Драма в пяти действиях - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1страница 2
Похожие работы
Драма в пяти действиях - страница №1/2

Г Р О З А

Драма в пяти действиях
Л  И  Ц  А:

      С а в е л  П р о к о ф ь е в и ч  Д и к ó й, купец, значительное лицо в городе. 1


      Б о р и с  Г р и г о р ь е в и ч, племянник его, молодой человек, порядочно образованный.
      М а р ф а  И г н а т ь е в н а  К а б а н о в а  (Кабаниха), богатая купчиха, вдова.
      Т и х о н  И в а н ы ч  К а б а н о в, ее сын.
      К а т е р и н а, жена его.
      В а р в а р а, сестра Тихона.
      К у л и г и н, мещанин, часовщик-самоучка, отыскивающий перпетуум-мобиле.
      В а н я  К у д р я ш, молодой человек, конторщик Дикóва.
      Ш а п к и н, мещанин.
      Ф е к л у ш а, странница.
      Г л а ш а, девка в доме Кабановой.
      Б а р ы н я  с  д в у м я  л а к е я м и, старуха 70-ти лет, полусумасшедшая.

Г о р о д с к и е  ж и т е л и  о б о е г о  п о л а.


Действие происходит в городе Калинове, на берегу Волги, летом.
Между 3 и 4 действиями проходит 10 дней.

 

 



ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Общественный сад на высоком берегу Волги; за Волгой сельский вид.


На сцене две скамейки и несколько кустов.

 

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

К у л и г и н  сидит на скамье и смотрит за реку.  К у д р я ш  и  Ш а п к и н прогуливаются.

      К у л и г и н (поет). «Среди долины ровныя, на гладкой высоте...» (Перестает петь.) Чудеса, истинно надобно сказать, что чудеса! Кудряш! Вот, братец ты мой, пятьдесят лет я каждый день гляжу за Волгу и все наглядеться не могу.


      К у д р я ш. А что?
      К у л и г и н. Вид необыкновенный! Красота! Душа радуется.
      К у д р я ш. Нештó!
      К у л и г и н. Восторг! А ты: «нештó!» Пригляделись вы, либо не понимаете, какая красота в природе разлита.
      К у д р я ш. Ну, да ведь с тобой что толковать! Ты у нас антик, химик!
      К у л и г и н. Механик, самоучка-механик.
      К у д р я ш. Все одно.

Молчание.

      К у л и г и н (показывая в сторону). Посмотри-ка, брат Кудряш, кто это там так руками размахивает?
      К у д р я ш. Это? Это Дикóй племянника ругает.
      К у л и г и н. Нашел место!
      К у д р я ш. Ему везде место.  Боится, что ль, он кого! Достался ему на жертву Борис Григорьич, вот он на нем и ездит.
      Ш а п к и н. Уж такого-то ругателя, как у нас Савел Прокофьич, поискать еще! Ни за что человека оборвет.
      К у д р я ш. Пронзительный мужик!
      Ш а п к и н. Хороша тоже и Кабаниха.
      К у д р я ш. Ну, да та хоть по крайности все под видом благочестия, а этот как с цепи сорвался!
      Ш а п к и н. Унять-то его некому, вот он и воюет!
      К у д р я ш. Мало у нас парней-то на мою стать, а то бы мы его озорничать-то отучили.
      Ш а п к и н. А что бы вы сделали?
      К у д р я ш. Постращали бы хорошенько.
      Ш а п к и н. Как это?
      К у д р я ш. Вчетвером этак, впятером в переулке где-нибудь поговорили бы с ним с глазу на глаз, так он бы шелковый сделался. А про нашу науку-то и не пикнул бы никому, только бы ходил да оглядывался.
      Ш а п к и н. Недаром он хотел тебя в солдаты-то отдать.
      К у д р я ш. Хотел, да не отдал, так это все одно что ничего. Не отдаст он меня: он чует носом-то своим, что я свою голову дешево не продам. Это он вам страшен-то, а я с ним разговаривать умею.
      Ш а п к и н. Ой ли!
      К у д р я ш. Что тут: ой ли! Я грубиян считаюсь; за что ж он меня держит? Стало быть, я ему нужен. Ну, значит, я его и не боюсь, а пущай же он меня боится.
      Ш а п к и н. Уж будто он тебя и не ругает?
      К у д р я ш. Как не ругать! Он без этого дышать не может. Да не спускаю и я: он — слово, а я — десять; плюнет, да и пойдет. Нет, уж я перед ним рабствовать не стану.
      К у л и г и н. С него, что ль, пример брать! Лучше уж стерпеть.
      К у д р я ш. Ну, вот, коль ты умен, так ты его прежде учливости-то выучи, да потом и нас учи! Жаль, что дочери-то у него подростки, больших-то ни одной нет.
      Ш а п к и н. А то что бы?
      К у д р я ш. Я б его уважил. Больно лих я на девок-то!

Проходят  Д и к ó й  и  Б о р и с. Кулигин снимает шапку.

       Ш а п к и н (Кудряшу). Отойдем к стороне; еще привяжется, пожалуй.

Отходят.


 

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Те же. Д и к ó й  и  Б о р и с.

      Д и к о й. Баклуши ты, что ль, бить сюда приехал! Дармоед! Пропади ты пропадом!
      Б о р и с. Праздник; что дома-то делать!
      Д и к о й. Найдешь дело, как захочешь. Раз тебе сказал, два тебе сказал: «Не смей мне навстречу попадаться»; тебе все неймется! Мало тебе места-то? Куда ни поди, тут ты и есть! Тьфу ты, проклятый! Что ты как столб стоишь-то! Тебе говорят аль нет?
      Б о р и с. Я и слушаю, что ж мне делать еще!
      Д и к о й (посмотрев на Бориса). Провались ты! Я с тобой и говорить-то не хочу, с езуитом. (Уходя.) Вот навязался! (Плюет и уходит.)

 

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

К у л и г и н,  Б о р и с,  К у д р я ш  и  Ш а п к и н.

      К у л и г и н. Что у вас, сударь, за дела с ним? Не поймем мы никак. Охота вам жить у него да брань переносить.


      Б о р и с. Уж какая охота, Кулигин! Неволя.
      К у л и г и н. Да какая же неволя, сударь, позвольте вас спросить. Коли можно, сударь, так скажите нам.
      Б о р и с. Отчего ж не сказать? Знали бабушку нашу, Анфису Михайловну?
      К у л и г и н. Ну, как не знать!
      К у д р я ш. Как не знать!
      Б о р и с. Батюшку она ведь невзлюбила за то, что он женился на благородной. По этому-то случаю батюшка с матушкой и жили в Москве. Матушка рассказывала, что она трех дней не могла ужиться с родней, уж очень ей дико казалось.
      К у л и г и н. Еще бы не дико! Уж что говорить! Большую привычку нужно, сударь, иметь.
      Б о р и с. Воспитывали нас родители в Москве хорошо, ничего для нас не жалели. Меня отдали в Коммерческую академию, а сестру в пансион, да оба вдруг и умерли в холеру; мы с сестрой сиротами и остались. Потом мы слышим, что и бабушка здесь умерла и оставила завещание, чтобы дядя нам заплатил часть, какую следует, когда мы придем в совершеннолетие, только с условием.
      К у л и г и н. С каким же, сударь?
      Б о р и с. Если мы будем к нему почтительны.
      К у л и г и н. Это значит, сударь, что вам наследства вашего не видать никогда.
      Б о р и с. Да нет, этого мало, Кулигин! Он прежде наломается над нами, наругается всячески, как его душе угодно, а кончит все-таки тем, что не даст ничего или так, какую-нибудь малость. Да еще станет рассказывать, что из милости дал, что и этого бы не следовало.
      К у д р я ш. Уж это у нас в купечестве такое заведение. Опять же, хоть бы вы и были к нему почтительны, нéшто кто ему запретит сказать-то, что вы непочтительны?
      Б о р и с. Ну да. Уж он и теперь поговаривает иногда: «У меня свои дети, за что я чужим деньги отдам? Чрез это я своих обидеть должен!»
      К у л и г и н. Значит, сударь, плохо ваше дело.
      Б о р и с. Кабы я один, так бы ничего! Я бы бросил все да уехал. А то сестру жаль. Он было и ее выписывал, да матушкины родные не пустили, написали, что больна. Какова бы ей здесь жизнь была, и представить страшно.
      К у д р я ш. Уж само собой. Нешто они обращение понимают?
      К у л и г и н. Как же вы у него живете, сударь, на каком положении?
      Б о р и с. Да ни на каком: «Живи, говорит, у меня, делай, что прикажут, а жалованья, что положу». То есть через год разочтет, как ему будет угодно.
      К у д р я ш. У него уж такое заведение. У нас никто и пикнуть не смей о жалованье, изругает на чем свет стоит. «Ты, говорит, почем знаешь, что я на уме держу? Нешто ты мою душу можешь знать! А может, я приду в такое расположение, что тебе пять тысяч дам». Вот ты и поговори с ним! Только еще он во всю свою жизнь ни разу в такое-то расположение не приходил.
      К у л и г и н. Что ж делать-то, сударь! Надо стараться угождать как-нибудь.
      Б о р и с. В том-то и дело, Кулигин, что никак невозможно. На него и свои-то никак угодить не могут; а уж где ж мне!
      К у д р я ш. Кто ж ему угодит, коли у него вся жизнь основана на ругательстве? А уж пуще всего из-за денег; ни одного расчета без брани не обходится. Другой рад от своего отступиться, только бы он унялся. А беда, как его поутру кто-нибудь рассердит! Целый день ко всем придирается.
      Б о р и с. Тетка каждое утро всех со слезами умоляет: «Батюшки, не рассердите! голубчики, не рассердите!»
      К у д р я ш. Да нешто убережешься! Попал на базар, вот и конец! Всех мужиков переругает. Хоть в убыток проси, без брани все-таки не отойдет. А потом и пошел на весь день.
      Ш а п к и н. Одно слово: воин!
      К у д р я ш. Еще какой воин-то!
      Б о р и с. А вот беда-то, когда его обидит такой человек, которого он обругать не смеет; тут уж домашние держись!
      К у д р я ш. Батюшки! Что смеху-то было! Как-то его на Волге, на перевозе, гусар обругал. Вот чудеса-то творил!
      Б о р и с. А каково домашним-то было! После этого две недели все прятались по чердакам да по чуланам.
      К у л и г и н. Что это? Никак, народ от вечерни тронулся?

Проходят  н е с к о л ь к о  л и ц  в глубине сцены.

      К у д р я ш. Пойдем, Шапкин, в разгул! Что тут стоять-то?

Кланяются и уходят.

      Б о р и с. Эх, Кулигин, больно трудно мне здесь без привычки-то! Все на меня как-то дико смотрят, точно я здесь лишний, точно мешаю им. Обычаев я здешних не знаю. Я понимаю, что все это наше русское, родное, а все-таки не привыкну никак.
      К у л и г и н. И не привыкнете никогда, сударь.
      Б о р и с. Отчего же?
      К у л и г и н. Жестокие нравы, сударь, в нашем городе, жестокие! В мещанстве, сударь, вы ничего, кроме грубости да бедности нагольной, не увидите. И никогда нам, сударь, не выбиться из этой коры! Потому что честным трудом никогда не заработать нам больше насущного хлеба. А у кого деньги, сударь, тот старается бедного закабалить, чтобы на его труды даровые еще больше денег наживать. Знаете, что ваш дядюшка, Савел Прокофьич, городничему отвечал? К городничему мужички пришли жаловаться, что он ни одного из них путем не разочтет. Городничий и стал ему говорить: «Послушай, говорит, Савел Прокофьич, рассчитывай ты мужиков хорошенько! Каждый день ко мне с жалобой ходят!» Дядюшка ваш потрепал городничего по плечу, да и говорит: «Стоит ли, ваше высокоблагородие, нам с вами об таких пустяках разговаривать! Много у меня в год-то народу перебывает; вы то поймите: недоплачу я им по какой-нибудь копейке на человека, а у меня из этого тысячи составляются, так оно мне и хорошо!» Вот как, сударь! А между собой-то, сударь, как живут! Торговлю друг у друга подрывают, и не столько из корысти, сколько из зависти. Враждуют друг на друга; залучают в свои высокие-то хоромы пьяных приказных, таких, сударь, приказных, что и виду-то человеческого на нем нет, обличье-то человеческое истеряно. А те им, за малую благостыню, на гербовых листах злостные кляузы строчат на ближних. И начнется у них, сударь, суд да дело, и несть конца мучениям. Судятся-судятся здесь, да в губернию поедут, а там уж их и ждут да от радости руками плещут. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается; водят их, водят, волочат их, волочат; а они еще и рады этому волоченью, того только им и надобно. «Я, говорит, потрачусь, да уж и ему станет в копейку». Я было хотел все это стихами изобразить...
      Б о р и с. А вы умеете стихами?
      К у л и г и н. По-старинному, сударь. Поначитался-таки Ломоносова, Державина... Мудрец был Ломоносов, испытатель природы... А ведь тоже из нашего, из простого звания.
      Б о р и с. Вы бы и написали. Это было бы интересно.
      К у л и г и н. Как можно, сударь! Съедят, живого проглотят. Мне уж и так, сударь, за мою болтовню достается; да не могу, люблю разговор рассыпать! Вот еще про семейную жизнь хотел я вам, сударь, рассказать; да когда-нибудь в другое время. А тоже есть что послушать.

Входят Ф е к л у ш а  и  д р у г а я  ж е н щ и н а.

      Ф е к л у ш а. Бла-алепие, милая, бла-алепие! Красота дивная! Да что уж говорить! В обетованной земле живете! И купечество все народ благочестивый, добродетелями многими украшенный! Щедростью и подаяниями многими! Я так довольна, так, матушка, довольна, по горлушко! За наше неоставление им еще больше щедрот приумножится, а особенно дому Кабановых.

Уходят.


      Б о р и с. Кабановых?
      К у л и г и н. Ханжа, сударь! Нищих оделяет, а домашних заела совсем.

Молчание.

      Только б мне, сударь, перепету-мобиль найти!
      Б о р и с. Что ж бы вы сделали?
      К у л и г и н. Как же, сударь! Ведь англичане миллион дают; я бы все деньги для общества и употребил, для поддержки. Работу надо дать мещанству-то. А то руки есть, а работать нечего.
      Б о р и с. А вы надеетесь найти перпетуум-мобиле?
      К у л и г и н. Непременно, сударь! Вот только бы теперь на модели деньжонками раздобыться. Прощайте, сударь! (Уходит.)

 

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

      Б о р и с (один). Жаль его разочаровывать-то! Какой хороший человек! Мечтает себе и счастлив. А мне, видно, так и загубить свою молодость в этой трущобе. Уж ведь совсем убитый хожу, а тут еще дурь в голову лезет! Ну, к чему пристало! мне ли уж нежности заводить? Загнан, забит, а тут еще сдуру-то влюбляться вздумал. Да в кого! В женщину, с которой даже и поговорить-то никогда не удастся. (Молчание.) А все-таки нейдет она у меня из головы, хоть ты что хочешь. Вот она! Идет с мужем, ну и свекровь с ними! Ну не дурак ли я! Погляди из-за угла, да и ступай домой. (Уходит.)

С противоположной стороны входят К а б а н о в а,  К а б а н о в,  К а т е р и н а  и  В а р в а р а.

 

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

К а б а н о в а,  К а б а н о в,  К а т е р и н а  и  В а р в а р а.



      К а б а н о в а. Если ты хочешь мать послушать, так ты, как приедешь туда, сделай так, как я тебе приказывала.
      К а б а н о в. Да как же я могу, маменька, вас ослушаться!
      К а б а н о в а. Не очень-то нынче старших уважают.
      В а р в а р а (про себя). Не уважишь тебя, как же!
      К а б а н о в. Я, кажется, маменька, из вашей воли ни на шаг.
      К а б а н о в а. Поверила бы я тебе, мой друг, кабы своими глазами не видала да своими ушами не слыхала, каково теперь стало почтение родителям от детей-то! Хоть бы то-то помнили, сколько матери болезней от детей переносят.
      К а б а н о в. Я, маменька...
      К а б а н о в а. Если родительница что когда и обидное, по вашей гордости, скажет, так, я думаю, можно бы перенести! А, как ты думаешь?
      К а б а н о в. Да когда же я, маменька, не переносил от вас?
      К а б а н о в а. Мать стара, глупа; ну, а вы, молодые люди, умные, не должны с нас, дураков, и взыскивать.
      К а б а н о в (вздыхая в сторону). Ах ты, господи! (Матери.) Да смеем ли мы, маменька, подумать!
      К а б а н о в а. Ведь от любви родители и строги-то к вам бывают, от любви вас и бранят-то, все думают добру научить. Ну, а это нынче не нравится. И пойдут детки-то по людям славить, что мать ворчунья, что мать проходу не дает, со свету сживает. А, сохрани господи, каким-нибудь словом снохе не угодить, ну и пошел разговор, что свекровь заела совсем.
      К а б а н о в. Нешто, маменька, кто говорит про вас?
      К а б а н о в а. Не слыхала, мой друг, не слыхала, лгать не хочу. Уж кабы я слышала, я бы с тобой, мой милый, тогда не так заговорила. (Вздыхает.) Ox, грех тяжкий! Вот долго ли согрешить-то! Разговор близкий сердцу пойдет, ну и согрешишь, рассердишься. Нет, мой друг, говори, что хочешь, про меня. Никому не закажешь говорить: в глаза не посмеют, так за глаза станут.
      К а б а н о в. Да отсохни язык...
      К а б а н о в а. Полно, полно, не божись! Грех! Я уж давно вижу, что тебе жена милее матери. С тех пор как женился, я уж от тебя прежней любви не вижу.
      К а б а н о в. В чем же вы, маменька, это видите?
      К а б а н о в а. Да во всем, мой друг! Мать чего глазами не увидит, так у нее сердце вещун, она сердцем может чувствовать. Аль жена тебя, что ли, отводит от меня, уж не знаю.
      К а б а н о в. Да нет, маменька! что вы, помилуйте!
      К а т е р и н а. Для меня, маменька, все одно, что родная мать, что ты, да и Тихон тоже тебя любит.
      К а б а н о в а. Ты бы, кажется, могла и помолчать, коли тебя не спрашивают. Не заступайся, матушка, не обижу небось! Ведь он мне тоже сын; ты этого не забывай! Что ты выскочила в глазах-то поюлить! Чтобы видели, что ли, как ты мужа любишь? Так знаем, знаем, в глазах-то ты это всем доказываешь.
      В а р в а р а (про себя). Нашла место наставления читать.
      К а т е р и н а. Ты про меня, маменька, напрасно это говоришь. Что при людях, что без людей, я все одна, ничего я из себя не доказываю.
      К а б а н о в а. Да я об тебе и говорить не хотела; а так, к слову пришлось.
      К а т е р и н а. Да хоть и к слову, за что ж ты меня обижаешь?
      К а б а н о в а. Экая важная птица! Уж и обиделась сейчас.
      К а т е р и н а. Напраслину-то терпеть кому ж приятно!
      К а б а н о в а. Знаю я, знаю, что вам не по нутру мои слова, да что ж делать-то, я вам не чужая, у меня об вас сердце болит. Я давно вижу, что вам воли хочется. Ну что ж, дождетесь, поживете и на воле, когда меня не будет. Вот уж тогда делайте что хотите, не будет над вами старших. А может, и меня вспомянете.
      К а б а н о в. Да мы об вас, маменька, денно и нощно Бога молим, чтобы вам, маменька, Бог дал здоровья и всякого благополучия и в делах успеху.
      К а б а н о в а. Ну, полно, перестань, пожалуйста. Может быть, ты и любил мать, пока был холостой. До меня ли тебе: у тебя жена молодая.
      К а б а н о в. Одно другому не мешает-с: жена само по себе, а к родительнице я само по себе почтение имею.
      К а б а н о в а. Так променяешь ты жену на мать? Ни в жизнь я этому не поверю.
      К а б а н о в. Да для чего же мне менять-с? Я обеих люблю.
      К а б а н о в а. Ну да, да, так и есть, размазывай! Уж я вижу, что я вам помеха.
      К а б а н о в. Думайте как хотите, на все есть ваша воля; только я не знаю, что я за несчастный такой человек на свет рожден, что не могу вам угодить ничем.
      К а б а н о в а. Что ты сиротой-то прикидываешься! Что ты нюни-то распустил? Ну, какой ты муж? Посмотри ты на себя! Станет ли тебя жена бояться после этого?
      К а б а н о в. Да зачем же ей бояться? С меня и того довольно, что она меня любит.
      К а б а н о в а. Как зачем бояться! Как зачем бояться! Да ты рехнулся, что ли? Тебя не станет бояться, меня и подавно. Какой же это порядок-то в доме будет? Ведь ты, чай, с ней в законе живешь. Али, по-вашему, закон ничего не значит? Да уж коли ты такие дурацкие мысли в голове держишь, ты бы при ней-то, по крайней мере, не болтал да при сестре, при девке; ей тоже замуж идти: этак она твоей болтовни наслушается, так после муж-то нам спасибо скажет за науку. Видишь ты, какой еще ум-то у тебя, а ты еще хочешь своей волей жить.
      К а б а н о в. Да я, маменька, и не хочу своей волей жить. Где уж мне своей волей жить!
      К а б а н о в а. Так, по-твоему, нужно все лаской с женой? Уж и не прикрикнуть на нее, и не пригрозить?
      К а б а н о в. Да я, маменька...
      К а б а н о в а (горячо). Хоть любовника заводи! А! И это, может быть, по-твоему, ничего? А! Ну, говори!
      К а б а н о в. Да, ей-богу, маменька...
      К а б а н о в а (совершенно хладнокровно). Дурак! (Вздыхает.) Что с дураком и говорить! только грех один!

Молчание.

      Я домой иду.
      К а б а н о в. И мы сейчас, только раз-другой по бульвару пройдем.
      К а б а н о в а. Ну, как хотите, только ты смотри, чтобы мне вас не дожидаться! Знаешь, я не люблю этого.
      К а б а н о в. Нет, маменька! Сохрани меня Господи!
      К а б а н о в а. То-то же! (Уходит.)

 

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Т е  ж е  без Кабановой.

      К а б а н о в. Вот видишь ты, вот всегда мне за тебя достается от маменьки! Вот жизнь-то моя какая!


      К а т е р и н а. Чем же я-то виновата?
      К а б а н о в. Кто ж виноват, я уж не знаю.
      В а р в а р а. Где тебе знать!
      К а б а н о в. То все приставала: «Женись да женись, я хоть бы поглядела на тебя, на женатого»! А теперь поедом ест, проходу не дает — все за тебя.
      В а р в а р а. Так нешто она виновата! Мать на нее нападает, и ты тоже. А еще говоришь, что любишь жену. Скучно мне глядеть-то на тебя. (Отворачивается.)
      К а б а н о в. Толкуй тут! Что ж мне делать-то?
      В а р в а р а. Знай свое дело — молчи, коли уж лучше ничего не умеешь. Что стоишь — переминаешься? По глазам вижу, что у тебя и на уме-то.
      К а б а н о в. Ну, а что?
      В а р в а р а. Известно что. К Савелу Прокофьичу хочется, выпить с ним. Что, не так, что ли?
      К а б а н о в. Угадала, брат.
      К а т е р и н а. Ты, Тиша, скорей приходи, а то маменька опять браниться станет.
      В а р в а р а. Ты проворней, в самом деле, а то знаешь ведь!
      К а б а н о в. Уж как не знать!
      В а р в а р а. Нам тоже не велика охота из-за тебя брань-то принимать.
      К а б а н о в. Я мигом. Подождите! (Уходит.)

 

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

К а т е р и н а  и  В а р в а р а.

      К а т е р и н а. Так ты, Варя, жалеешь меня?


      В а р в а р а (глядя в сторону). Разумеется, жалко.
      К а т е р и н а. Так ты, стало быть, любишь меня? (Крепко целует.)
      В а р в а р а. За что ж мне тебя не любить-то!
      К а т е р и н а. Ну, спасибо тебе! Ты милая такая, я сама тебя люблю до смерти.

Молчание.



      Знаешь, мне что в голову пришло?
      В а р в а р а. Что?
      К а т е р и н а. Отчего люди не летают!
      В а р в а р а. Я не понимаю, что ты говоришь.
      К а т е р и н а. Я говорю: отчего люди не летают так, как птицы? Знаешь, мне иногда кажется, что я птица. Когда стоишь на горе, так тебя и тянет лететь. Вот так бы разбежалась, подняла руки и полетела. Попробовать нешто теперь? (Хочет бежать.)
      В а р в а р а. Что ты выдумываешь-то?
      К а т е р и н а (вздыхая). Какая я была резвая! Я у вас завяла совсем.
      В а р в а р а. Ты думаешь, я не вижу?
      К а т е р и н а. Такая ли я была! Я жила, ни об чем не тужила, точно птичка на воле. Маменька во мне души не чаяла, наряжала меня, как куклу, работать не принуждала; что хочу, бывало, то и делаю. Знаешь, как я жила в девушках? Вот я тебе сейчас расскажу. Встану я, бывало, рано; коли летом, так схожу на ключóк, умоюсь, принесу с собою водицы и все, все цветы в доме полью. У меня цветов было много-много. Потом пойдем с маменькой в церковь, все и странницы — у нас полон дом был странниц да богомолок. А придем из церкви, сядем за какую-нибудь работу, больше по бархату золотом, а странницы станут рассказывать: где они были, что видели, жития разные, либо стихи поют. Так до обеда время и пройдет. Тут старухи уснуть лягут, а я по саду гуляю. Потом к вечерне, а вечером опять рассказы да пение. Таково хорошо было!
      В а р в а р а. Да ведь и у нас то же самое.
      К а т е р и н а. Да здесь все как будто из-под неволи. И до смерти я любила в церковь ходить! Точно, бывало, я в рай войду, и не вижу никого, и время не помню, и не слышу, когда служба кончится. Точно как все это в одну секунду было. Маменька говорила, что все, бывало, смотрят на меня, что со мной делается! А знаешь: в солнечный день из купола такой светлый столб вниз идет, и в этом столбе ходит дым, точно облака, и вижу я, бывало, будто ангелы в этом столбе летают и поют. А то, бывало, девушка, ночью встану — у нас тоже везде лампадки горели — да где-нибудь в уголке и молюсь до утра. Или рано утром в сад уйду, еще только солнышко восходит, упаду на колена, молюсь и плачу, и сама не знаю, о чем молюсь и о чем плачу; так меня и найдут. И об чем я молилась тогда, чего просила — не знаю; ничего мне не надобно, всего у меня было довольно. А какие сны мне снились, Варенька, какие сны! Или храмы золотые, или сады какие-то необыкновенные, и всё поют невидимые голоса, и кипарисом пахнет, и горы и деревья будто не такие, как обыкновенно, а как на образах пишутся. А то будто я летаю, так и летаю по воздуху. И теперь иногда снится, да редко, да и не то.
      В а р в а р а. А что же?
      К а т е р и н а (помолчав). Я умру скоро.
      В а р в а р а. Полно, что ты!
      К а т е р и н а. Нет, я знаю, что умру. Ох, девушка, что-то со мной недоброе делается, чудо какое-то. Никогда со мной этого не было. Что-то во мне такое необыкновенное. Точно я снова жить начинаю, или... уж и не знаю.
      В а р в а р а. Что же с тобой такое?
      К а т е р и н а (берет ее за руку). А вот что, Варя, быть греху какому-нибудь! Такой на меня страх, такой-то на меня страх! Точно я стою над пропастью и меня кто-то туда толкает, а удержаться мне не за что. (Хватается за голову рукой.)
      В а р в а р а. Что с тобой? Здорова ли ты?
      К а т е р и н а. Здорова... Лучше бы я больна была, а то нехорошо. Лезет мне в голову мечта какая-то. И никуда я от нее не уйду. Думать стану — мыслей никак не соберу, молиться — не отмолюсь никак. Языком лепечу слова, а на уме совсем не то: точно мне лукавый в уши шепчет, да все про такие дела нехорошие. И то мне представляется, что мне самое себя совестно сделается. Что со мной? Перед бедой перед какой-нибудь это! Ночью, Варя, не спится мне, все мерещится шепот какой-то: кто-то так ласково говорит со мной, точно голубит меня, точно голубь воркует. Уж не снятся мне, Варя, как прежде, райские деревья да горы; а точно меня кто-то обнимает так горячо-горячо, и ведет меня куда-то, и я иду за ним, иду...
      В а р в а р а. Ну?
      К а т е р и н а. Да что же это я говорю тебе: ты — девушка.
      В а р в а р а (оглядываясь). Говори! Я хуже тебя.
      К а т е р и н а. Ну, что ж мне говорить? Стыдно мне.
      В а р в а р а. Говори, нужды нет!
      К а т е р и н а. Сделается мне так душно, так душно дома, что бежала бы. И такая мысль придет на меня, что, кабы моя воля, каталась бы я теперь по Волге, на лодке, с песнями, либо на тройке на хорошей, обнявшись...
      В а р в а р а. Только не с мужем.
      К а т е р и н а. А ты почем знаешь?
      В а р в а р а. Еще бы не знать!..
      К а т е р и н а. Ах, Варя, грех у меня на уме! Сколько я, бедная, плакала, чего уж я над собой не делала! Не уйти мне от этого греха. Никуда не уйти. Ведь это нехорошо, ведь это страшный грех, Варенька, что я другова люблю?
      В а р в а р а. Что мне тебя судить! У меня свои грехи есть.
      К а т е р и н а. Что же мне делать! Сил моих не хватает. Куда мне деваться; я от тоски что-нибудь сделаю над собой!
      В а р в а р а. Что ты! Что с тобой! Вот погоди, завтра братец уедет, подумаем; может быть, и видеться можно будет.
      К а т е р и н а. Нет, нет, не надо! Что ты! Что ты! Сохрани Господи!
      В а р в а р а. Чего ты так испугалась?
      К а т е р и н а. Если я с ним хоть раз увижусь, я убегу из дому, я уж не пойду домой ни за что на свете.
      В а р в а р а. А вот погоди, там увидим.
      К а т е р и н а. Нет, нет, и не говори мне, я и слушать не хочу!
      В а р в а р а. А что за охота сохнуть-то! Хоть умирай с тоски, пожалеют, что ль, тебя! Как же, дожидайся. Так какая ж неволя себя мучить-то!

Входит б а р ы н я с палкой и д в а  л а к е я в треугольных шляпах сзади.

 

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

Те же  и  б а р ы н я.

      Б а р ы н я. Что, красавицы? Что тут делаете? Молодцов поджидаете, кавалеров? Вам весело? Весело? Красота-то ваша вас радует? Вот красота-то куда ведет. (Показывает на Волгу.) Вот, вот, в самый омут!

Варвара  улыбается.

      Что смеетесь! Не радуйтесь! (Стучит палкой.) Все в огне гореть будете неугасимом. Все в смоле будете кипеть неутолимой! (Уходя.) Вон, вон куда красота-то ведет! (Уходит.)

 

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

К а т е р и н а  и  В а р в а р а.

      К а т е р и н а. Ах, как она меня испугала! я дрожу вся, точно она пророчит мне что-нибудь.


      В а р в а р а. На свою бы тебе голову, старая карга!
      К а т е р и н а. Что она сказала такое, а? Что она сказала?
      В а р в а р а. Вздор все. Очень нужно слушать, что она городит. Она всем так пророчит. Всю жизнь смолоду-то грешила. Спроси-ка, что об ней порасскажут! Вот умирать-то и боится. Чего сама-то боится, тем и других пугает. Даже все мальчишки в городе от нее прячутся,— грозит на них палкой да кричит (передразнивая): «Все гореть в огне будете!»
      К а т е р и н а (зажмуриваясь). Ах, ах, перестань! У меня сердце упало.
      В а р в а р а. Есть чего бояться! Дура старая...
      К а т е р и н а. Боюсь, до смерти боюсь! Все она мне в глазах мерещится.

Молчание.

      В а р в а р а (оглядываясь). Что это братец нейдет, вон, никак, гроза заходит.
      К а т е р и н а (с ужасом). Гроза! Побежим домой! Поскорее!
      В а р в а р а. Что ты, с ума, что ли, сошла! Как же ты без братца-то домой покажешься?
      К а т е р и н а. Нет, домой, домой! Бог с ним!
      В а р в а р а. Да что ты уж очень боишься: еще далеко гроза-то.
      К а т е р и н а. А коли далеко, так, пожалуй, подождем немного; а право бы, лучше идти. Пойдем лучше!
      В а р в а р а. Да ведь уж коли чему быть, так и дома не спрячешься.
      К а т е р и н а. Да все-таки лучше, все покойнее; дома-то я к образам да Богу молиться!
      В а р в а р а. Я и не знала, что ты так грозы боишься. Я вот не боюсь.
      К а т е р и н а. Как, девушка, не бояться! Всякий должен бояться. Не то страшно, что убьет тебя, а то, что смерть тебя вдруг застанет, как ты есть, со всеми твоими грехами, со всеми помыслами лукавыми. Мне умереть не страшно, а как я подумаю, что вот вдруг я явлюсь перед Богом такая, какая я здесь с тобой, после этого разговору-то, вот что страшно. Что у меня на уме-то! Какой грех-то! страшно вымолвить!

Гром.


      Ах!

К а б а н о в  входит.

      В а р в а р а. Вот братец идет. (Кабанову.) Беги скорей!

Гром.


      К а т е р и н а. Ах! Скорей, скорей!
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Комната в доме Кабановых.



ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

      Г л а ш а (собирает платье в узлы) и Ф е к л у ш а (входит).


      Ф е к л у ш а. Милая девушка, все-то ты за работой! Что делаешь, милая?
      Г л а ш а. Хозяина в дорогу собираю.
      Ф е к л у ш а. Аль едет куда свет наш?
      Г л а ш а. Едет.
      Ф е к л у ш а. Нáдолго, милая, едет?
      Г л а ш а. Нет, не нáдолго.
      Ф е к л у ш а. Ну, скатертью ему дорога! А что, хозяйка-то станет выть аль нет?
      Г л а ш а. Уж не знаю, как тебе сказать.
      Ф е к л у ш а. Да она у вас воет когда?
      Г л а ш а. Не слыхать что-то.
      Ф е к л у ш а. Уж больно я люблю, милая девушка, слушать, коли кто хорошо воет-то!
Молчание.
      А вы, девушка, за убогой-то присматривайте, не стянула б чего.
      Г л а ш а. Кто вас разберет, все вы друг на друга клеплете, что вам ладно-то не живется? Уж у нас ли, кажется, вам, странным, не житье, а вы все ссоритесь да перекоряетесь; греха-то вы не боитесь.
      Ф е к л у ш а. Нельзя, матушка, без греха: в миру живем. Вот что я тебе скажу, милая девушка: вас, простых людей, каждого один враг смущает, а к нам, к странным людям, к кому шесть, к кому двенадцать приставлено; вот и надобно их всех побороть. Трудно, милая девушка!
      Г л а ш а. Отчего ж к вам так много?
      Ф е к л у ш а. Это, матушка, враг-то из ненависти на нас, что жизнь такую праведную ведем. А я, милая девушка, не вздорная, за мной этого греха нет. Один грех за мной есть, точно; я сама знаю, что есть. Сладко поесть люблю. Ну так что ж! По немощи моей Господь посылает.
      Г л а ш а. А ты, Феклуша, далеко ходила?
      Ф е к л у ш а. Нет, милая. Я, по своей немощи, далеко не ходила; а слыхать — много слыхала. Говорят, такие страны есть, милая девушка, где и царей-то нет православных, а салтаны землей правят. В одной земле сидит на троне салтан Махнут турецкий, а в другой — салтан Махнут персидский; и суд творят они, милая девушка, надо всеми людьми, и что ни судят они, все неправильно. И не могут они, милая, ни одного дела рассудить праведно, такой уж им предел положен. У нас закон праведный, а у них, милая, неправедный; что по нашему закону так выходит, а по ихнему все напротив. И все судьи у них, в ихних странах, тоже все неправедные; так им, милая девушка, и в просьбах пишут: «Суди меня, судья неправедный!» А то есть еще земля, где все люди с песьими головами.
      Г л а ш а. Отчего ж так, с песьими?
      Ф е к л у ш а. За неверность. Пойду я, милая девушка, по купечеству поброжу: не будет ли чего на бедность. Прощай покудова!
      Г л а ш а. Прощай!

Феклуша уходит.

      Вот еще какие земли есть! Каких-то, каких-то чудес на свете нет! А мы тут сидим, ничего не знаем. Еще хорошо, что добрые люди есть; нет-нет да и услышишь, что на белом свету делается; а то бы так дураками и померли.

Входят К а т е р и н а  и  В а р в а р а.

 

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

К а т е р и н а  и  В а р в а р а.

      В а р в а р а (Глаше). Тащи узлы-то в кибитку, лошади приехали. (Катерине.) Молоду тебя замуж-то отдали, погулять-то тебе в девках не пришлось; вот у тебя сердце-то и не уходилось еще.

Глаша уходит.

      К а т е р и н а. И никогда не уходится.
      В а р в а р а. Отчего же?
      К а т е р и н а. Такая уж я зародилась горячая! Я еще лет шести была, не больше, так что сделала! Обидели меня чем-то дома, а дело было к вечеру, уж темно, я выбежала на Волгу, села в лодку, да и отпихнула ее от берега. На другое утро уж нашли, верст за десять!
      В а р в а р а. Ну, а парни поглядывали на тебя?
      К а т е р и н а. Как не поглядывать!
      В а р в а р а. Что же ты? Неужто не любила никого?
      К а т е р и н а. Нет, смеялась только.
      В а р в а р а. А ведь ты, Катя, Тихона не любишь.
      К а т е р и н а. Нет, как не любить! Мне жалко его очень.
      В а р в а р а. Нет, не любишь. Коли жалко, так не любишь. Да и не за что, надо правду сказать. И напрасно ты от меня скрываешься! Давно уж я заметила, что ты любишь одного человека.
      К а т е р и н а (с испугом). Почем же ты заметила?
      В а р в а р а. Как ты смешно говоришь! Маленькая я, что ли! Вот тебе первая примета: как ты увидишь его, вся в лице переменишься.

Катерина потупляет глаза.

Да мало ли...
      К а т е р и н а (потупившись). Ну, кого же?
      В а р в а р а. Да ведь ты сама знаешь, что называть-то?
      К а т е р и н а. Нет, назови! По имени назови!
      В а р в а р а. Бориса Григорьича.
      К а т е р и н а. Ну да, его, Варенька, его! Только ты, Варенька, ради бога...
      В а р в а р а. Ну, вот еще! Ты сама-то, смотри, не проговорись как-нибудь.
      К а т е р и н а. Обманывать-то я не умею; скрыть-то ничего не могу.
      В а р в а р а. Ну, а ведь без этого нельзя; ты вспомни, где ты живешь! У нас весь дом на том держится. И я не обманщица была, да выучилась, когда нужно стало. Я вчера гуляла, так его видела, говорила с ним.
      К а т е р и н а (после непродолжительного молчания, потупившись). Ну так что ж?
      В а р в а р а. Кланяться тебе приказал. Жаль, говорит, что видеться негде.
      К а т е р и н а (потупившись еще более). Где же видеться! Да и зачем...
      В а р в а р а. Скучный такой...
      К а т е р и н а. Не говори мне про него, сделай милость, не говори! Я его и знать не хочу! Я буду мужа любить. Тиша, голубчик мой, ни на кого тебя не променяю! Я и думать-то не хотела, а ты меня смущаешь.
      В а р в а р а. Да не думай, кто ж тебя заставляет?
      К а т е р и н а. Не жалеешь ты меня ничего! Говоришь: не думай, а сама напоминаешь. Разве я хочу об нем думать; да что делать, коли из головы нейдет. Об чем ни задумаю, а он так и стоит перед глазами. И хочу себя переломить, да не могу никак. Знаешь ли ты, меня нынче ночью опять враг смущал. Ведь я было из дому ушла.
      В а р в а р а. Ты какая-то мудреная, бог с тобой! А по-моему: делай что хочешь, только бы шито да крыто было.
      К а т е р и н а. Не хочу я так. Да и что хорошего! Уж я лучше буду терпеть, пока терпится.
      В а р в а р а. А не стерпится, что ж ты сделаешь?
      К а т е р и н а. Что я сделаю?
      В а р в а р а. Да, что сделаешь?
      К а т е р и н а. Что мне только захочется, то и сделаю.
      В а р в а р а. Сделай, попробуй, так тебя здесь заедят.
      К а т е р и н а. А что мне! Я уйду, да и была такова.
      В а р в а р а. Куда ты уйдешь? Ты мужняя жена.
      К а т е р и н а. Эх, Варя, не знаешь ты моего характеру! Конечно, не дай бог этому случиться! А уж коли очень мне здесь опостынет, так не удержат меня никакой силой. В окно выброшусь, в Волгу кинусь. Не хочу здесь жить, так не стану, хоть ты меня режь!

Молчание.

      В а р в а р а. Знаешь что, Катя! Как Тихон уедет, так давай в саду спать, в беседке.
      К а т е р и н а. Ну зачем, Варя?
      В а р в а р а. Да нешто не все равно?
      К а т е р и н а. Боюсь я в незнакомом-то месте ночевать.
      В а р в а р а. Чего бояться-то! Глаша с нами будет.
      К а т е р и н а. Все как-то робко! Да я, пожалуй.
      В а р в а р а. Я б тебя и не звала, да меня-то одну маменька не пустит, а мне нужно.
      К а т е р и н а (смотря на нее). Зачем же тебе нужно?
      В а р в а р а (смеется). Будем там ворожить с тобой.
      К а т е р и н а. Шутишь, должно быть?
      В а р в а р а. Известно, шучу; а то неужто в самом деле?

Молчание.

      К а т е р и н а. Где ж это Тихон-то?
      В а р в а р а. На что он тебе?
      К а т е р и н а. Нет, я так. Ведь скоро едет.
      В а р в а р а. С маменькой сидят, запершись. Точит она его теперь, как ржа железо.
      К а т е р и н а. За что же?
      В а р в а р а. Ни за что, так, уму-разуму учит. Две недели в дороге будет, заглазное дело! Сама посуди! У нее сердце все изноет, что он на своей воле гуляет. Вот она ему теперь и надает приказов, один другого грозней, да потом к образу поведет, побожиться заставит, что все так точно он и сделает, как приказано.
      К а т е р и н а. И на воле-то он словно связанный.
      В а р в а р а. Да, как же, связанный! Он как выедет, так запьет. Он теперь слушает, а сам думает, как бы ему вырваться-то поскорей.

Входят  К а б а н о в а  и  К а б а н о в.

 

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Т е  ж е,  К а б а н о в а  и  К а б а н о в.

      К а б а н о в а. Ну, ты помнишь все, что я тебе сказала? Смотри ж, помни! На носу себе заруби!
      К а б а н о в. Помню, маменька.
      К а б а н о в а. Ну, теперь все готово. Лошади приехали, проститься тебе только, да и с богом.
      К а б а н о в. Да-с, маменька, пора.
      К а б а н о в а. Ну!
      К а б а н о в. Чего изволите-с?
      К а б а н о в а. Что ж ты стоишь, разве порядку не знаешь? Приказывай жене-то, как жить без тебя.

Катерина потупила глаза в землю.

      К а б а н о в. Да она, чай, сама знает.
      К а б а н о в а. Разговаривай еще! Ну, ну, приказывай! Чтоб и я слышала, что ты ей приказываешь! А потом приедешь, спросишь, так ли все исполнила.
      К а б а н о в (становясь против Катерины). Слушайся маменьки, Катя!
      К а б а н о в а. Скажи, чтоб не грубила свекрови.
      К а б а н о в. Не груби!
      К а б а н о в а. Чтоб почитала свекровь, как родную мать!
      К а б а н о в. Почитай, Катя, маменьку, как родную мать!
      К а б а н о в а. Чтоб сложа ручки не сидела, как барыня!
      К а б а н о в. Работай что-нибудь без меня!
      К а б а н о в а. Чтоб в окна глаз не пялила!
      К а б а н о в. Да, маменька, когда ж она...
      К а б а н о в а. Ну, ну!
      К а б а н о в. В окна не гляди!
      К а б а н о в а. Чтоб на молодых парней не заглядывалась без тебя!
      К а б а н о в. Да что ж это, маменька, ей-богу!
      К а б а н о в а (строго). Ломаться-то нечего! Должен исполнять, что мать говорит. (С улыбкой.) Оно все лучше, как приказано-то.
      К а б а н о в (сконфузившись). Не заглядывайся на парней!

Катерина строго взглядывает на него.

      К а б а н о в а. Ну, теперь поговорите промежду себя, коли что нужно. Пойдем, Варвара!

Уходят.


 

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

К а б а н о в  и  К а т е р и н а (стоит, как будто в оцепенении).

      К а б а н о в. Катя!

Молчание.



      Катя, ты на меня не сердишься?
      К а т е р и н а (после непродолжительного молчания, покачав головой). Нет!
      К а б а н о в. Да что ты такая? Ну, прости меня!
      К а т е р и н а (все в том же состоянии, слегка покачав головой). Бог с тобой! (Закрыв лицо рукою.) Обидела она меня!
      К а б а н о в. Все к сердцу-то принимать, так в чахотку скоро попадешь. Что ее слушать-то! Ей ведь что-нибудь надо ж говорить! Ну, и пущай она говорит, а ты мимо ушей пропущай. Ну, прощай, Катя!
      К а т е р и н а (кидаясь на шею мужу). Тиша, не уезжай! Ради бога, не уезжай! Голубчик, прошу я тебя!
      К а б а н о в. Нельзя, Катя. Коли маменька посылает, как же я не поеду!
      К а т е р и н а. Ну, бери меня с собой, бери!
      К а б а н о в (освобождаясь из ее объятий). Да нельзя!
      К а т е р и н а. Отчего же, Тиша, нельзя?
      К а б а н о в. Куда как весело с тобой ехать! Вы меня уж заездили здесь совсем! Я не чаю, как вырваться-то, а ты еще навязываешься со мной.
      К а т е р и н а. Да неужели же ты разлюбил меня?
      К а б а н о в. Да не разлюбил; а с этакой-то неволи от какой хочешь красавицы жены убежишь! Ты подумай то: какой ни на есть, а я все-таки мужчина, всю жизнь вот этак жить, как ты видишь, так убежишь и от жены. Да как знаю я теперича, что недели две никакой грозы надо мной не будет, кандалов эких на ногах нет, так до жены ли мне?
      К а т е р и н а. Как же мне любить-то тебя, когда ты такие слова говоришь?
      К а б а н о в. Слова как слова! Какие же мне еще слова говорить! Кто тебя знает, чего ты боишься! Ведь ты не одна, ты с маменькой останешься.
      К а т е р и н а. Не говори ты мне об ней, не тирань ты моего сердца! Ах, беда моя, беда! (Плачет.) Куда мне, бедной, деться? За кого мне ухватиться? Батюшки мои, погибаю я!
      К а б а н о в. Да полно ты!
      К а т е р и н а (подходит к мужу и прижимается к нему). Тиша, голубчик, кабы ты остался, либо взял ты меня с собой, как бы я тебя любила, как бы я тебя голубила, моего милого! (Ласкает его.)
      К а б а н о в. Не разберу я тебя, Катя! То от тебя слова не добьешься, не то что ласки, а то так сама лезешь.
      К а т е р и н а. Тиша, на кого ты меня оставляешь! Быть беде без тебя! Быть беде!
      К а б а н о в. Ну, да ведь нельзя, так уж нечего делать.
      К а т е р и н а. Ну, так вот что! Возьми ты с меня какую-нибудь клятву страшную...
      К а б а н о в. Какую клятву?
      К а т е р и н а. Вот какую: чтобы не смела я без тебя ни под каким видом ни говорить ни с кем чужим, ни видеться, чтобы и думать я не смела ни о ком, кроме тебя.
      К а б а н о в. Да на что ж это?
      К а т е р и н а. Успокой ты мою душу, сделай такую милость для меня!
      К а б а н о в. Как можно за себя ручаться, мало ль что может в голову прийти.
      К а т е р и н а (падая на колени). Чтоб не видать мне ни отца, ни матери! Умереть мне без покаяния, если я...
      К а б а н о в (поднимая ее). Что ты! Что ты! Какой грех-то! Я и слушать не хочу!

Голос  К а б а н о в о й: «Пора, Тихон!»


Входят  К а б а н о в а,  В а р в а р а  и  Г л а ш а.

 

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Т е  ж е,  К а б а н о в а,  В а р в а р а  и  Г л а ш а.

      К а б а н о в а. Ну, Тихон, пора! Поезжай с богом! (Садится.) Садитесь все!

      Все садятся. Молчание.

Ну, прощай! (Встает, и все встают.)


      К а б а н о в (подходя к матери). Прощайте, маменька!
      К а б а н о в а (жестом показывает на землю). В ноги, в ноги!

Кабанов кланяется в ноги, потом целуется с матерью.

Прощайся с женою!
      К а б а н о в. Прощай, Катя!

Катерина кидается ему на шею.

      К а б а н о в а. Что на шею-то виснешь, бесстыдница! Не с любовником прощаешься! Он тебе муж — глава! Аль порядку не знаешь? В ноги кланяйся!

Катерина кланяется в ноги.

      К а б а н о в. Прощай, сестрица! (Целуется с Варварой.) Прощай, Глаша! (Целуется с Глашей.) Прощайте, маменька! (Кланяется.)
      К а б а н о в а. Прощай! Дальние проводы — лишние слезы.

Кабанов уходит, за ним Катерина, Варвара и Глаша.

 

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

      К а б а н о в а (одна). Молодость-то что значит! Смешно смотреть-то даже на них! Кабы не свои, насмеялась бы досыта. Ничего-то не знают, никакого порядка. Проститься-то путем не умеют. Хорошо еще, у кого в доме старшие есть, ими дом-то и держится, пока живы. А ведь тоже, глупые, на свою волю хотят, а выдут на волю-то, так и путаются на покор да смех добрым людям. Конечно, кто и пожалеет, а больше все смеются. Да не смеяться-то нельзя; гостей позовут, посадить не умеют, да еще, гляди, позабудут кого из родных. Смех, да и только! Так-то вот старина-то и выводится. В другой дом и взойти-то не хочется. А и взойдешь-то, так плюнешь да вон скорее. Что будет, как старики перемрут, как будет свет стоять, уж и не знаю. Ну, да уж хоть то хорошо, что не увижу ничего.

Входят  К а т е р и н а  и  В а р в а р а.

 

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

К а б а н о в а,  К а т е р и н а  и  В а р в а р а.

      К а б а н о в а. Ты вот похвалялась, что мужа очень любишь; вижу я теперь твою любовь-то. Другая хорошая жена, проводивши мужа-то, часа полтора воет, лежит на крыльце; а тебе, видно, ничего.


      К а т е р и н а. Не к чему! Да и не умею. Что народ-то смешить!
      К а б а н о в а. Хитрость-то не великая. Кабы любила, так бы выучилась. Коли порядком не умеешь, ты хоть бы пример-то этот сделала; все-таки пристойнее; а то, видно, на словах-то только. Ну, я Богу молиться пойду; не мешайте мне.
      В а р в а р а. Я со двора пойду.
      К а б а н о в а (ласково). А мне что! Поди! Гуляй, пока твоя пора придет. Еще насидишься!

Уходят Кабанова и Варвара.

 

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

      К а т е р и н а (одна, задумчиво). Ну, теперь тишина у нас в доме воцарится. Ах, какая скука! Хоть бы дети чьи-нибудь! Эко горе! Деток-то у меня нет: все бы я и сидела с ними да забавляла их. Люблю очень с детьми разговаривать — ангелы ведь это. (Молчание.) Кабы я маленькая умерла, лучше бы было. Глядела бы я с неба на землю да радовалась всему. А то полетела бы невидимо, куда захотела. Вылетела бы в поле и летала бы с василька на василек по ветру, как бабочка. (Задумывается.) А вот что сделаю: я начну работу какую-нибудь по обещанию; пойду в гостиный двор, куплю холста, да и буду шить белье, а потом раздам бедным. Они за меня Богу помолят. Вот и засядем шить с Варварой, и не увидим, как время пройдет; а тут Тиша приедет.

Входит  В а р в а р а.

 


следующая страница >>