Дочки-матери - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Дочки-матери - страница №1/10

УДК 159.22

ББК 88.37

Э53
ISBN 5-88230-194.7

ISBN 5-88113-018-9


Эльячефф Каролин, Эйниш Натали

ДОЧКИ-МАТЕРИ. Третий лишний?— Перевод с французского О.Бессоновой под редакцией Н.Поповой. М.: Наталья Попова,

«Кстати», Издательство «Институт общегуманитарных исследований», 2006 — 448 с.
Фундаментальный труд известных французских психоаналитиков К. Эльячефф и Н. Эйниш всесторонне освещает извечные проблемы семейных отношений и в первую очередь — все аспекты и тонкости взаимоотношений матери с дочерьми, анализируя их на примерах классической и современной литературы (произведений О. Бальза­ка, Г.Флобера, Г. де Мопассана, Л.Толстого, В.Набокова, А.Моруа, Ф.Саган и многих Др.), а также таких знаменитых фильмов, как «Самая красивая», «Осенняя соната», «Пианино», «Тайны и ложь», «Острые каблуки», «Пианистка» и др. Издание адресовано не только психологам и психоаналитикам, но и специалистам в области литера­туры, театра и кино, а также любому читателю, которого интересуют психология и культура человеческих отношений




Издание осуществлено в рамках программы "Пушкин" при поддержка Министерства иностранных дел Франции

и посольства Франции в России.

Книга издана при поддержке Национального центра книги Министерства культуры Франции.
© Albin Michel, 2002

© Наталья Попова, «Кстати», 2006

© «Институт Общегуманитарных

Исследований», 2006

Отче наш, сущий на небесах - если

ты все еще Отец мне, - каков этот

ребенок, которого я привела в мир?

Натаниел Хоторн, «Алая буква»

5


ПРЕДИСЛОВИЕ

Многие мужчины, возможно, будут весьма удивлены, узнав, что женщины в большинстве своем предпочита­ют обсуждать между собой совсем не противоположный пол, а собственных матерей. Множество секретов, пове­данных на ушко друг другу девочками, отроковицами, юными и взрослыми женщинами, мамами и бабушками вьется вокруг событий из жизни и высказываний их ма­терей. Это универсальный повод и вечная тема многих женских разговоров. Конечно, не каждая женщина ста­новится матерью, и не все матери производят на свет до­черей; но у любой женщины есть или была мать, а иног­да даже несколько «мамочек» (которые, кстати, могут быть и мужчинами, так как эти отношения в большей степени обозначены функцией, а не местом в генеалоги­ческой паре).

Разбираться в отношениях «мать-дочь» — такой слу­чай выпадает на долю всех женщин в тот или иной пе­риод их жизни, а, может быть, и на протяжении всей жизни. То же самое, хотят они этого или нет, в равной степени относится и к мужчинам, которые иногда актив­но участвуют, иногда наблюдают со стороны, а зачастую всего лишь телесно присутствуют в этих отношениях. Хотя на самом деле (или только по их собственному мнению) они не претендуют на материнскую позицию

в визави (парных) - взаимоотношениях со своей женой или дочерью.

Наше исследование теоретически основано на двух различных дисциплинах: на социологии и на психоана­лизе, хотя и направлено на общий объект - это дочери, у которых есть мать, то есть они не сироты; и матери, у которых именно дочери, а не дети вообще. Иначе говоря, нас интересуют материнско-дочерние отноше­ния. Исследуя их, мы применяем единое толкование, а именно: две вышеупомянутые науки и наш личный и профессиональный опыт во взаимном обогащении. Всё то, что может породить противоречия между ними, мы оставляем вне поля нашего внимания.

Новое пространство - новые средства освоения: вмес­то реально существующих людей и клинических случа­ев из нашей практики*, - мы исследуем вымышленных персонажей, литературных и кинематографических. Пусть художественный вымысел не воспроизводит ре­альный опыт буквально, но, воплощенный в стилизо­ванной, драматизированной или очищенной от всего липшего, рафинированной форме, он вполне позволяет очертить «общее воображаемое». Как только художест­венное произведение было опубликовано, поставлено на сцене, распространено, прочитано, прокомментировано, оно начинает участвовать в образовании коллективного представления и перестает существовать как исключи­тельно индивидуальный или условный опыт. Использо-

* Подобный метод типичен для немногочисленных авторов, раз­рабатывающих ту же тематику: педиатра Альдо Наури («Дочери и их матери», Париж, 1998), психоаналитика Мари-Магдалены Лессана («Между матерью и дочерью: опустошение», Париж, 2000), американ­ской журналистки Нэнси Фрайдей («Моя мать - мое зеркало», Париж, 1993). (Здесь и далее, кроме специально оговоренных случаев, приме­чания авторов.)

7



вать на практике художественные произведения как ме­тодический источник материалов для анализа означает то же самое, что применить психологический опросник для социологических или антропологических исследований.

Какой бы ни была степень литературной переработ­ки, художественное творчество - это нечто большее, чем просто рассказ об индивидуально пережитом, так как оно допускает обобщение и проецирование и дарит человеку уникальную возможность приобщиться к опи­санным чувствам и событиям. Осознать и принять, что кому-то другому удалось с помощью словесных или зри­тельных образов выразить то, что казалось неопреде­ленным, непонятным и даже не познаваемым, — значит ощутить связь с этим «другим». В одном случае - это возможность разделить бремя неудачно сложившихся отношений, которые заставляют человека почувство­вать себя в изоляции от окружающих, в другом, - воз­можность соприкоснуться с опытом многих людей, даже с коллективным опытом.

Это происходит благодаря эмпатии*, с которой чело­век воспринимает художественное произведение, и ра­ционализации**, которую обеспечивает теория, причем, они взаимно подпитывают и обогащают друг друга.

Еще одна роль теории - обобщать, одновременно помогая выстроить дистанцию, то есть деперсонализировать (обезличить) и отстраниться от мучительных



*Эмпатия - вчувствование, способность понять другого на уровне чувств, а не умом; вжиться в его состояние как в свое собственное.

**Рационализация - бессознательное стремление человека подоб­рать разумные или удобные причины и оправдания своим поступ­кам, идеям, чувствам и желаниям, какими бы иррациональными или неприемлемыми они ни были на самом деле; защитный механизм личности, блокирующий осознание отвергаемых по различным при­чинам мотивов и обеспечивающий подстановку на их место более приемлемых (примеры: «виноград зелен» - обесценивание того, что недоступно; «сладкий лимон» — преувеличение ценности «синицы в руках»). (Прим, переводчика).

переживаний благодаря словам, - тем словам, которые придают смысл горю и страданиям. Как и воображение, теория помогает установить связь со всеми, в ком узна­ют самих себя. И то, и другое помогает человеку осво­бодиться от гнета страхов и тревоги, которые он сам не может осознать и символически выразить, но которые способны полностью поработить его и запереть в безыс­ходности. Как заметил психоаналитик Серж Тиссерон: «Те же страхи и тревоги, но которые нашли выражение в публичном зрелище, как по волшебству, становятся фактором социализации. Рассказывая о жестоком филь­ме и о страхах, вызванных его просмотром, чаще всего говорят о своей собственной жизни, редко отдавая себе в том отчет из-за стыда, который охватывает, стоит это осознать». Этот феномен, кстати, в некоторой степе­ни сопоставим и объяснен терапевтическим эффектом, который оказывают волшебные сказки, проанализиро­ванным психоаналитиком Бруно Беттельгеймом в кни­ге "Психоанализ волшебных сказок". Художественный вымысел также является ресурсом, к которому очень рано прибегают маленькие девочки в своих отношениях с матерью. Приобщение к нему происходит благодаря сценариям, которые они придумывают для своих кукол и в которых они могут воспроизвести материнско-дочерние отношения, причем, выступая в активной материн­ской роли.

Но к чему относится художественный вымысел? К реальному опыту, как свидетельство очевидца? Или к вымышленному миру, как фантазия или сон? Этот воп­рос заставил скрестить копья многих теоретиков и, - тщетно, потому что реальный мир и фантазия, конеч­но же, сосуществуют и придают художественному вы­мыслу его пластичность и выразительную силу. В свою очередь, художественный вымысел дает возможность перейти от фантазматического измерения воображае­мого мира к реальному опыту, а реалистическое изме-

9


рение пережитой действительности - транспонировать в область воображения, что позволяет отмежеваться от индивидуального опыта и разделить общие ориентиры - мифы и волшебные сказки, романы, художественные фильмы. Вот почему, на наш взгляд, авторы-мужчи­ны столь же подходящие поставщики материала для нашего исследования, как и авторы-женщины. Если речь идет о подлинном случае, они не могут предоста­вить нам свидетельство «из первых рук», но как толь­ко они вступили в область художественного вымысла, они используют другие ресурсы, в частности, собствен­ные способности к наблюдению и эмпатии, что делает некоторых романистов (вспомним Бальзака, Флобера, Джеймса) незаурядными аналитиками внутреннего мира женщины.

Мы не принимаем в расчет художественный уровень литературных произведений или фильмов, точнее, не анализируем то, что относится непосредственно к ис­кусству. Нас не интересует изучение литературы или кино сквозь призму проблематики материнско-дочерних отношений. Наоборот, мы исследуем пространс­тво этих отношений, рассматривая его сквозь призму и фильтр художественного вымысла, и если отдаем ему предпочтение, по сравнению, например, с реальными историями или клиническими случаями, то соотносится это скорее с выбором методического решения, нежели с выбором объекта. Иначе говоря, вопрос художествен­ной ценности избранных произведений абсолютно не определяет критерии их отбора в нашем исследовании. Кинематографисты и писатели, надеемся, любезно про­стят нам некоторую вольность в обращении с их произ­ведениями и персонажами.

В одной из своих статей, посвященной различным версиям «Красной шапочки», антрополог Ивонн Вердье доказывает, что письменные варианты, дошедшие до нас благодаря Шарлю Перро и братьям Гримм, изобилу-

ют странными смещениями по сравнению с той версией сказки, которая существует в устной традиции, то есть передавалась из уст в уста в прежние времена. В этой версии совсем не волк выступает главным собеседни­ком девочки, а ее бабушка; то есть изначально вовсе не мужчины угрожают главным образом женскому миру, а женщины, которые пожирают друг друга. Изначально сказка символизирует не конфронтацию с мужской сек­суальностью, но повествует скорее об инициации и пос­ледовательном вхождении женщины в каждый возраст жизни, олицетворенный в образах девочки, ее матери и бабушки. Приключение внучки - это не столько от­крытие сексуальности с риском стать жертвой насилия, сколько утверждение ее женской самоидентичности (ре­зультат самоотождествления: такая, какая есть) с рис­ком соперничества, последовательно проявляющимся в процессе познания жизни и освоения специфически женских умений и навыков.

В заключение этого краткого анализа автор подробно объясняет причины успеха всем известной версии, кото­рая описывает «отношения обольщения между волком и маленькой девочкой» и выполняет функцию предупреж­дения об опасности: «Маленькие девочки, остерегайтесь волков». Эта версия окончательно затушевала народную, отстаивающую «женские качества» и «несущую абсолют­но иную мораль: «Бабушки, остерегайтесь ваших внучек!». Эта интерпретация находит свое подтверждение в ана­лизе страхов, проведенном психоаналитиками Николя Абрахамом и Марией Торок: «Этот вид инфантильных фобий весьма часто восходит к дедушкам и бабушкам через посредничество страха, который бессознательно испытывает мать ребенка перед собственной матерью. Страха, отнюдь не лишающего ее остроты наслаждения материнством. Этот бессознательный страх, столь же распространенный, как и детский страх перед волками, позволяет предположить, что «волк» выбран именно
11

из-за подразумеваемой референции с бабушкой. Не яв­ляется ли волк, вполне ожидаемо, если не считать ба­бушки, единственным млекопитающим, взвалившим на себя тяготы воспитания человеческого детеныша?»

Эти красноречивые видоизменения - от письменной версии к устной, от научного варианта к народному, от мужского к женскому и от проблематики сексуальности к проблематике самоидентичности - позволяют нагляд­но продемонстрировать значимость эволюционного раз­вития и последовательной смены поколений. Аналогич­ным образом особая значимость материнско-дочерних отношений проявляется в смене ролей и конструирова­нии идентичностей. Так обретает детальную прорисовку в каждом отдельном фрагменте тема нашего исследова­ния: как проявляются во всех своих аспектах материнско-дочерние отношения в каждом возрасте, если мы удаляемся от научной проблематики в литературе и от вопросов, центрированных на мужском или не сексуалистском представлении? И в чем их специфика, говоря кратко, не сводимая к отношениям «родителей и детей» в целом?

Наше исследование подходит далеко не для всякой культуры: мы адресуем его в первую очередь западным и европеизированным обществам. Зато временные ог­раничения для него менее значимы, нежели пространс­твенные, так как, принимая во внимание все формы художественного вымысла - от мифов до романов и от сказок до фильмов, включая театр и телевидение, мы рассматриваем довольно широкий временной пласт. В отношениях матери и дочери зачастую сложно разде­лить, что специфично для определенной эпохи, а что но­сит универсальный характер. Другими словами, трудно определить, где проходит граница между социокультурными параметрами и физической, можно даже сказать, вневременной реальностью, до смешного мало подат­ливой эволюционным изменениям. В частности, вопрос

исторической предопределенности отношений матери и дочери остается открытым. Очевидно, он не разрешен полностью, даже если ответы и находятся в отдельных случаях.

Последнее предостережение: даже если художествен­ная литература и кино обладают великолепными средс­твами отображения кризисных ситуаций, они практи­чески не уделяют внимания тем ситуациям, в которых нет напряжения. Художественный вымысел по опреде­лению требует введения интриги: даже в самых «розо­вых» романах героиню обязательно подвергнут разно­образным суровым испытаниям. Таким образом, краски сгущаются, и картина выглядит гораздо более мрачной, чем в действительности. Отношения «мать-дочь» дале­ко не всегда столь проблематичны, как это предстает в нашем исследования. Но, прибегнув к помощи художес­твенных произведений, можно выявить наиболее серь­езные проблемы и, двигаясь от противного, определить условия для построения хороших отношений. Именно это, по меньшей мере, мы и попытались сделать в За­ключении этой книги. Быть матерью для своей дочери, а для дочери - конечно же, быть, а не просто оставаться поневоле дочерью своей матери, — трудный, но неиз­бежный опыт для каждой женщины. В нем и состоит наиболее осуществимый из всех прочих путь.

Мы хотим поблагодарить всех, кто помог нам в рабо­те над этой книгой, и в особенности — Ж.М.

Карелии Эльячефф Натали Эйниш

13
Часть первая



Матери в большей степени, чем женщины

Каждая женщина, которая стала матерью, вынужде­на противостоять двум противоположным моделям осу­ществления материнской роли, соответствующим двум наиболее противоречивым предписаниям: будь матерью или будь женщиной. Продолжая перечислять подобные альтернативы, можно их выстроить в ряд: будь переда­точным звеном фамильной линии или будь уникальной и неповторимой, будь индивидуальностью. Будь нуж­дающейся и зависимой или будь автономной и само­достаточной. Будь достойной и уважаемой или будь привлекательной и желанной. Будь преданной и полез­ной людям или будь верной самой себе и собственной «программе постоянного совершенствования своей лич­ности» (как говорила небезызвестная герцогиня де Ланже); или даже: будь производительной самкой или будь творческой и созидающей личностью.* Конечно, эти противоположности могут уживаться в одной женщине, в одной идентичности, в одном теле: будет ли сделан окончательный выбор в пользу того, чтобы окончатель­но сделаться только матерью или стать полностью жен­щиной? Случается так, что в диапазоне вариантов, рас­положенных между двумя этими полюсами, некоторые придерживаются срединной позиции, — вернее сказать, им удается изменять и корректировать свою позицию в соответствии с каждым жизненным возрастом, в ко­торый они вступают. В то же время многие, даже боль­шинство-, хотят ли они этого или нет, если приглядеться повнимательнее, все-таки находятся либо по одну, либо по другую сторону баррикад: в большей степени мать, чем женщина; или преимущественно женщина, нежели мать. Начнем с первой модели.



* Более подробно см. об этом в работах Натали Эйниш "Первое расщепление", "Положение женщины. Женская идентичность в за­падном искусстве", Париж, 1996, 1997.

17

Глава 1



Матери в большей

степени, чем женщины,

и девочки-младенцы

«Я очень люблю Мари, но начинаю верить, что ты не совсем уж не прав. Действительно, существуют специ­фически женские болезни. Метрит. Сальпингит. Твоя представляет собой «воспаление материнства». Я назы­ваю это — материнт»: вот так в романе «Супружеская жизнь» Эрве Базена (1967), дядя мужа молодой женщи­ны описывает ее превращение из супруги в мать, пог­лощенную материнством целиком и полностью. Она забывает о муже и своей собственной супружеской идентичности, променяв супружескую сексуальность на чувственность материнства. Ребенок становится объек­том наслаждения вместо мужа: «Наши женщины, ко­торые стесняются дотрагиваться до мужчины в темно­те, посмотрите-ка на них, они гораздо свободнее и раз в двадцать с большим удовольствием прикасаются к коже ребенка, чем к мужской. Как они ее тискают, эту податливую плоть! Четыре или пять раз на день я при­сутствую при этой сцене, или я угадываю ее - по запаху. Хорошо, если Мариетт одна или со своей матерью, а то еще и со своими подругами: поменять детские пеленки у них на глазах - своеобразный признак особой интимнос-

ти, показывающий, до какой степени их может сблизить это гигиеническое мероприятие!».

Переходя от психологии к социологии («Полистайте журналы, послушайте радио, посмотрите телевизор: все для их прекраснейшего потомства!»), он обличает эту «гинеколитическую» эру ребенка-короля, в которую мы вступили: «Это прямо-таки витает в воздухе. Пос­мотрите, как они множатся вокруг вас, эти двуличные невольницы, которые принадлежат уже не нам, а тем, кто выбрался из их живота! Смотрите, как, не переста­вая ворчать, но без конца соглашаясь, они будут счас­тливы разрушить самих себя, выполняя вместо наших

— требования ребенка-короля!»

Действительно, с развитием средств контроля над рождаемостью усилились тенденции со стороны родителей полностью вкладываться в единственного ре­бенка, причем, тем более интенсивно, чем он желаннее и чем труднее им достался. Чрезмерно изливаемая на драгоценное чадо родительская любовь - сродни пато­логии, и вероятно, гораздо более распространенное от­клонение сегодня, чем в вышеописанное время, не так уж сильно отдаленное от нашего. Напротив, недостаток материнской любви послужил основой для создания сю­жета о Фолькоше из романа «Гадюка в кулаке» Базена или о мегере из «Рыжика» Ренара. Семейная патология имеет свойство передаваться из поколения в поколение,

- «Какова мать, такова и дочь», - вывел отточенную формулу Эрве Базен. «И все эти маленькие девочки, ко­торые сегодня празднуют новую свободу, право откло­няться от общепринятых правил и норм, завтра будут столь же быстро «выпрямлены» и возвращены в строй; и пополнят собой святое множество матерей, чтобы так­же, как они, находить радости и оправдание самой себе и всей своей оставшейся жизни в воспитании белокуро­го ангелочка».
19

Отец или ребенок?

Но о ком идет речь: о блондинчике или о блондиночке? Так ли уж часто встречается в жизни подобная сверхзабота матери о своем грудном ребенке в ущерб супружеским отношениям и зависят ли ее проявления от пола младенца? Анализ художественных произведе­ний здесь нам почти не помогает, разве что лишний раз подтверждает результаты педиатрических, психоана­литических и психологических исследований, соглас­но которым матери кормят грудью и нянчат на руках мальчиков чаще и дольше, чем девочек.* Так, младе­нец, которого мать покрывает поцелуями в «Семейном счастье» Л. Н. Толстого (1852), осознавая конец «рома­на» с собственным мужем, — именно мальчик. («С этого дня кончился мой роман с мужем; старое чувство стало дорогим, невозвратимым воспоминанием, а новое чувс­тво любви к детям и к отцу моих детей положило нача­ло другой, но уже совершенно иначе счастливой жизни, которую я еще не прожила в настоящую минуту»). Мать скрывает своего драгоценного малютку даже от взгля­дов мужа («Никто, кроме меня, не должен был долго смотреть на него»), и, наконец, наиболее показательно совсем «специфическое»: «Мой, мои, мой! - подумала я, с счастливым напряженьем во всех членах прижимая его к груди и с трудом удерживаясь от того, чтобы не сделать ему больно. И я стала целовать его холодные

* «Дочери довольно часто наблюдают, как матери с огромным наслаждением кормят грудью своих сыновей. Они видят, что мать разговаривает с ними более нежно, более интимно поглаживает, на­блюдают всю ту мягкость и нежность, так скупо ей отмеренную, воз­можно из-за нежелания матери вызвать у дочери привыкание к тем наслаждениям жизни, в которых впоследствии жизнь и замужество ей не раз откажут». (Ф. Кушар, "Материнское захватничество и жес­токость. Исследование психоаналитической антропологии", Париж, Дюно, 1991.)

ножонки, животик и руки и чуть обросшую волосами головку. Муж подошел ко мне, я быстро закрыла лицо ребенка и опять открыла его».

«Никто, кроме меня, не должен был долго смотреть на него», — такое экстремальное состояние материнской любви, которая стремится к абсолютной взаимозависи­мости, своего рода симбиозу, и приводит к возникнове­нию вакуума вокруг отношений между матерью и ре­бенком. Расплатой служит потеря связей: женщины со своим мужем, отца с ребенком, а также ребенка с окру­жающим миром. Невроз материнской любви представ­ляет собой патологическую привязанность, состоящую в неодолимом желании отдать ребенку всю себя, что доставляет тем более сильное удовольствие, чем силь­нее зависимость. Максимум возможного наслаждения достигается за счет бесконечной самоотдачи, взамен мать получает от ребенка такое же бесконечное воспол­нение самой себя. Блестящее и точное описание этого состояния предлагает Рут Клюгер: «Только дети бывают более зависимыми, чем женщины, вот почему матери часто так зависят от полностью зависящих от них собс­твенных детей» («Отказ от показаний. Молодость»).

Вследствие этой всеобъемлющей зависимости, несмот­ря на ее преходящий характер, младенцы обоих полов начинают неизменно и во всем ожидать участия взрос­лого, которого они назначают на роль «мамочки», если именно мать узурпирует все родительские функции. Для девочки этот взрослый во всем ей подобен, тогда как для мальчика - это другая женщина, вот почему эта первоначальная зависимость в дальнейшем проявляется по-разному и не имеет одинаковых последствий для де­вочки и для мальчика. Такая зависимость симметрично вызывает в ответ полную самоотдачу матери. Является ли последняя настолько же абсолютной и однонаправ-
21

ленной, как и зависимость ребенка? Этот вопрос можно рассматривать с двух позиций: с одной стороны, в какой мере возможно ее существование в действительности, а с другой, насколько она благотворна?

Далее если прав Альдо Наури, подчеркивая, что: «материнское тело на протяжении нескольких меся­цев обслуживает тело зародыша, предупреждая все его потребности или удовлетворяя их прежде, чем они станут явными»,* то эту физиологическую данность беременности нельзя так же легко транспонировать в психическую область женщины. Всегда подозрительно выглядит попытка примитивно свести все к физиоло­гии и всех женщин, которые столь часто становятся жертвами подобного стремления к всеобщему упроще­нию, превратить в «матерей в большей степени, чем женщин». В любом случае, беременные женщины жи­вут не в физической или психической автаркии (здесь — полной самодостаточности, единственной взаимосвя­зи, замкнутой системе) с вынашиваемым ребенком -чтобы питать его, самой женщине нужно получать под­питку извне (во всех возможных смыслах этого слова), даже если бы она была абсолютно одна, что не вполне соответствует реальности, так как в большинстве сво­ем женщины пока зачинают детей не в одиночку, а в состоянии физического и психического взаимообмена с будущим отцом.

Другая сторона данного вопроса состоит в определе­нии того, насколько самопосвящение матери исключи­тельно своему ребенку на протяжении большего време­ни, чем длится его тотальная зависимость от нее и от грудного вскармливания, является благоприятным или

* Более подробно см. статью А. Наури «Инцест, не переходящий в действие: взаимосвязь матери и ребенка», в сборнике «Инцест или кровосмешение», Москва, «Кстати», 2000; книгу Франсуазы Эритье «Об инцесте».

даже необходимым фактором. Именно об этом предла­гает нам задуматься английский педиатр и психоанали­тик Дональд Винникот. Для него «Материнт» является формой «первичной материнской озабоченности», ана­логично французскому педиатру Альдо Наури, для ко­торого эта естественная «предрасположенность матери к инцесту» абсолютно необходима младенцам.

В то же время, если эту склонность «пустить на само­тек и оставить без уравновешивающего воздействия, в конечном итоге она всегда превращается в длительную и смертельную зависимость», производящую «самые се­рьезные разрушения», если она не была во время ослаб­лена или изжита (по мнению Альдо Наури).

Первые месяцы жизни после появления на свет мла­денец, безусловно, требует времени, внимания, даже определенного самоотречения. Тем не менее, не су­ществует веских причин считать, что предназначение женщины состоит в полном посвящении себя только ребенку. Еще абсурднее представления о том, что жен­щина в обязательном порядке переносит на детское тело свои эротические ощущения, которые она в при­нципе должна испытывать или вновь обрести во взаи­моотношениях с мужчиной. Некоторые женщины до родов с трудом или вообще не способны были предста­вить, как один плюс один в итоге могут дать три. Если один плюс один, по их представлению, не может дать в сумме ничего, кроме двух, следовательно, появление третьего влечет за собой новые проблемы, если толь­ко мужчина ей не помогает, в полной мере выполняя свои функции отца и любовника. Тенденция материн­ской самореализации исключительно в ребенке в наше время становится все более широко распространенной, особенно, когда женщины вынуждены, из-за своей ка­рьеры, поручать уход за ребенком другим, даже если,


23

в их воображении, возможно, он вообще никогда бы не должен был покидать материнского лона.

Каким бы ни было вероятное преимущество, которое маленький человечек сможет извлечь из своего приви­легированного положения, — всегда трудно говорить о его благополучии, если оно основано на риске причинить серьезный вред матери. Известно, что послеродовые де­прессии по своей распространенности и длительности стали настоящей проблемой общественного здравоохра­нения, а их последствия часто довольно тяжелы как для женщин, так и для детей, и трудно поддаются прогно­зированию с первого раза. Доминик Кабрера в фильме «Молоко человеческой нежности» (2001) рассказывает о случае послеродовой депрессии, которой страдает в наши дни обыкновенная женщина. Весьма показатель­но, что депрессия возникает у нее после того, как она впервые рожает дочь после двух сыновей подряд. Эта женщина настойчиво стремится всегда и во всем быть совершенной. «Мое рождение стало для моей матери са­мым прекрасным днем в жизни», — говорит она голосом маленькой девочки, отвечающей урок, но ее собствен­ные роды остаются в ее памяти мучительным и фрустрирующим переживанием. Неужели она погружается в депрессию только из-за этой невозможности изменить прошлое, то есть из-за неспособности испытать те же чувства во время рождения дочери, что пережила ее мать при ее собственном рождении?

Разумеется, у такой формы депрессии не может быть одной единственной причины. Тем не менее, стоит толь­ко женщине остаться без поддержки, без возможности излить свое раздражение, или даже вспышки ярости и приступа ненависти по отношению к ребенку, как соору­жение депрессивного оборонительного круга становится для нее единственным решением, выходом из сложив­шейся ситуации. Бегство в депрессию позволяет жен­щинам в течение определенного времени отгородиться

от всего, что их интересует, включая даже собственного ребенка.* Другими словами, ни мать, ни младенец, ни отец — никто не выигрывает от материнской сверхза­боты, которая делает ребенка центром жизни матери, единственным и неповторимым.

Мальчик или девочка?

Вернемся еще раз к вопросу о том, касается ли эта проблема детей вообще или девочек в частности? В тра­диционных европейских семьях викторианской и пред­шествующих эпох, а также арабских, мусульманских стран и азиатских культур это касается, скорее, мальчи­ков, а девочек - в современных западных семьях, в осо­бенности монородительских (состоящих из единствен­ного родителя). Особенно часто данная проблематика встречается там, где вся семья представляет собой пару «мать - единственный ребенок», и наиболее характерна для отношений матери и дочери. «Никогда не расста­нусь с дочерью», - вполне может стать новым девизом «матерей в большей степени, чем женщин». Они обре­тают смысл жизни в симбиозе со своей дочерью-зерка­лом, иногда исполняющей роль отца, в лучшем случае - открыто, в худшем - в статусе преграды, даже врага, подлежащего уничтожению. Как утверждает Кристиан Оливье, ребенок и, похоже, девочки в особенности, в значительной мере служат «бастионом» в «войне по­лов», поскольку «ожесточение женщины, предъявляю­щей претензии и готовой использовать с этой целью ре­бенка, столь же непримиримо, как и отказ мужчины их

* Этот анализ соответствует заключениям социолога Алана Эренберга о современных формах депрессии, «болезни ответствен­ности», в которой патология конфликта оставляет место патологии неудовлетворенности. («Усталость быть собой. Депрессия и обще­ство», 1998).

25


принять и удовлетворить» («Дети Иокасты. Восприятие матери»).

Поставив вопрос иначе, остановимся на специфике проблем материнско-дочерних отношений с точки зре­ния тех форм, в которых они могут проявляться, и со­путствующих им явлений, а не причин их возникновения (именно потому, что матери обращаются с дочерьми по-другому, чем и т. д.). В чем проявляется специфика самореализации «матерей в большей степени, чем жен­щин» через своих дочерей, а не сыновей, и провоцирует ли она другие или более выраженные последствия, по сравнению с мальчиками?



Глава 2 Матери в большей степени,

чем женщины, и маленькие дочки

если самореализация матери исключительно в мате­ринской функции затянулась и по истечении нескольких месяцев все еще не завершилась естественным образом, вполне возможно, она перетечет и в следующий пери­од жизни ребенка в виде ее полного сосредоточения на маленькой дочке. Подобную семейную ситуацию мож­но обнаружить в художественных произведениях среди второстепенных, но почти никогда среди основных сю­жетных линий. Исключением служит фильм «Беллиссима», снятый в 1951 году режиссером Лукино Висконти, (в русском прокате "Самая красивая"), полностью пос­вященный материнскому использованию дочери с це­лью самореализации «матерью в большей степени, чем женщиной».

«Самая красивая»

Действие фильма происходит в бедных кварталах послевоенного Рима. Снятый в манере «неореализма», фильм рассказывает, как мать (которую сыграла Анна Маньяни) проецирует собственные нереализованные лее-


27


лания общественного признания, славы и всеобщего вос­хищения на дочь, которую она страстно желает сделать кинозвездой. С того мгновения, как женщина узнает о проведении конкурса среди девочек - претенденток на роль в ленте, снимаемой кинокомпанией «Синеситта», мать тратит почти все свои скудные средства простой санитарки, добываемые нелегким трудом в больнице, на осуществление своей мечты. Маддалена старается воплотить в малышке Марии, девочке лет пяти-шести, созданный в своем воображении образ будущей де­вочки-звезды.

В работе над звездным имиджем участвуют: парик­махер, учитель танцев, преподаватель риторики, костю­мер, фотограф, - их мастерство призвано гарантировать успех. Их услуги должны быть оплачены, также, как и посредничество служащего студии, которому мать дове­рила важное поручение - преподнести супругам прини­мающих важные решение персон (режиссера, продю­сера, главного оператора) приготовленные ею подарки. Эти подношения, по ее мнению, помогут выгодно выде­лить ее малышку из длинной очереди многочисленных конкуренток.

Ходатай, разумеется, оказывается законченным не­годяем, а мать до последнего мгновения слишком до­верчивой. Б любом случае, кинопроба девочки, пара­лизованной робостью, подавленной то неоправданной строгостью, то нелепым сюсюканьем взрослых (распо­рядителей конкурса, помощника режиссера и проч.) и потому имеющей вид умственно недоразвитой, пред­ставляет ребенка в крайне невыгодном и унизительном виде. В результате во время просмотра кинопроб вся группа во главе с режиссером разражается безудерж­ным хохотом: тем более оскорбительным, что при этом присутствуют мать и дочь, украдкой пробравшиеся в проекционную будку. Безумный смех не смолкает на всем протяжении патетической сцены, которая стано-

вится жестоким испытанием реальностью для матери, наблюдающей, как на экране с идиотским видом ревмя ревет ее маленькая дочь, и слушающей гомерический хохот всех участников киногруппы в зале. Содержание этой «волшебной сказки» и мораль окончательно про­ясняются в самом финале фильма, когда рекрутеры парадоксальным образом меняют свое мнение о Марии на кардинально противоположное и приходят к Маддалене, чтобы преподнести ей вожделенный контракт. Слишком поздно: мечта рухнула, мир кино потерял свой сказочный ореол, мать - свои иллюзии, а девоч­ка - исключительность звездной судьбы. Маддалена не подпишет контракт и предпочтет теперь нормальность своей скромной семейной жизни. Примирившись с от­цом девочки, она, наконец, освобождает дочь от необ­ходимости реализовывать судьбу, о которой она, веро­ятно, когда-то мечтала для самой себя, но вынуждена была отказаться от своей мечты.



Отчуждение отца

На втором плане, в тени основной интриги фильма проступают истинные семейные связи, которые ее под­спудно поддерживают. Вся без остатка преданная своей дочери, а через свою дочь самой себе и собственным мечтам о величии, Маддалена, безусловно, «мать в большей степени, чем женщина». Как супруга она асексуальна, она забросила собственного мужа, игно­рирует также и заигрывания другого мужчины. В то же время, по милости матери, девочка все время попадает в различные ситуации, которые все без исключения со­вершенно противоестественны для ребенка ее возраста. Вполне понятно, что Мария занимает то место, кото­рое хотела бы занять ее мать. В парикмахерской, когда мать смотрит на идеальную прическу девочки — вечный символ женственности, — она «смотрится в зеркало» и


29

видит в дочери саму себя: «Подберите-ка сзади, чтобы было как у твоей матери, какая ты красивая, какая ты красивая!». Девочка занимает еще и место мужа, что исключает нормальные взаимоотношения дочери с от­цом. Почти все время он находится на заднем плане, не принимает никакого участия в авантюре с киностудией, к которой невольно оказывается в оппозиции, впрочем, оставаясь все тем же посторонним. Это даже и место потенциального любовника: «Это с ней ты проводишь время вечерами?», — спрашивает разъяренный супруг у своей жены, когда она с дочерью возвращается домой поздно вечером.

Как уже говорилось, места для отца возле дочери просто не существует, так как мать полностью оккупиро­вала все пространство вокруг девочки. Однажды он пы­тается вновь завязать контакт с дочерью, но безуспешно: начинается спор, в результате которого он оказывается побежденным матерью и ретируется. Пространство сно­ва свободно для «любовного тет-а-тет» матери и дочери. Мать, изо всех сил стремящаяся сделать из своей дочери актрису, звезду и героиню фильма, конечно же, сама яв­ляется единственно настоящей актрисой, звездой и герои­ней фильма, который рассказывает нам эту историю. А девочка — всего лишь пассивная игрушка нарциссического злоупотребления, беззащитный объект всепоглощаю­щей, одержимой материнской любви. Обладая ложными представлениями о материнской добродетели, покинутая превратившимся в постороннего мужем, Маддалена не способна бессовестно использовать собственного ребен­ка, чтобы удовлетворить свои притязания на успех, славу и всеобщее обожание именно потому, что ей не удалось реализоваться в личной жизни как женщине.

Вот мрачная истина, кроющаяся за декларируемой идеальной материнской преданностью своим детям. Она проявляется иногда как фантом, порожденный во­ображением: «за криком любви женщин, одержимых

материнскими чувствами («Невозможно слишком лю­бить детей!»), пробивается воинственный клич женщин, жаждущих обрести объект обожания, объект для пол­ного сращения в любви, для бесконечного заманивания, беспредельного обладания и взаимопоглощения. С другой стороны, такое полное сплавление воедино или вбирание в себя не приемлет мужчин, так как они по определению слишком «другие», неудовлетворительно малоподдающиеся и слишком восприимчивые к злоупотреблениям любовной властью. Дети, напротив, - замечательные объекты: пассивные, полностью зависимые от матери, по крайней мере, в течение определенного времени. Девочки подходят в данном случае даже больше, чем мальчики, так как «захватничество» может подкрепляться нарциссической проекцией матери на кого-то, слишком похо­жего на нее саму, только если отличия не превышают той необходимой меры, в которой они соответствуют неудов­летворенным или вытесненным устремлениям.*

От захватничества к нарциссическим злоупотреблениям

«Захватничество» - этот термин использует психо­аналитик Франсуаза Кушар, говоря о «подразумеваемых основном и дополнительных значениях этого слова. Они возникают ассоциативно и придают его звучанию - по­мимо телесно-вещественного смысла «пленения» и «при­своения» - оттенок «рабовладения», что, в свою очередь, наводит на мысль о рабском клейме, оттиске, матрице. Изначально же термин «захват» имеет юридическое происхождение и подразумевает возможность ограниче­ния и полного распоряжения частной собственностью, в нашем случае - свободой другого, сродни админист­ративному захвату, по аналогии с национализацией или



' Более подробно см. Натали Эйниш «Положение женщины».

31

даже с тюремным заключением».* Если «захват в плен» собственной матерью распространяется также и на мальчиков, то именно с девочками он обретает наибо­лее жестокие и архаические формы и подчас доходит до прямого насилия.

Принуждение соответствовать общепринятым обще­ственным моделям, девальвация женской сексуальнос­ти, выведывание секретов, ужасающие наветы и обвине­ния, всякого рода вмешательство в личную жизнь - вот далеко не полный список наиболее часто встречающих­ся форм, среди которых смешение идентичностей - едва ли не самая обычная, но, тем не менее, далеко не са­мая безобидная форма «материнского захватничества». Франсуаза Кушар следует путем, к которому довольно редко прибегают психоаналитики, - она акцентирует внимание преимущественно на наличии отклонений у родителей, а не возникновении деструктивных или не­вротических импульсов у детей. Это направление с 1965 года уже было обозначено этнопсихиатром Жоржем Девере,** а затем психоаналитик Алис Миллер продолжила его разрабатывать и углублять.

*Франсуаза Кушар «Материнское захватничество и жестокость. Исследование по психоаналитической антропологии».

** «Если в клинических наблюдениях так часто встречается про­блема совращения родителями собственных детей, то это потому, что те же авторы изначально настроены на такое исследование и торопят­ся обнаружить потаенную зону Эдипова комплекса. Феномен, исполь­зуемый скорее неосознанно с целью обобщить или концептуализиро­вать объяснение. Как только объяснение основательно подтверждено ссылкой на миф «ледникового периода», притянутый Фрейдом в под­тверждение одного из его редких спорных утверждений в связи с необ­ходимостью увязать Эдипов комплекс и поведение, которое вызывает побуждение демонстрировать его отсутствие. Я верю в существование Эдипова комплекса, но не в биологическую предрасположенность де­тей к нему, а скорее в биологическую детерминированность комплек­са отца и матери Эдипа - Лая и Иокасты. Именно взрослые провоци­руют и стимулируют, и, скорее всего, будут вызывать и в дальнейшем Эдипов комплекс у рожденных и будущих детей до тех пор, пока мир остается миром». (Жорж Девере «Детские голоса», (1965) в «Эссе по общей этнопсихиатрии», Париж, 1977.)

Прежде чем заострять внимание на проблеме фи­зического насилия родителей над своими детьми и его опустошительных последствиях, Алис Миллер вскрыла суть и сделала доступной пониманию одну из наиболее необычных форм материнского «захватничества», на­званной «нарциссическими злоупотреблениями». Имен­но они стало центральной темой фильма «Беллиссима». Родительские и, в особенности, материнские «нарциссические злоупотребления» собственным ребенком представляют собой самопроецирование родителей на сына или дочь, чьи дарования используются не ради их развития, но ради удовлетворения потребности в общественном признании одного или обоих родителей. В этом же заключается «драма одаренного ребенка». Именно такое название дала своей первой книге Алис Миллер, в которой она подробно останавливается на вышеозначенной проблематике, ранее упорно игнориру­емой психоаналитическими теориями. В наши дни проблема злоупотребления родительским влиянием приоб­ретает первостепенную важность. Как уже говорилось ранее, в связи с развитием контроля над рождаемостью, родительское самоосуществление через ребенка распро­страняется все более широко. В свою очередь, «нарциссические злоупотребления» порождают феномен «ре­бенка-короля», который предполагает ниспровержение всего и всех вокруг, кроме самого ребенка, включая и отца, а вместе с ним сексуальной жизни жены, замыка­ющейся в своей единственной идентичности «матери в большей степени, чем женщины».

Девочки чаще подвержены подобным злоупотреб­лениям, но они - не единственные жертвы: мальчики также несут свою часть бремени. Об этом, например, рассказывает фильм Джуди Фостер «Маленький муж­чина» (1991). История о сверходаренном ребенке, кото­рая убедительно показывает, как мальчика используют сразу две взрослые женщины. Мальчик одновременно
33

выполняет роль объекта нарциссической проекции не­замужней женщины, несмотря на наличие педагогичес­кого образования неспособной разобраться и справиться с вечным недовольством самой собой, а также эмоцио­нальную роль заместителя спутника жизни для одино­кой матери. Обе женщины соперничают друг с другом, и каждая пытается «захватить в плен» мальчика «для его же пользы». Так ли уж случайно совпадение, что ни одна, ни другая не удовлетворены своей сексуальной жизнью?*

«Нарциссические злоупотребления» могут проявить­ся в различных парных отношениях: отец - сын, мать - сын, отец - дочь, мать - дочь, но именно в последнем случае они проявляются как в наиболее ярко выражен­ных, так и в самых деструктивных формах.** Посколь­ку нарциссическая проекция более простым и естествен­ным образом возникает, когда ребенок принадлежит к тому же полу, что и родитель, а неудовлетворенность из-за недостатка независимости, свободы распоряжать­ся собственной жизнью и возможностей самореализовы­ваться во внешнем мире (за пределами семьи), харак­терна по давней традиции именно для женщин.

* В действительности, более широко известен поразительный при­мер «нарциссических злоупотреблений», связанный не с матерью, а с отцом - это случай юного Моцарта. Он описан социологом Норбертом Элиасом в книге «Моцарт. Социология одного гения», Париж, 1991. Чтобы ознакомиться с описанием этого случая в литературе с точки зрения «нарциссических злоупотреблений», см. Натали Эйниш "Гений социологии", Критика, № 550 - 551.

** «Материнское захватничество в отношении мальчиков, часто принимает более мягкие формы, замаскированные нежностью и лас­кой. Ребенка пытаются пленить с помощью утрированного внимания и любви. Собственничество матери по отношению к дочери проявля­ется прежде всего в жестком насаждении собственной материнской модели, уважении только своих желаний и требованиях делать все возможное для полного их удовлетворения». (Франсуаза Кушар, там

В то же время мальчики, которые обременены обя­зательствами реализовывать родительские устремле­ния, становятся жертвами скорее семейной, нежели персональной установки. В представлении родителей их род продолжается в наследнике, тогда как ребенок, «захваченный в плен» матерью единолично, в большей степени подвержен межличностной модели смешения идентичностей, которая парадоксальным образом ста­новится более тяжкой ношей, чем бремя семейных на­дежд и чаяний, так как менее последовательна и ничем не опосредована. По сравнению с мальчиками, на девоч­ках «нарциссические злоупотребления» сказываются гораздо пагубнее, так как нерасторжимо связаны с межидентициональными злоупотреблениями. Лишенная матерью собственной природной идентичности, девочка вынуждена нести двойной груз, конструируя ложную самоидентичность и к тому же помогая реализовывать чужую — материнскую.



Будущее «захваченного в плен» ребенка

Каковы бы ни были причины материнской неудов­летворенности, она, как правило, наследуется и воспро­изводится дочерьми почти в той же форме, в какой проявлялась у их матери. Так как материнская сверхопека сопровождается нехваткой реальной любви, в последствии она оборачивается недостатком самоува­жения у ребенка, а также неутолимой жаждой любви и признания. «Одаренный ребенок» беспрестанно продол­жает развивать все новые способности и преумножать свои достижения, чтобы заслужить с их помощью лю­бовь, которой ему никогда не будет хватать, потому что она изначально предназначалась не для него, а всегда направлена лишь на тот созданный матерью идеали­зированный образ, который всю жизнь ребенок будет пытаться воплотить. Его успехи и таланты, таким об-


35

разом, будут отражать развитие исключительно тех спо­собностей, которые отвечают материнским ожиданиям.

Именно отсутствию природной одаренности обязана своим спасением Мария, маленькая героиня фильма Вис­конти "Самая красивая". Робкая, запинающаяся на каж­дом слове, вызывающая лишь насмешки, она настолько дискредитирует себя, пытаясь реализовать идентифика­ционные потребности матери, что полностью провалива­ет ее план, не позволяя воплотиться химере материнских притязаний. Она получила шанс, которого был лишен маленький Моцарт, чей гений, усиленный детской вос­приимчивостью к родительским ожиданиям, как у всех детей-вундеркиндов, служил разменной монетой для удовлетворения потребности в родительской любви. Впрочем, в данном случае любви, на самом деле направ­ленной на ребенка, а не на вымышленный персонаж, по­рожденный и полностью принадлежащий воображению взрослого. Иначе эта потребность никогда не будет удов­летворена в действительности, потому что проявления заботы, как и подтверждения любви также никогда не будут направлены на ребенка. Отсутствие чувства за­щищенности и недостаток любви порождает у ребенка стремление во всем быть первым и бесконечно преумно­жать свои успехи и достижения все по той же причине - так как ребенок старается заслужить родительскую любовь всегда, хотя никогда не получает ее, поскольку изначально она предназначена не ему.

Будь Мария более одаренной, она заполучила бы как трофей, причем на длительное время, чрезмерные про­явления суррогатной любви, не имеющей ничего общего с подлинным чувством, и это было бы в чистом виде «нарциссическим злоупотреблением». Наверняка она испытала бы чувство, что недостойна такой награды, но никогда не смогла бы это выразить, поскольку незамед­лительно была бы убеждена в обратном. Ее прошлый опыт и всеохватная материнская любовь мгновенно оп-

ровергли бы всякие сомнения и подтвердили наличие таланта, выходящего за рамки обычного. Впрочем, и более одаренные дети, всегда окруженные любовью и восхищением, в глубине души, наедине со своим тай­ным несчастьем чувствуют себя не менее одинокими, тем более что секрет этого несчастья зачастую скрыт от них самих. Захваченные в плен иллюзией безусловной любви и безграничного восхищения, они могут даже не представлять себе, в чем заключается первопричина их несчастья.

Если бы матери удался ее план, Мария в подростко­вом возрасте, без сомнения, стала бы блестящей девуш­кой, но всегда жаждала бы удовлетворения нарциссической потребности в бесконечном восхищении. Она поочередно переживала бы то периоды маниакального возбуждения, то депрессии; то гиперактивности, то пас­сивности. Она всегда стремилась бы нравиться, но по­лучала бы недостаточно истинной любви. Скорее всего, страдая булимией, она старательно следила бы за фи­гурой, оставаясь эмоционально незрелой, она чересчур быстро стала бы искушенной в вопросах секса. Таков по крайне мере портрет пациентки, который под име­нем Бетти описала на основе клинического случая пси­хоаналитик Хелен Дейч в шестидесятых годах. С трех­летнего возраста Бетти воспринималась своей матерью как чудо-ребенок с исключительными дарованиями, и мать принуждала ее развивать их, одновременно при­говорив к крайней степени зависимости, - точь-в-точь, как в фильме «Самая красивая». Частота и схожесть по­добных случаев заставила Хелен Дейч признать в них феномен времени, когда матери начинают развивать устремления, которые социальный статус пока не поз­воляет им самим реализовывать, и они переносят эти устремления на дочерей.

Если, бы малышка Мария была способна, как Бетти, удовлетворить амбиции своей матери, мало помалу она
37

бы обнаружила, что по мере взросления активность ре­бенка-вундеркинда сменяется депрессией, подстерега­ющей исключительно одаренных людей, как правило, раздираемых глубокими внутренними противоречиями, расколотых пополам, застрявших между ничтожностью и величием, ненавистью к себе и самовлюбленностью, одиночеством тайного страдания и блеском ненужной популярности. Такова, в конечном итоге, судьба девоч­ки, когда ее мать, забыв о своей женской самореализа­ции, обременяет дочь необходимостью осуществлять вместо себя собственные желания.

Глава 3 Матери в большей степени,

чем женщины, и девочки-подростки

Каково отношение «матерей в большей степени, чем женщин» к своим дочерям подросткового возраста? Ма­тери, которых мы называем «собственницы», «захватив­шие в плен» своих дочерей, моментально подмечают в поведении объектов своей неуемной любви малейшие изменения. Взрослея, дочь все больше выходит из-под материнского контроля и все чаще обращается к новым источникам удовлетворения своих потребностей и инте­ресов: сначала это - подружки, затем в ее жизни появ­ляются первые мужчины. Мужчины восполняют то, что не в состоянии дать даже самая сильная материнская любовь. Взрослея, девочка становится женщиной и обре­тает сексуальность. Отныне она больше не мамина доч­ка, как прежде, когда она была ребенком, — теперь мать вынуждена, хоть и скрепя сердце, но все же принимать эту разницу и, следовательно, интегрировать изменения в свои отношения с дочерью. Даже если теоретически мать прекрасно понимает и принимает неизбежность подобных изменений, они все равно причиняют ей боль. Ис­ключенная из дружеской или любовной жизни своей до­чери, мать пытается как можно дольше оттянуть роковой

39


момент отделения жизни дочери от своей собственной. Она может попытаться отрезать дочь от внешнего мира, сведя к минимуму любые ее потенциальные контакты, или паразитическим образом вмешиваться в ее личную жизнь, постоянно сохраняя контроль над нею - история, старая как мир: «Я сделаю все, что в моих силах, только бы не дать ребенку сойти с пути истинного».

Дочь также болезненно переживает разрушение от­ношений, которые казались вневременными, идилли­чески-безупречными. Когда она была ребенком, она лишь играла в игру, она и сама была игрушкой, пас­сивным объектом, полностью подчиненным «матери, поглощенной материнством». Повзрослев, дочь пре­кращает жить во вневременном измерении детства, как прежде. Напротив, в настоящем каждый ее шаг созда­ет ее собственную историю, за которую она в полной мере должна нести ответственность. Впредь она должна действовать активно, принимать самостоятельные реше­ния, обрывать одни связи и завязывать другие, четко осознавать, что прошлого не вернешь, а будущего не избежать. В прошлом у нее остались слишком близкие и сковывающие отношения «тет-а-тет» с матерью, в ко­торых не хватало «кислорода» - контактов с другими людьми, и мало-помалу ей начинает все больше недоста­вать их. В будущем ее ждет неизвестность, новые отно­шения, абсолютно отличающиеся от известных ей ранее образцов. В то же время она сильно рискует воссоздать прежние: то же сплавление в одно целое, единое и не­делимое, сращение, симбиоз, то же поглощение другим; та же скорлупа замкнутых отношений пары прилипших друг к другу подростков, подражающих сексуальному поведению взрослых.

Добиться успеха в создании собственной истории жизни означает совершить то, что англосаксонские пси­хоаналитики называют «cut-off», то есть «способ реши­тельно расстаться с прошлым, чтобы найти свое место

в нише, занимаемой своим поколением». Однако не так-то просто осуществить это решительное расставание, как и стать настоящей женщиной, особенно, если рань­ше не была никем другим, кроме «маменькиной дочки», никогда не получала другой обратной связи, кроме как от собственной матери и не знала другой идентифика­ционной модели, кроме модели «мать своей дочери». Некоторые девочки никогда не преуспеют в этом. Им могут помешать ошибки в выборе критериев, ошибки возможной самоидентификации — какой из существу­ющих моделей женской самореализации ей следовать, если рядом не было никого, кроме родной матери? Те лее, кто все-таки сумеют преодолеть зависимость от ма­тери и от прошлого, очевидно, будут вынуждены долго расплачиваться тяжким чувством вины: как могла дочь оставить мать, которая так ее любит?



Замкнутый круг Кароль

Мировое искусство не обделено сценами яростного выяснения отношений между матерью и дочерью, в ко­торых младшая восстает против диктата и бесконечных запретов старшей. Порой авторы художественных про­изведений упорно стараются представить так, будто вся их жизнь протекает в беспрерывных попытках изменить ее - в классически бурных столкновениях материнской суровости и жесткого контроля над контактами дочери, с желанием обрести независимость и стремлением поз­навать окружающий мир у девочки, девушки и даже у ставшей уже взрослой женщины. В оправдание следует заметить, что, хотя и крайне редко, но в художествен­ных произведениях авторы все же обращаются к весьма актуальной на сегодняшний день ситуации, когда дочь должна противостоять «совершенной» матери. «Совер­шенной» в нашем случае означает внимательно слушаю­щей и понимающей, разрешающей самостоятельность, не

41

стремящейся установить определенные правила и огра­ничения для любой мелочи. Каким образом конструктив­но преодолеть конфликт, если он полностью протекает латентно, никогда не принимая форму открытой конф­ронтации? В таком конфликте материнская претензия всегда формулируется опосредовано, и никогда - явно. В ответ на потребность дочери в самостоятельности: «Но мама! Я хочу пойти туда!», следует утверждение матери: «Дорогая, делай, что хочешь, ведь это твоя жизнь », ко­торое довольно часто при этом сопровождается тяжелым вздохом и скрытым, оказывающим паралитическое дейс­твие упреком, вроде: «но это меня убивает!».



Именно такое не проявленное противостояние пы­тается показать в своем фильме «Замкнутый круг Кароль» (1990) Эмманюэль Кюо. Мать (Бюль Ожье) и ее дочь Мари (Лоране Кот) живут вдвоем, без отца, который не упоминается даже намеком, — в доме нет ни одной его фотографии. Груз неразрешенных роди­тельских проблем явным образом перекладывается на дочь, тем более что ей не в чем всерьез упрекнуть свою всегда спокойную, уравновешенную, «идеальную» мать. Она терпеливо слушает, как Мари пробует свои силы в пении, заботится о ее пропитании, старается найти спо­собы лишний раз порадовать дочь. Мать, не считая мел­ких бытовых упреков, не способна вступить в малейший конфликт с дочерью, которая с целью вывести мать из равновесия и услышать ее подлинный голос постоянно провоцирует мелкие и крупные неприятности, то приворовывая по мелочам в магазине, то теряя почту и т.п.

Мари в любом случае удается, причем с такой уди­вительной ясностью, что это выглядит умышленным сценарным ходом, наглядно продемонстрировать болез­ненность замкнутых парных отношений с матерью, из которых исключен третий. Однажды, наедине с мате­рью она взрывается: «Ты думаешь, ты даешь мне чувс-

тво безопасности, защищенности? Нет, это — не защи­щенность, это - паника! ».

Мать не реагирует и Мари продолжает:

«По мне было бы лучше, если б ты жила для себя, мне было бы легче, я смогла бы почувствовать себя действительно взрослой. Как бы мне хотелось хоть раз услышать, что ты способна кричать, плакать, пережи­вать. Что с тобой будет, если однажды ты меня не дож­дешься? Умрешь от огорчения?»

Онемевшая, парализованная шоком, мать не отвеча­ет ни слова и неотрывно смотрит на дочь.

«Да помоги же мне, наконец! Прекрати таращить­ся на меня, как побитая собака!» (Этот безжизненный неподвижный взгляд, вероятно, и является подлинной причиной «паники» Мари).

«Я хочу, чтобы ты сделала хоть что-нибудь, чтобы ты поговорила со мной, рассказала о себе», — продол­жает Мари, поменявшись с матерью ролями: «Чего ты хочешь от жизни? Ответь!».

«Не знаю», — глухим, сдавленным голосом отвеча­ет мать. Кажется, будто она отреклась от каких-либо чувств и предоставила дочери переживать все эмоции вместо себя.

«Знаешь, чему бы я была по-настоящему рада?» - под­водя итог, спрашивает дочь.

Мать, в конце концов, приходит в себя и торопит­ся угодить дочери, вновь занимая привычную позицию

- позицию дающего, и послушно выдает свою реплику:

«Что же?»

«Чтобы ты меньше меня любила!» — безжалостно от­резает дочь.

Так или иначе, она бьет в самую больную точку,

— отталкивая свою мать, она отталкивает вместе с ней и квинтэссенцию их взаимоотношений - материнскую любовь.


43

Неизменно сохраняя верность дочери, мать занима­ется поисками работы для нее, а на самом деле вмес­то нее, и находит вакансию на предприятии в пригоро­де, вблизи трассы для мотогонок, которая называется «Круг Кароль» в память о ровеснице Мари — молодой девушке, разбившейся на мотоцикле в возрасте двадца­ти лет. Здесь Мари встречает мотоциклиста, который становится ее другом и приобщает ее к своей страсти - мотогонкам.

Мать, конечно же, страдает от разлуки с дочерью, и ее тревога усиливается потенциальной физической опас­ностью, символом которой становится мотоциклетный шлем в руках Мари, подаренный ей новым приятелем. Эта объективная угроза для жизни дочери (риск несчас­тного случая) позволяет матери использовать ее как вне­шнюю причину, чтобы перенести на нее все внутреннее беспокойство, вызванное отделением Мари, окончанием их совместной жизни. Именно мать настолько привяза­на к дочери, что не в состоянии противостоять ей, и вы­нуждена примкнуть к происходящим с ней переменам. Безгласная, она никогда не посмеет высказать ни едино­го упрека, отягощая свою дочь бременем вины за при­чиняемое беспокойство. Однажды ночью Мари возвра­щается позже обычного с шлемом в руке и встречается с матерью, которая все еще на ногах, хотя давно уже должна была спать:

«- Почему ты все еще не легла?» - с упреком спраши­вает Мари».

Этой фразой она переворачивает ситуацию с ног на голову, путая свою и материнскую роли и меняя мес­тами обвинение с защитой, что прямо противоречит традиционному вопросу матерей: «Почему ты так поз­дно?».

«- Я не могу уснуть, пока тебя нет, — отвечает мать, виртуозно переводя собственное беспокойство и раздра­жение в виновность дочери.

— Не смотри так на шлем!

— Ты ездила на мотоцикле!

— Да, мама! С парнем по имени Александр, мы ката­лись на «Круге Кароль». Пусть это опасно, но никто не вечен! И не делай такие глаза! Я пока еще жива!»

Она действительно пока жива, это правда, скорее ее мать умирает от безнадежности, несмотря на ее абсо­лютно показные безучастность и спокойствие. Но что в итоге должна сделать дочь, чтобы вырвать из нее ре­шительное «НЕТ!», чтобы заставить отделиться от нее, открыто обвинить и, наконец, отпустить дочь? Разбить­ся? Начать употреблять наркотики? Покалечиться? Или совсем уйти?

Однажды в воскресенье, когда Мари, как обычно, проводит время на гонках, мать приезжает туда, что­бы собственными глазами увидеть, как и где дочь мо­жет чувствовать себя счастливой без нее. Мать будто пытается сократить дистанцию между собой и дочерью, возникшую с появлением бой-френда и мотоцикла в жизни Мари, и восстановить утраченную связь со все более отдаляющейся от нее дочерью. Одинокая, блед­ная, потерянная, она блуждает в толпе многочисленных мотогонщиков в тщетной попытке высмотреть дочь. В конце концов, поздно вечером в одиночестве она воз­вращается в пустую квартиру.

Позже Мари предоставит матери возможность втор­гнуться в свое новое существование, когда попросит у нее в долг деньги на оплату страховки мотоцикла: «Мне нужны деньги, чтобы застраховаться, я тебе отдам к концу года». Мать могла бы ответить отказом, но - нет. «Я дам тебе денег. Я найду, где их взять!» — обещает она без тени сомнения. Она не только не отказывается помочь дочери отделиться от нее, но пытается подарить эти деньги, а не одолжить их: «Ты не обязана мне их воз­вращать». Разумеется, Мари отклоняет этот подарок, на самом деле являющийся лишь способом вновь сделать


45

ее маленькой девочкой и укрепить связь с матерью, в то время как она старается обрести независимость: «Я так и знала, что ты постараешься раздуть из этого историю! Ты пытаешься заставить меня почувствовать вину и уни­зить, отказываясь принять их обратно!».

Отсутствие дочери постепенно затягивается, оставляет мать наедине со своим бездействием, с одиночеством и пустотой. Она мечется по квартире, стирает несущест­вующую пыль, звонит в службу ремонта, чтобы пожа­ловаться, что телефон неисправен, так как он ни разу не зазвонил... Потом она совсем не поднимает трубку, пока ей звонят, чтобы проверить его исправность.

Отсутствие Мари лишает мать всякой возможности перенести на дочь свое беспокойство и погружает ее в состояние тревожного бреда, заставляя представлять себе (или желать?), что Мари попала в больницу из-за несчастного случая на мотоцикле: «Она в больнице, она у вас, я знаю, она попала в аварию на своем мо­тоцикле. Почему вы не хотите, чтобы я увидела ее?» Мать приходит в себя на больничной койке, в психиат­рической лечебнице, куда навестить ее приходит дочь и клянется в вечной преданности: «Мама, я никогда не покину тебя, ты ведь знаешь. Я никогда не расстанусь с тобой!»



Чувство вины

Молодая девушка у постели больной матери навсегда отказывается покинуть ее, и следовательно, жить для себя самой. Чувство вины сделало свое дело. Она пони­мает, что платит за свою свободу и, очевидно, за право на счастье страданиями, которые причиняет матери по­пыткой жить без нее, вдали от нее и вне ее.

Материнский захват и собственничество проявляется здесь в наиболее классической форме - в отказе разде-

литься. Потому что как иначе дочь, неблагодарная, посмеет упрекать ту, что отдала ей все и продолжает жить ради нее? Как, бессердечная, она может не призна­вать все величие любви матери? Как может она оскор­бить эту самую святую из всех возможных добродете­лей - материнскую любовь? Как дерзнет она отвергнуть самый прекрасный дар, который был ей принесен - дар любви матери к своему ребенку?

Но ведь Мари - больше не дитя. Мать не может сми­риться с этим, потому что рискует разрушить свой мате­ринский статус, который служит основой ее идентичнос­ти, то есть она рискует потерять все, что у нее есть, - и ребенка, и саму себя. Дочь стремится выбраться из материнской оболочки, которая душит ее, потому что она выросла из ставшей слишком тесной роли. Подоб­но кристаллу, который растет и меняет свою структуру, она тоже должна изменяться, превращаясь из девочки в девушку, из девушки в женщину. Женщина - это, в лю­бом случае, совсем не то, кем она была, это не девочка, во всем послушная своей мамочке. Дочь ищет выхода, мать - способ ее удержать, для каждой это вопрос вы­живания, разве что не физического, хотя в некоторых случаях и физического в том числе.

Одна стремится в будущее, другая тянет в прошлое, но по одну и другую сторону расплывчатых границ меж­ду детством и взрослостью, в которых и располагается подростковый возраст, «одна» и «другая» не находятся в равных, симметричных позициях. Так как «другая» — это мать, с ее представлениями о материнской доб-

* «Отношения «материнского захватничества» основываются на неспособности некоторых матерей вынести малейшее разделение со своим ребенком, невозможности оставить хоть немного свободного пространства между ним и собой. Можно привести в пример тех женщин, которые способны заниматься какой-либо другой деятель­ностью только в тех случаях, когда ребенок постоянно находится в их поле зрения. (Франсуаза Кушар, там же.)

47


родетели, социальными нормами, призывающими мате­рей становиться именно и только матерями, «в большей степени матерями, чем женщинами». Согласно этим нормам и представлениям, считается, что «в большей степени матери, чем женщины» отдают своим детям свои самые лучшие чувства, сострадание и жалость, а в ответ на свою любовь получают равнодушие или от­торжение. В то же время дочь, в противоположность матери, несет реальное бремя этих норм, в течение дли­тельного времени интериоризируя* в форме ответной любви к матери чувство благодарности и зависимости, а вместе с ними и чувство вины, усиливающееся с каждой попыткой вырваться на свободу. Таким образом, пози­ции отнюдь не симметричны: чистой совести и чувству выполненного долга матери соответствует чувство вины дочери, то есть на одном полюсе полное оправдание первой, а на другом - бесконечные угрызения совести у второй.

В худшем случае дочь не выдержит давления этого слишком тяжкого бремени и сдастся, может быть (к счастью для себя) временно: «Мама, я никогда не уеду от тебя!» — настолько тяжело бунтовать против любя­щей матери. Будет лучше, если она все же сумеет реа­лизовать свою женскую судьбу, перестав быть только «ребенком своей матери», а, может быть, чувство вины окажется настолько сильным, что заблокирует всю ее будущую жизнь. Постоянно представленная в дочери в

*Интериоризация - процесс усвоения структур и символов со­циальной деятельности и межличностных отношений, которые пе­реходят во внутренний план и становятся внутриличностными, от­ношениями с самим собой. На их основе формируется внутреннее содержание психики. Не следует путать с усвоением информации, т.к. в процессе интериоризации это содержание присваивается, т.е. начинает восприниматься как собственное. Аналогичным образом в психоанализе объясняется способ формирования структуры бессо­знательного. (Прим, переводчика).
виде внутреннего голоса и паразитирующая на ее жизни, мать может никогда не отпустить дочь, не способную, в свою очередь, избавиться от ее присутствия. Вполне воз­можно, что дочь обретет всего лишь суррогатную замену матери в своем будущем муже или спутнике, с которым она воспроизведет все ту же схему отношений - такую же мучительную смесь зависимости и ненависти.

Недостаточно просто вырасти и стать взрослой, что­бы освободиться от материнского влияния, которое выходит далеко за рамки обыкновенных детско-родительских взаимоотношений. Далее, на утрированном примере из художественных произведений мы рассмот­рим, что происходит, если такое освобождение так и не произошло.

49


Глава 4 Матери в большей степени,

чем женщины, и взрослые дочери

«Я никогда не расстанусь с тобой!» — пообещала сво­ей потерявшей голову от беспокойства матери Мари из фильма «Замкнутый круг Кароль». Сорокалетняя про­фессиональная пианистка Эрика постоянно живет вмес­те со своей матерью - это героиня романа «Пианистка» (1983) австрийской писательницы, лауреата нобелевс­кой премии Эльфриды Елинек и кинематографической версии этого романа Михаэля Ханеке с Изабель Юппер и Анни Жирардо (в главных ролях).



«Пианистка»

Незамужняя женщина, живущая вместе с матерью, - не такой уж исключительный случаи в нашем обще­стве. Это даже обычная судьба в традиционном пред­ставлении о женском предназначении, согласно которо­му карьера женщины допускает лишь три возможных варианта. Первый - жена и мать - подразумевает эко­номическую зависимость существования женщины от ее способности удовлетворить сексуальные потребности мужа. Второй - содержанка, проститутка - для него ха­рактерна экономическая зависимость женщины от не-

ограниченного количества мужчин или несанкциониро­ванной законом связи (связей). Наконец, третий вариант - вдова или незамужняя женщина, когда за экономи­ческую независимость приходится расплачиваться отка­зом от сексуальной жизни.* В последнем случае, если семейные средства позволяют, считается нормальным, когда женщина остается в доме родителей до тех пор, пока у нее не появится необходимость и возможность самостоятельно зарабатывать себе на жизнь.

Времена меняются. В наши дни женщина может жить «вне связи» с мужчиной, то есть быть экономи­чески независимой, но вести сексуальную жизнь, без необходимости «расплачиваться» за нее, подвергаясь общественной обструкции. В современных условиях незамужняя женщина больше не приговорена к проживанию со своими родителями. Она независи­ма, у нее есть собственное жилье, свои друзья, свои любовники. Несколько неловкая ситуация (одинокая взрослая дочь живет вместе со своей матерью, что редко встречается в среднем классе и в городах), раз­ворачивается в символ настоящего извращения. Из­начально противоестественные, длительно замкнутые отношения между дочерью и матерью, очищенные от всех экономических причин их поддерживать, и, со­ответственно, сведенные к их психологической сущ­ности, предстают тем, чем они на самом деле и явля­ются - перверсией.

«Эрика явилась в мир не раньше, чем минули труд­ные годы супружеской жизни. Как только отец передал эстафету дочери, он незамедлительно «покинул сцену». Эрика появилась, отец исчез, - невозможно лучше вы­разить «вытеснение» отца ребенком. Это вытеснение

* Более подробно см. Натали Эйниш «Положение женщины», там же.

51

позволяет матери обеспечить себе оправдание «захват­нической политики» в отношении другого существа, полностью подвластного ее воле, что проявляется в пе­ремещении ребенка на место отца. Отцовское участие редуцируется до функции воспроизводства, и все лишь для того, чтобы обеспечить матери любимую игрушку ее нарциссизма - подпорку дефективной идентичности. «Монородительская семья», каких все больше наблюда­ется сегодня, уже не является проблемой сына, лишен­ного отцовского авторитета, которого не в состоянии обеспечить ему материнское воспитание. В наше время в такой семье страдает дочь, лишенная выхода из на­глухо закупоренных отношений с матерью, лишенная притока извне свежего воздуха, прикованная к единс­твенному ложному идентификационному центру. Ско­рее всего, даже став взрослой, она никогда не сумеет из­влечь старую занозу - вытащить наружу причину своего



несчастья.

Первое извращение - мазохизм, который заставляет ее наслаждаться тем, что ей причиняет страдание, пос­кольку ей неведом иной способ существования, кроме как само это страдание. Признанная пианистка, обуча­ющая игре на фортепиано, уважаемая своими учени­ками, Эрика мазохистски возвращается каждый вечер «домой», где мать ждет ее и следит за ней, как за деся­тилетним подростком. В этой абсурдной ситуации она приходит и намертво вперяется в телевизор — нескон­чаемую отупляющую видеожвачку, также как и мать, желающая, чтобы дочь всегда была рядом с ней. «Ни­чего не может быть лучше отдыха у телевизора после долгого трудового дня», — регулярно заявляет мать, у которой «всегда есть право посмотреть «ящик» вместе с дочерью. Часы совместного с дочерью просмотра - са­мые приятные для нее в бесконечном времяпрепровож­дении перед телевизором».

Перед нами просто каталог извращений, с помощью которых поведение дочери сигнализирует о том, что что-то разваливается в этих монструозных отношениях. Первое извращение - они сами, эти отношения, создан­ные престарелой матерью, не желающей, чтобы ее дочь выросла, и «старой» дочерью, не способной избавиться от материнского диктата. Следующее извращение - бес­конечные покупки одежды, которой до верху перепол­нен шкаф (что стало, если верить женским журналам, распространенной проблемой среди современных обес­печенных женщин). Ее шкаф прямо-таки забит дорогой одеждой, которую Эрика практически никогда не наде­вает. По меньшей мере, это способ «бросать на ветер» заработанные деньги и протестовать, таким образом, против диктата матери, всегда настаивающей на эконо­мии, чтобы потом купить квартиру их мечты.

Третье извращение - вуайеризм, который принужда­ет Эрику посещать порнографические заведения, где за несколько монет можно понаблюдать за анонимными телами, занимающимися тем, что сама она не может ре­ализовать с мужчиной. Мать воспитала ее как девочку, которая никогда не сможет стать женщиной - нормаль­ной женщиной, то есть как минимум имеющей семью, мужа и ребенка, а не засидевшейся в девках дочкой-вундеркиндом, сразу после завершения занятий фор­тепиано с учениками отправляющейся в одиночестве в парк, в самую темную его часть, чтобы подглядывать за парочками. Одинокая, бесконечно одинокая Эрика.

Четвертое извращение - саморазрушение. Эрике доставляет удовольствие резать свои половые органы лезвием бритвы, а потом усаживаться возле мамочки перед телевизором, с кажущимся внешним спокойс­твием и безмолвным воплем, — алой полосой, которая сползает вниз по ее ноге. Если она не может выть от возмущения и отвращения, которое вызывает в ней не­обходимость делить свое одиночество с матерью, то она

53

хотя бы таким извращенным способом напоминает о том, что между ее бедрами взывает к жизни, но умира­ет из-за отсутствия мужчины. Своими действиями она пытается вернуть крови ее инициальную ценность. Но инициация здесь невозможна, так как любое развитие блокировано - материнский запрет перекрыл все воз­можные пути перехода из состояния девочки в состоя­ние женщины.



Наконец, пятое и последнее извращение: мазохизм не только психологический, но и физический, теле­сный, не позволяющий Эрике ответить на признание в любви одного из ее учеников. Ее мазохистские же­лания описаны в длинном письме к нему, в котором она подробно излагает все, что он должен совершить с ней. В ответ на предложенные им взаимоотношения любовников Эрика способна только на их подмену

- убогие метания между порнографической покор­ностью и насильственными манипуляциями с телом другого. (Когда он пытается поцеловать ее, она в от­вет мастурбирует его, и непосредственно перед тем, как он достигнет оргазма, она его бросает). В ее сек­суальной жизни никогда не было места для отноше­ний, точнее для взаимоотношений с мужчиной. Вза­имоотношения требуют наличия другого, иначе, если другой отсутствует, они никогда не будут взаимными. Ранее она не знала иных отношений, кроме как сме­шения идентичностей со своей матерью. В результате

- отвращение к ней, жестокость и чуть ли не переход к инцестуозному акту между матерью и дочерью (не спят ли они в одной постели?), будто в попытке вновь спаять то, что чуть было не распалось под натиском мужского желания - «Мама, я никогда не расстанусь с тобой!».

Показатели

К счастью, не все женщины, живущие в наши дни вместе с матерями, приходят к таким экстремальным отношениям. Но роман и фильм «Пианистка» позво­ляют вскрыть и словно сквозь увеличительное стекло продемонстрировать глубинную логику происходящего. В том числе и сексуальность (представленную здесь в своих наиболее извращенных формах мазохизма, вуайеризма, порнографии и инцеста), которая является не движущей силой материнско-дочерних отношений, а показателем, так как проявляет их истинную психоэмоциональную подоплеку. Как будто «жестокость мате­ринских предписаний может сохранять свое влияние не только в подростковом возрасте, но и гораздо позже, и в особенности по отношению к девочкам, так как им пе­редаются материнские модели сексуального поведения и навязываются представления матери о мире мужчин, управляющие всеми эмоциональными и сексуальными отношениями дочерей с противоположным полом». (Фр. Кушар.) Такая связь между матерью и дочерью, если она длится слишком долго и отсекает все остальные свя­зи, постепенно приобретает уродливые насильственные формы, все более превращаясь в то, чем и является по сути - инцестуозным извращением, чудовищной первер­сией.

Неожиданное вмешательство третьего может быть еще одним наглядным показателем извращенности этих отношений (проиллюстрированное с помощью художес­твенных произведений). Например, драматурга, которо­го приглашают в гости мать и ее взрослая дочь, как в пьесе «До конца» (1981) Томаса Бернхарда. Присутствие этого свидетеля позволяет продемонстрировать читате­лю, что на самом деле представляет собой вдова муж­чины, которого она никогда не любила и не хотела. Вот уже двадцать пять лет она живет одна, со своей взрослой

55

дочерью, в вечном трауре по своему младшему сыну Ри­чарду, тяжело страдавшему от преждевременного ста­рения и безвременно усопшему, словно в соответствии с высказанным желанием матери. («Я хотела его смерти так горячо, что он умер»). В присутствии третьего не­скончаемый монолог матери вскрывает экстремальный характер «захвата в плен» собственной дочери:



«Мать: Ты чистое мое дитя

А мать порочная твоя

Ужасна я не так ли та

Что держит детку при себе

Не разрешит уйти тебе

Не пустит коль еще жива

Скажи я разве не права

Дочь: Ты мучаешь себя сама

Мать: Да больше жизни я люблю

Себе страдания причинять

Тебя терзать и истязать

Уродуя десятки лет

Обезображена и я

Сама в любви и ты пойми



Мы спаяны одна с другой

любовью подлинной одной

Любовью материнской дитя мое с тобой

Мать не отдаст свое дитя

Она с ним скована навек

И не отпустит никогда

А коль одна из них уйдет

Другая тотчас же умрет

Они обречены на смерть

И за разлукой - сразу смерть

Ведь правда ты поймешь меня

Ведь создана ты для меня

Произвела тебя на свет я только для себя

Ведь ты не Ричард

Что ловко скрылся от меня

Но вся ты только для меня

Ты для меня одной лишь. И сомневаться глупо в том. Принадлежишь ты целиком мне, только мне одной, Вся мне принадлежишь».

Можно надеяться, что для дочери вмешательство автора - драматурга, свидетеля, опубликовавшего эту историю, послужит средством, которое разделит мать и дочь, и снимет, наконец, смертельное заклятие: «А все-таки неплохо быть вместе, жить одним, без посторонне­го вмешательства. Никто не должен встать между нами, ты понимаешь!»

Все, что есть чудовищного в отношениях матери и дочери, может быть выявлено как с помощью художес­твенных средств, так и пристального внимания к тем об­ластям жизни, которые способны вызывать напряжение и не давать ему естественного выхода, таких, например, как сексуальная сфера. Даже если просто отследить трансформацию этих отношений в каждом жизненном возрасте дочери, что, кстати, красной нитью проходит сквозь наше исследование, это само по себе будет весь­ма показательно и красноречиво. Этот последний пара­метр особенно важен, так как разница в возрасте, как и разница полов, исключена из взаимодействия пары «мать - дочь». Когда их отношения застывают в точке без времени, дочь остается в них вечным и полностью зависимым, неспособным жить без матери ребенком; даже если она давно уже стала женщиной, очевидно, что на самом деле именно мать не может обойтись без своей дочери. В таких условиях любое напоминание о том, что дочь растет и взрослеет, переходит из одно­го возраста жизни в другой, означает для матери опас­ное расшатывание незыблемой конструкции — функ­ционального клише, в котором существует пара «мать - дочь». В свою очередь любое такое движение означает

57

риск пусть малого, но проявления жизни, которого им не достает для разделения, то есть символической смер­ти их как пары, но в то же время возрождения для собс­твенной, индивидуальной жизни.



Последовательное описание отношений «в большей степени матерей, чем женщин» с дочерьми, находящи­мися в разных возрастах, позволило нам вскрыть их ис­тинную суть, хотя, на первый взгляд «матери в большей степени, чем женщины» мало подходят для нашего ис­следования. Пограничные условия, в которых существу­ют вышеописанные пары, и, в особенности, последствия отношений «сращения» взрослого и несовершеннолет­него, со всем грузом моральной и юридической ответс­твенности за них, выявляют их истинную, страшную ли­чину. В деструктивных тенденциях («опустошительных» по выражению Жака Лакана) в конечном итоге прояв­ляется, как мы смогли увидеть, «захват матерью в плен» «одаренного ребенка».

Неудовлетворенность

С точки зрения матери, «материнское захватничество» представляет собой всего лишь глубокое понима­ние и удерживание (в обоих смыслах этого слова - «от чего» и «где») своего ребенка, как «абсолютно отчаян­ная защита, борьба до последней капли крови, против смертельного страха матери потерять и себя с потерей дочери - источника и объекта любви и ненависти одно­временно» (А. Наури). Поэтому она не прекращает удер­живать дочь и вмешиваться в ее жизнь, противореча са­мой себе. Получается, нет ничего экстраординарного в том, что «довольно долго после того, как дитя выходит из детского и далее подросткового возраста, некоторые матери отказываются уважать это новое пространство, возникшее между нею и ребенком. В особенности, это касается дочери, на которую она продолжает проеци-

ровать свои идеи, подворовывать ее самые интимные мысли, вламываться в ее личную жизнь, претендовать на то, что она читает в дочери, «как в открытой книге». (А. Наури).

Таким образом, площадка для маневра дочери ста­новится чрезвычайно узкой, ограниченной двумя иден­тификационными центрами: во всем и насколько воз­можно быть похожей на мать, и полностью отличаться, всегда совершая противоположный материнскому вы­бор. В том и другом случае существует риск выстроить то, что Дональд Винникот называет «ложной самостью». В этой шахматной партии самая значительная фигура - парадокс собственного разочарования этими отноше­ниями. Так как, с одной стороны, дочь никогда не смо­жет полностью удовлетворить амбиции матери, потому что на самом деле она занимает не свое место, и какой бы она ни была хорошей, этого никогда не будет достаточно. Дочь должна будет постоянно доказывать, что способна на героические свершения, и стараться соответствовать бесконечным материнским требованиям «быть лучшей»: самой красивой, самой талантливой и т.п. Все эти требо­вания появляются вследствие рационализации подсозна­тельного намерения дать дочери все то, чего не достает самой матери. С другой стороны, вышеупомянутая «шах­матная партия» не может в той же мере разочаровывать мать, так как для нее дочь - всего лишь объект проек­ции, приукрашиваемый ради собственного удовольствия и развлечения. Нам уже известна способность «матерей в большей степени, чем женщин» выдумывать идеальный образ девочки без недостатков — сооружать ей велико­лепную прическу, приписывать возвышенные чувства и исключительную одаренность и т.д.

«Нарциссические злоупотребления» происходят в сдвинутой реальности, в бесконечном продолжении, смещенном по времени вперед, в подвешенном состо­янии. Поэтому «захваченной в плен» дочери не хватает

59

психического ресурса даже на то, чтобы высвободиться из материнской оболочки, то есть принять материнское разочарование, оставив ее неудовлетворенной; отсю­да катастрофические саморазрушительные тенденции (наркомания, самотравмирование, попытки убийства и самоубийства). Матери же всегда удается восстановить свои силы, найти в поведении дочери, чем вновь подпи­тывать свою потребность в нарциссическом удовлетво­рении. Постоянно и не до конца удовлетворенной мате­ри соответствует всегда и абсолютно неудовлетворенная дочь — это инфернальная, губительная для жизни, но на удивление прочная и живучая связь.



От «захваченного в плен» ребенка к извращенной женщине, или от «Беллиссимы» к «Пианистке»: худо­жественный вымысел позволяет нам, опустив интервал в тридцать лет, соединить в одну картину две взаимодо­полняющие иллюстрации одной и той же материнской идентициональной проблемы. Она заставляет мать при­нести свое дитя в жертву и запереть его в извращенной связи, в собственной нарциссической проекции, любов­ной сверхопеке. Пожалуй, не столько отцов, сколько матерей должны особенно опасаться современные Ифигении.

Глава 5 Платонический инцест

Где проходит граница между адекватными материнско-дочерними отношениями и «захватничеством» или «нарциссическими злоупотреблениями»? Как различить естественную эмоциональную привязанность матери к своему ребенку и ее экстремальные, извращенные фор­мы? Что в дальнейшем позволит дочери, однажды став­шей женщиной, быть и чувствовать себя самой собой и в большей или меньшей степени, но реализованной? Так много факторов активно способствуют осуществлению материнского приговора - вечно оставаться в тени дру­гой личности; оставаться проекцией собственной матери, воплощением фантома, чьи отношения с окружающим миром сильно рискуют также оставаться фантазматическими, иллюзорными и не оправдывающими надежд.

Вопрос заключается не в количестве изливаемой на ре­бенка любви, которой, для начала, стоило бы определить оптимальную меру. Что в действительности существенно, так это качество пространства, которое остается между ма­терью и дочерью, а также чем (кем) и как оно обживается.

Исключенный третий

Инцест между матерью и дочерью в фильме «Пиа­нистка» - всего лишь карикатурное завершение ситуа­ции, хотя на самом деле он - наглядное проявление

61

другой формы инцеста, много более распространенной, но гораздо менее заметной, и потому намного более де­структивной: формы платонического инцеста или «ин­цеста, не реализуемого в сексуальных действиях» (по выражению А. Наури).



Выражение «платонический инцест» кому-то может показаться парадоксальным, содержащим в себе терми­нологическое противоречие. Традиционно под инцестом подразумевается сексуальный акт, совершенные дейс­твия, соединение тел связанных кровными узами людей. Но такая односторонняя трактовка инцеста - только как сексуальных действий - имеет опасную тенденцию к со­крытию одного из двух измерений, конституционально составляющих само это понятие (мы акцентируем вни­мание именно на нем). В этом измерении образование пары происходит в результате исключения третьего. Парные отношения на основе исключения третьего мо­гут образовываться как путем фантазирования на тему «только этим и заниматься», так и общим секретом, в любом случае, это становится одной из составляющих инцестуозной ситуации, в которой может проявляться сексуальная связь, когда она имеет место быть. Таким образом, эти отношения никогда не конкретизируются, то есть психо-эмоциональные парные отношения инцестуозного типа могут формироваться и вне собственно сексуального взаимодействия.

Кто же этот третий, исключенный из инцестуозных отношений? В парах отец и дочь - это мать. Но лишь потому, что отец заранее исключает ее, так как более не соотносит себя с женой и покидает свое место в ге­неалогической паре. Таким образом, он уже не чувс­твует ограничений, удерживающих его от вступления в сексуальные отношения с дочерью. Действительность сексуального акта порождает известный только им дво­им секрет, который становится символом инцестуозной связи в измерении исключенного третьего. В отношени-

ях матери и дочери инцестуозного типа исключенным третьим становится отец. Аналогичным образом мать перестает ориентироваться на отца и символически по­кидает свое место в генеалогической паре, поэтому ее отношения с дочерью можно квалифицировать как инцестуозные. Ей даже не обязательно осуществлять кон­кретные действия, чтобы сформировать общий секрет с дочерью, достаточно просто не оставить пространства для общения с отцом, в соответствии с названием одной из книг Альдо Наури — «Пространство для отца». До­статочно уже того, чтобы мать довольствовалась своим желанием ребенка, перестав желать его отца (или лишь думая, что продолжает желать мужа), как с момента появления малыша его собственный отец оказывается низложен в своих правах. В психологическом изме­рении матери не остается места никому, кроме пары «мать и дитя». Иначе говоря, матери довольно низвести отцовскую роль к воспроизводству, а конкретнее, к пре­доставлению сперматозоида, как в случае искусственно­го оплодотворения с помощью донора спермы (которое, кстати, по-прежнему остается запрещенным во Франции для незамужних женщин).

Итак, в современном представлении тот факт, что ребенок «желанен», сам по себе еще не гарантирует от­сутствие патогенной материнской связи с ним, особен­но если мать желает ребенка не от любимого человека, а ребенка вообще, как такового. Образно говоря, если дитя не является «воплощением двух сущностей, пло­дом двух слитых воедино свободных чувствований», по выражению Жюли д'Эглемон, героини романа «Трид­цатилетняя женщина» Оноре де Бальзака (1832). Она открывает истинную любовь со своим любовником, но это чувство мешает ей по-настоящему любить дочь, ко­торую она родила от мужа, не любимого по-настояще­му. Соответственно, Жюли не может подарить своему ребенку «материнскую любовь от сердца», а только


63

лишь «родственную любовь по крови». В то же время она страдает от того, что дочь слишком похожа на ее мужа, но если она заставляет страдать дочь от недостат­ка любви, не отягощает ли она ее еще и грузом «любви без другого» (с исключенным третьим), о которой уже шла речь выше?

Английский психиатр Дэвид Купер в своей книге «Психиатрия и антипсихиатрия» (1970) упоминает об «абсолютном симбиозе», объясняя суть детско-родительских взаимоотношений, в которых пара становится «если не в реальности, то на уровне представления, еди­ной личностью». Такая ситуация, вероятно, столь же стара, как запрет на инцест, но ей, похоже, значительно легче возникнуть в наши дни из-за частоты супружес­ких расставаний, даже если юридический статус и ви­димые проявления существующей пары (живут ли они вместе или раздельно) ничего не говорят о внутренней организации этих отношений. Юрист Пьер Лежандр посвятил большую часть своих размышлений выведе­нию формулы двух нерасторжимо связанных функцио­нальных измерений исключенного третьего - психичес­кого и юридического, в частности, он описал способы уклонения от исполнения обязательств и проанализиро­вал последствия «сокращения» роли отца.

Существует немало предупреждений об опасности подобных ситуаций со стороны специалистов-психо­аналитиков, социологов, политологов и т.д., которые их предметно изучают и подчеркивают деструктивные последствия для индивидуальной психики. Особенно негативно сказывается их эффект на способности к со­циализации молодых людей, слишком часто лишенных мужского измерения в своей системе ценностных (смысложизненных) ориентации*. Как утверждает Кристиан

* По этому вопросу имеется обширная литература: см. Библио­графию в конце книги.

Оливье, «появление и быстрый рост подростковой пре­ступности в восьмидесятые годы совпадает с приходом поколения, рожденного в период с 1965 по 1975 год матерями, которые впервые получили возможность без проволочек разводиться, приобретая опыт «разделенно­го с отцом авторитета». С другой стороны, благодаря контрацепции они получили возможность беременеть «по собственному желанию».

Ребенок остается окончательно покинутым одним из родителей и угнетается другим, так как матери представ­ляется, что намного проще воспитывать его в одиночку, благодаря выплачиваемому в поддержку монородитель­ских семей социальному пособию, чем пытаться продол­жать совместный путь с отцом, который все чаще вооб­ще отсутствует» (Кристиан Оливье «Краткое пособие в помощь отцам»).

С девятнадцатого века появилось целое движение «депатернализации» («отлучения отца»): частичная переда­ча воспитательной функции государству, законодатель­ная практика применения лишения родительских прав в случае плохого обращения (1889), упразднение «права наказания» (1935) и «родительской власти» (1938), заме­на «родительской власти» «родительским авторитетом», распределяемым между матерью и отцом поровну. Как обычное явление воспринимается, что в случае развода дети систематически присуждаются матери (1970), и ей же предоставляют «родительскую опеку» по праву «ес­тественного происхождения» (1972).

Социопсихоаналитик Жерар Мендель незадолго до мая 1968 года, анализируя причины упадка патриархаль­ного общества и ослабления принципа авторитарности принципом целесообразности, подчеркивал, что это яв­ление уже было достаточно широко распространено.

Можно порадоваться тому, как происходит разделе­ние родительского (точнее «супружеского») авторитета, так как оно в значительной мере способствует справед-


65

ливому распределению прав и, главное, обязанностей и которого были лишены до последнего времени матери; хотя одновременно можно оплакивать «сдачу позиции» отцами и их неспособность достойно нести груз парных и (или) родительских отношений. Вечные жалобы мате­рей на то, что им мало помогают их супруги или просто спутники жизни, которых отныне они сами способны по­кинуть благодаря вновь появившимся и позволяющим пресекать ранее безвыходные ситуации средствам, могут помешать услышать гораздо менее внятные жалобы муж­чин на невозможность по-настоящему быть отцами из-за недостаточного внимания к ним теории и общественных норм. Невозможность эта обусловлена тем, что их жены просто не оставляют им иного места возле ребенка, кроме места «производителя», перекрывая им все подступы к отцовству и одновременно отстраняя их как любовников: «Всякий раз, когда у мужчины обнаруживается плачевная ситуация с его отцовством, всегда где-то поблизости, по­зади или впереди него, находится женщина, которая «не дает ему доступа» и не желает, чтобы он проявлял себя как родитель в той лее степени, в какой она сама была и остается матерью!» (К.Оливье).

Как в случае платонического инцеста, когда есть только два места для троих, и они не подлежат переме­не, так и в случае производимой матерью подмены отца ребенком, последний занимает чужое место, исполняя не свойственную ему роль. В фильме Жанны Лабрюнь «Без единого вскрика» (1992) детально показывается, как мать перемещает ребенка на место отца и как вслед за этим между матерью и сыном образуются парные от­ношения инцестуозного типа. Лента рассказывает о ма­леньком мальчике, которого мать настроила, буквально выдрессировала против родного отца. История могла бы на этом закончиться, если бы отец не попытался бы симво­лически вклиниться в эти отношения, то есть ввести треть­его участника. Он покупает пса и натаскивает его против

всех окружающих, перед тем как покинуть зону, в кото­рой нет места никому, кроме как двум дрессированным собакам - сын уподоблен псу, который беспрекословно слушается мальчика, точь-в-точь как сам он подчиняется матери. Полностью подчиняясь матери, по ее наущению, сын однажды натравливает собаку на бывшего владельца - то есть на своего отца: «Фас!», и преданный новому хозя­ину пес исправно выполняет команду. Отец погибает.



Парные отношения

Между матерью и дочерью отношения инцестуозного типа образуются еще проще, так как они принадлежат к одному полу. Мать становится зеркалом для дочери, а та, в свою очередь, — нарциссической проекцией первой. В таких случаях наблюдается почти телепатическое, если даже не бессознательное общение , которое пот­ворствует «смешению идентичностей между матерью и дочерью, их взаимной склонности поверять друг другу все свои мысли и чувства, обмениваться одеждой и т.п., вплоть до ощущения, будто у них одна кожа на двоих, а все различия и границы между ними стерты», — пишет Ф. Кушар. И далее: «Мы увидим, скорее всего, девочку, лишенную в подростковый период познавательного ин­тереса, купированного ее матерью. Профессиональные устремления, на успех которых ее заставляют ориенти­роваться, для нее совершенно недостижимы. Возмож­но, в этом и заключается объяснение многочисленных школьных, а затем и профессиональных провалов моло­дой девушки, которая после многообещающего начала в школе делает стереотипный и ограниченный выбор, вынуждая себя воспроизводить вечную женскую долю: убирать, обслуживать и рожать». Разрушение межлич­ностных границ, с одной стороны, и исключение треть­его с другой, безусловно, являются взаимодополняющи­ми факторами. И в том и в другом случае границы


67

между двумя личностями не совпадают с границами между двумя реально существующими людьми - мате­рью и дочерью. Она проходит между сформированной ими единой сущностью и остальным миром, представля­емым в частности отцом. «Однако задача матери состо­ит не в том, чтобы просто произвести на свет ребенка, она должна предоставить ему поле возможностей, на котором он может вырасти кем-то иным, чем она сама

- другой личностью. Если матери не удается обеспечить пространства для взаимодействия, то усвоенный ребен­ком способ действовать в состоянии «другого», в свою очередь, не обеспечит ему необходимых первичных ус­ловии для реализации своей личностной самостоятель­ности. Он навсегда останется вещью, придатком, кем-то, отдаленно напоминающим человека, живой куклой»,

— поясняет Дэвид Купер.

Вот почему «мать не может (да и не должна) стано­виться зеркалом. Она не должна всего лишь отражать то, что проявляет ребенок. Она должна быть кем-то иным, кто им не является, кто реагирует и действует ина­че, по-своему. Она должна быть отдельной личностью» (Джессика Бенджамин. «Любовные связи»). Дональд Винникот подтвердил теоретическую необходимость от­деления от матери, чему призван благоприятствовать «переходный объект», подлинный «третий», позволяю­щий ребенку существовать вне матери. Наличие такого объекта соответственно возможно лишь благодаря спо­собности матери поддерживать оптимально свободное пространство между собой и ребенком, регулируемое в зависимости от его потребностей. Способности, свойс­твенной «умеренно хорошим» матерям, то есть таким, к которым у ребенка есть необходимый доступ, чтобы не вызывать у него тревоги, но и не слишком навязчивым, чтобы не подавлять его креативности и независимости. Отсутствие этого чувства меры даже при желании стать образцово-показательной матерью, с детства порождает

феномен «слишком доброй мамочки» (по выражению психоаналитика Клариссы Пинколы Эстес), которая оказывает ребенку сверхпокровительство. Если однаж­ды такая мать потерпит крах в спектакле жизни и бу­дет вынуждена «уйти со сцены», когда ее дочь вырастет, скорее всего, она будет отвергнута как плохая мать.

Таким образом, всего один шаг отделяет «нарциссические злоупотребления» в виде материнского са­мопроецирования на дочь от платонического инцеста, с помощью которого дочь перемещается матерью на место отца, который все больше отсутствует, игнори­руется и окончательно исчезает из их отношений. И в том и в другом случае ребенок - не более, чем забава, его эксплуатируют не только как личность, то есть как «другого», но и как объект, приговоренный вечно ком­пенсировать неудовлетворенные потребности матери: нарциссическую неудовлетворенность и недостаток эмо­циональных связей. Что касается потребностей дочери, как ни прискорбно, но она этого не знает, ей необходим тот самый «третий», который позволит ей разорвать инцестуозную связь и освободить свободное течение эмоций, воссоздать идентификационное пространство личности, необходимое каждому человеку, и вновь про­ложить границы между собой и другими.

Дочь не осознает эту необходимость, но так или иначе, может ее почувствовать: по физическим симптомам, теле­сным недомоганиям, по общему диффузному («что-то не так») недовольству, наконец, как в фильме "Пианистка", — по перверсивным проявлениям. Но в то же время она даже не вправе посетовать на материнские злоупотребле­ния, потому что, опять же, как можно жаловаться на то, что тебя любят? Как разоблачить посягательство на это столь неуловимое, столь трудно определяемое пережива­ние, как ощущение себя самим собой? Как восстать против оков, надетых самой матерью, и довериться чувству само­сохранения, которое Алис Миллер определяет, как «абсо-


69

лютную уверенность, что испытываемые чувства и желания принадлежат тебе, а не кому-либо другому»? Как обвинить и взбунтоваться против инцеста, который реализуется не в действиях, не в прямых телесных контактах, а в символи­ческом смещении позиций?

С присущим этим людям невежеством и простодуши­ем такие глубоко разрушительные отношения зачастую воспроизводятся просто из-за слишком большого значе­ния, придаваемого в социуме материнской любви.* «Де­вочки существуют в материнских оболочках, потому что им кажется непереносимо предать материнскую любовь, и так как это слишком дорого оплачивается чувством вины. Они терпеливо переносят «захват в плен» собс­твенной личности, смиряются с участью быть дублика­том матери, но рассчитывают в один прекрасный день взять реванш, узурпировав такую же власть над собс­твенными дочерьми» (Ф. Кушар). Хуже того, они ищут способы воссоздать инцестуозную ситуацию, так как вза­имообусловленность заложена в основу этого типа свя­зи. Понятно, почему принадлежность к одному и тому же полу только потворствует формированию этих взаи­моотношений. Дочь становится настолько же зависимой от матери, насколько мать зависит от нее. Тем не менее, симметричность их позиций - не более чем видимость,

* «Это не рациональная уверенность, отнюдь, она прослеживается, как пульсация крови, которой мы не замечаем до тех пор, пока с ней все в порядке. Именно в таких абсолютно спонтанных и естественных аспектах, своих ощущениях и индивидуальных потребностях и жела­ниях черпает живая душа внутреннюю силу и энергию, в них находит первоисточник самоуважения. Каждый имеет право испытывать свои собственные эмоции, быть грустным, разочарованным или нуждаться в помощи без постоянного страха помешать, кому бы то ни было. Каждый имеет право бояться, если чувствует опасность, впадать в ярость, если не в состоянии удовлетворить свои потребности и реализовать желания. Любой человек прекрасно знает, чего он не хочет, но на самом деле и чего хочет тоже, как и способы это выразить - что бы ему это ни принесло — любовь или ненависть». (Алис Миллер «Развитие драмы одаренного ребенка». Париж, 1996.)

ведь именно мать, как это всегда бывает в подобных случаях, является зачинателем и автором отношений с ребенком, формируя их вид и форму. Мать действует

- дочь воспринимает, затем, в свою очередь прилагает усилия, чтобы поддержать целыми и невредимыми от­ношения этого типа, который, как ей кажется, является главным условием сохранения связи с матерью, хотя он

- всего лишь модальность этой связи, ее извращенная форма. С того дня, как эта связь оказывается под уг­розой, мнимой или подлинной, а именно, с появлением третьего: мужа, любовника, другого ребенка или страс­ти, дочь взваливает на себя бремя «отцовства», напере­кор всему.

В принятии этой противоестественной для дочерей роли и заключается первопричина жестокой ревности, которая обуревает иногда дочерей, как маленьких, так и взрослых, по отношению ко всем мужчинам, проявляю­щим повышенную, по их мнению, заинтересованность в близости с матерью, если к тому времени они успели вы­строить инцестуозные отношения по типу исключенного третьего. В начале фильма Педро Альмодовара «Ост­рые каблуки» (1991) с помощью приема возвращения в прошлое режиссер показывает нам сцену из детства Ребекки, когда ей было около шести лет. Она вместе со своей матерью — Бекки и ее вторым мужем, Супруг не согласен, чтобы жена подписывала контракт на работу за границей, он хочет, чтобы она совсем оставила сцену. В ванной комнате Ребекка подмешивает снотворное в тонизирующий напиток и подкладывает его в туалет­ный несессер отчима, он уезжает на своем автомобиле и погибает, уснув за рулем. Дочь ждет двадцать пять лет, прежде чем признаться матери, что именно она повин­на в его смерти. По ее словам, она сделала это, чтобы позволить матери разделаться со всем одним махом. В иносказательной форме она заявляет: «Я хотела вновь сделать тебя свободной».


71

Слепое пятно

Характерное свойство платонического инцеста - ос­таваться не проявленным. Со всей очевидностью его признаки обнаруживаются только на теоретическом уровне. В любом случае, если инцестуозные отношения сведены к конкретно сексуальному проявлению, они пе­рестают числиться в психо-эмоциональном измерении исключенного третьего.

Например, психоаналитик Хелен Дейч в финале блестящего клинического исследования случая Бет­ти, американской девочки-подростка, уже описанно­го нами выше, задается вопросом: «Я не знаю, почему эти девочки, столь фиксированные на предэдиповской ситуации, не действуют активно и не разрешают свои заблокированные Эдиповы комплексы в ходе процесса созревания? Ведь, в конце концов, у них есть отец!» До того она в поразительно яркой манере описала способ, которым матери «закабаляют» своих дочерей, возлагая на них всю тяжесть своих амбиций и исключая отца из этих зеркально отраженных отношений. Тем не менее, она удивляется, что отцу не остается места: как будто достаточно его физического присутствия, чтобы психо­логически он был на, своем месте и надлежащим обра­зом исполнял свою роль. В данном случае проблема не сводима к Эдипову комплексу, на который ссылается Хелен Дейч, поскольку материнские злоупотребления своим влиянием предшествуют эдиповским устремлени­ям дочери по отношению к отцу. Проблема запрета на инцест является вторичной по отношению к тому, что можно назвать «запретом на Эдипов комплекс, установ­ленным матерью».

Этот феномен, отметим особо, наглядно иллюстриру­ет столь уместное замечание Жоржа Девере по поводу расхождения между способностями психоаналитиков описать, что есть благо для клиента, и их самоцензурой,

вызванной преданностью теоретической догме. Пробле­ма существенно расширяет границы фрейдовской тео­рии, во Франции это подтверждает лакановская модель, как и множество других примеров. Можно упомянуть, в частности, книгу психоаналитика Мари-Магдалены Лессана, посвященную взаимоотношениям матери и дочери. В интереснейшем исследовании, проведенном в случае Мадам де Севинье, замечательно проиллюст­рировано инцестуозное измерение нарциссических зло­употреблений. Автор вполне определенно утверждает, что «дочь служит ее оболочкой, второй кожей, как в смысле украшения, так и в смысле защиты. Украшени­ем, чтобы нравиться. Защитой от того смущающего и даже смертельно опасного, что пробуждает в ней свя­занная с ее мужем сексуальность». Разорвать однажды такую смертоносную связь - «все равно, что вернуть каждого под свою кожу». Но единственное теорети­ческое определение того, о чем говорит М.-М. Лессана, и что Жак Лакан называет «опустошением», это «болез­ненное проявление скрытой ненависти, постоянно при­сутствующей в исключительной любви между матерью и дочерью. Оно объясняет невозможность гармонии в этой любви, которая сталкивается с невозможностью сексуального выражения». Здесь обнаруживается огра­ниченность центрированной на сексуальности теории, которая с трудом принимает возможность существова­ния «платонического инцеста», иначе говоря, инцестуозного насилия любви, ее перверсивной формы. Такая любовь стремится не к сексуальному наслаждению, ее цель - чужая идентичность, не реализация эротических импульсов, а удовлетворение идентициональных или нарциссических потребностей.

Довольно странно, что психоаналитики проявляют столь незначительный интерес к так широко распростра­ненному виду патологии материнской любви, тем более разрушительной, чем тщательнее рядится она в одежды


73

особой добродетели вместо нормального естественного чувства. Возникает ощущение, что это удивительное за­малчивание - чуть ли не заслуга психоаналитиков-теоре­тиков. Если правда, что «психоаналитические прения по поводу отцовско-дочерних отношений ничтожно малы по сравнению с тем объемом исследований, который пос­вящается отцовско-сыновним отношениям, что уж тогда говорить об отношениях матери и дочери? К слову, Фран­суаза Кушар выявляет странную тенденцию замалчивать эту особенность женского существования: «Любопытно обнаружить подтверждение данной мысли в том, что и мифологи, и психоаналитики по полной программе ис­следуют отношения матери и ребенка и будто выделяют привилегию детям мужского пола, практически не инте­ресуясь дочерьми. Создается впечатление, будто взрыво­опасная смесь влечения и страха в материнском образе имеет отношение только к мальчикам, в целом не затра­гивая взаимоотношении матери и дочери».

Образование такого «слепого пятна» в психоаналити­ческой теории, очевидно, является следствием двойного замалчивания: из-за банального сексистского взгляда с его «специфичностью» на женское существование, с одной сто­роны, и более изощренного представления о разделении ро­дительских обязанностей в деле воспитания ребенка, с дру­гой. Сторонники второй точки зрения продолжают упорно настаивать на неизменно приписываемой самому ребенку импульсивности. К примеру, жалобы дочери на чрезмер­ную привязанность матери трактуются исключительно как признак ее собственной излишней зависимости от матери. Впрочем, на разоблачении именно этого двойного смеще­ния: от родителей к детям и от конъюнктурных искажений к индивидуальной и далее всеобщей зашоренности, настаи­вала в свое время и Алис Миллер.

«Разумеется, теоретически все готовы допустить, что любовь и ненависть могут скрываться подчас за одними и теми же масками. Зашкаливающие злоупотребления

собственничеством, доходящие порой до ненависти, если они касаются отношений матери и ребенка, по-прежнему упорно сопротивляются теоретическому осмыслению и, тем более, клиническому анализу», — добавляет Франсу­аза Кушар. Она подчеркивает, что даже женщины-пси­хоаналитики систематически игнорируют негативную сторону материнской любви. Это замечание в равной мере относится к отношениям между матерью и детьми обоих полов и получает особенно значимый резонанс, когда речь идет о материнско-дочерних отношениях. В них деструктивная сторона материнской любви прини­мает самые парадоксальные формы. Беспредельное вос­хищение и самопожертвование, привносимые иденти­фикационными процессами, в полной мере позволяют матери выйти за рамки собственной женской судьбы, но препятствуют развитию дочери, лишая ее возможности быть кем-либо, кроме как «маменькиной дочкой».

75


следующая страница >>