кабаках на одну ночь и времяпровождение с женщинами, от которых ждёшь того же, что и они ждут от тебя. И совсем другое дело общение с созданием хрупким и нежным, с юной девушкой с влюбленными глазами, к которой не знаешь как именно и с какой стороны подойти. Впрочем, и эта любовь прошла на удивление быстро и безболезненно, оставив один лишь неизгладимый след – длительный разрыв с моим близким верным другом, который не смог мне простить предательства.



Так летом 1979-го закончился мой поэтическо-романтический этап и наступил новый революционно-политический.
<< предыдущая страница