Дэвид Харви Краткая история неолиберализма - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Дэвид Харви Краткая история неолиберализма - страница №1/9

Дэвид Харви

Краткая история неолиберализма




Дэвид Харви

Краткая история неолиберализма. Актуальное прочтение




Введение

Будущие историки, скорее всего, назовут 1978 1980 годы поворотным, революционным периодом в мировой политической и экономической истории. В 1978 году Дэн Сяопин сделал первые судьбоносные шаги в направлении либерализации хозяйственной жизни одной из самых больших стран мира, находившейся тогда под коммунистическим правлением. Население Китая составляет одну пятую населения планеты. Путь, который тогда выбрал Дэн, имел целью через двадцать лет трансформировать китайскую экономику и превратить закрытую и отсталую страну–в открытый и динамичный центр капиталистического развития с высокими темпами роста, невиданными ранее в мировой истории хозяйства. В июле 1979 года по другую сторону Тихого океана в совершенно иных условиях на пост Председателя Федеральной резервной системы был назначен мало кому известный тогда (и знаменитый сегодня) Пол Волкер, который уже через два месяца кардинально изменил кредитно денежную политику США, Тогда Федеральный резерв начал настоящую войну против инфляции – к каким бы последствия (в частности, росту безработицы) это ни вело. В мае 1979 года по другую сторону Атлантики на пост премьер министра Великобритании была выбрана Маргарет Тэтчер. Ей был выдан мандат на усмирение профсоюзов и на преодоление унизительной стагфляции – стагнации экономики на фоне инфляции, охватившей страну на протяжении последних десяти лет. В 1980 году президентом США был выбран Рональд Рейган. Используя свою общительность и личную харизму, он направил экономику страны на путь оживления – поддерживал начинания Волкера в Федеральном резерве и привнес в политику собственные идеи – укротить власть профсоюзов, провести дерегулирование в промышленности, сельском хозяйстве и добывающих отраслях. Рейган передал власть финансовым рынкам – как внутри США, так и на мировом уровне. Революционные импульсы из этих политических центров распространились по всему миру и запустили процесс его обновления – это придало современному миру совершенно новый облик.

Преобразования подобных масштабов и глубины не могут произойти в одночасье. Поэтому необходимо проанализировать, какими способами и путями эта новая экономическая политика, которую часто называют «глобализацией», стала пробиваться сквозь толщу старой жизни. Волкер, Рейган, Тэтчер и Дэн Сяопин опирались на интересы и аргументы меньшинства – эти идеи долго циркулировали в особых кругах мировой общественности – и со временем сделались доминирующей идеологией (всегда и везде за них нужно было упорно бороться) во многих странах. Рейган реанимировал традиции, которые восходят– к периоду правления Республиканской партии Барри Голдуотером в начале 1960 х годов. Дэн Сяопин увидел «нарастающую приливную волну» благосостояния в Японии, на Тайване, в Гонконге, Сингапуре и Южной Корее. Он решил «проехать» на волне «рыночного социализма», заменив им экономику с централизованным планированием в интересах китайского государства. И Волкер, и Тэтчер извлекли на свет некую доктрину, которую позднее стали называть «неолиберальной», и превратили ее в основной принцип, стержень экономического мышления и менеджмента. Именно эту доктрину – ее истоки, взлет и применение – я и буду здесь исследовать1.

Неолиберализм представляет собой в первую очередь У политэкономическую теорию, выводы которой стали широко применять на практике. Согласно этой теории, индивид может достигнуть благополучия, применяя свои предпринимательские способности в условиях свободного рынка, хотя и в определенных институциональных границах – сильного права собственности, свободного рынка и свободной торговли. Роль государства при этом сводится к созданию и сохранению этих институциональных структур. Государство призвано гарантировать, например, надежность и целостность денег. Оно должно содержать армию и полицию, а также гарантировать обороноспособность страны. Государство должно сформировать законодательные структуры и выполнять все функции, необходимые для охраны священных прав частной собственности, гарантировать их соблюдение, если понадобится – то и силой,– а также обеспечивать «правильную» работу рынков. Более этого, если рынков не существовало ранее (например, в таких областях, как земля, вода, образование, здравоохранение, социальное обеспечение и окружающая среда), то государство должно их создать, в том числе путем реальных действий правительства. Но государство при этом не может рисковать. Государственное вмешатель– ство в работу рынков (после того, как они будут созданы) должно, согласно теории, ограничиваться необходимым минимумом. Государство не располагает никакой «дополнительной» информацией, чтобы оно могло предвосхищать сигналы рынка (цены), поскольку влиятельные группы неизбежно исказят его вмешательство в экономику (особенно в демократических странах) в своих интересах.

С 1970 х годов в большей части государств мира наметился серьезный поворот в сторону неолиберальной экономической политики и мышления. Дерегулирование, приватизация и уход государства из сферы социального обеспечения стали повсеместной практикой. Почти во всех странах – от новых государств, образовавшихся в результате распада Советского Союза, до таких стран с социальной демократией старого образца, как Новая Зеландия и Швеция,– в том или ином виде, сознательно или под давлением мировых сил, были восприняты идеи неолиберализма. За этим последовали реальные изменения экономической политики. ЮАР, освободившись от апартеида, быстро прониклась идеями неолиберализма, более того – даже современный Китай, как мы увидим в дальнейшем, практически стал во главе движения к неолиберальной политике. Более того, защитники неолиберализма сегодня занимают ведущие позиции в области образования (в университетах и других «мозговых» центрах), в средствах массовой информации, в советах директоров корпораций и финансовых организациях, в ведущих государственных институтах (министерство финансов, центральные банки). Они заняли «круговую оборону» в таких мировых институтах, как Международный валютный фонд (IMF), Всемирный банк, Всемирная торговая организация (ВТО), которые занимаются регулированием мировых финансовых потоков и торговли. Короче говоря, неолиберализм стал основным образом мышления по всему миру. Он оказал настолько глубокое воздействие на сознание, что стал доминировать в мыслях и делах простых людей. С позиций неолиберазизма большинство из нас теперь оценивает свою жизнь и смотрит на мир.

Процесс неолиберализации спровоцировал «творческое разрушение» не только на уровне институций государства и власти (были даже подвергнуты пересмотру традиционные формы государственного суверенитета),– произошли глубокие изменения в разделении труда, социальных отношениях, социальном обеспечении, развитии технологий, образе жизни и даже – репродуктивной деятельности человека, институте гражданства и бытовых привычках. Неолиберализм, согласно которому рыночный обмен является основой для «целостной системы этических норм, достаточной для регулирования всех человеческих действий, которая заменила собой все предшествующие этические нормы», признает ведущими контрактные отношения в условиях рынка2. Согласно неолиберальной теории, социальные блага можно максимизироватьпутем максимизации объема и частоты рыночные/транзакций . Более того: любые проявления человеческой деятельности могут быть вовлечены в рыночные отношения. Такой подход требует принципиально новых технологий для создания, накопления, хранения, передачи, анализа и использования информации – накопление и применение больших баз данных для принятия глобальных решений на рынках. Именно в эпоху неолиберализма начали бурно развиваться информационные технологии – а сам неолиберализм стали даже называть «информационным обществом». Эти технологии отражают уплотнение рыночных транзакций во времени и пространстве. Новые транзакции привели к мощному взрыву, о котором я где то сказал, что он произошел в результате «сжатия пространства и времени». Причем чем больше оказывался географический масштаб (откуда и пошла идея «глобализации») и чем короче условия рыночных контрактов, тем лучше. Это рассуждение напоминает знаменитое описание состояния в эпоху постмодернизма Лиотарда: «временные контракты вытесняют постоянные институты в профессиональной, эмоциональной, сексуальной и культурной областях, в международных отношениях, а также – в области политики». Я назвал культурные последствия засилья рыночной этики «повсеместными» в книге The Condition of Postmodern itf.

Многие факты и выводы в отношении глобальной трансформации и ее последствий уже широко известны. Недостает политико экономического исследования того, откуда возник неолиберализм и почему он так быстро распространился по всему миру. Этот пробел и должна заполнить моя новая книга. Критический анализ этой истории дополняется здесь моделью, с помощью которой можно не только анализировать, но и конструировать политические и экономические альтернативы, которые поддерживают многие оппоненты неолибералов.

Я почерпнул массу полезной информации и идей в ходе бесед с Херардом Дюменилем, Сэмом Гиндиным и Лео Паничем. Я многим обязан Macao Мийоши, Джиованни Аррийи, Патрику Бонду, Синдии Кац, Нейлу Смиту, Бертель Олман, Марии Кайке и Эрику Свингедоу. Интерес к теме впервые возник у меня на Конференции по неолиберализму, организованной Фондом Розы Люксембург в Берлине в ноябре 2001 года. Я благодарен проректору Graduate Center Нью йоркского городского университета Биллу Келли, моим коллегам и студентам, в первую очередь тем (хотя и не только им одним), кто обучается по программе антропологии, за интерес и поддержку. Они не несут ответственности за последствия того, о чем я здесь написал.



ГЛАВА 1. СВОБОДА – ЭТО ПРОСТО ЕЩЕ ОДНО НАЗВАНИЕ…

Для того чтобы какое либо экономическое учение стало доминировать, оно должно оформиться в концептуальную систему,– достаточно развитую, чтобы апеллировать к нашей интуиции и инстинктам, нашим ценностям и желаниям, а также соответствовать возможностям, открывающимся в рамках существующей социальной системы. В случае успеха такая система становится частью общего «здравого смысла», и мы перестаем подвергать сомнению ее постулаты. Основатели неолиберализма использовали идеи человеческого достоинства и индивидуальной свободы в качестве основы – как «фундаментальные ценности цивилизации». Это был мудрый выбор, так как все эти идеи действительно кажутся людям привлекательными. Неолибералы утверждали, что эти фундаментальные ценности были поставлены под угрозу не только фашизмом, коммунизмом или любой диктатурой, но любым вмешательством государства в экономическую жизнь, когда оно пыталось подменить свободу выбора индивидуума коллективным принятием решений.

Многим близки идеи достоинства и личной свободы. Эти идеи лежали в основе движений диссидентов в странах Восточной Европы, Советском Союзе вплоть до окончания «холодной войны», и китайских студентов на площади Тяньаньмэнь. Студенческие движения, прокатившиеся по миру в 1968 году – от Парижа и Чикаго до Бангкока и Мехико,– в определенной степени были связаны со стремлением к свободе слова и личного выбора. В общем, эти идеи близки каждому, кто ценит свободу принятия решений.

Идея свободы, давно ставшая традиционной для Америки, в последние годы играла особую роль в развитии США. События 11 сентября 2003 года – «9/11» – многие оценили как угрозу свободе. «Идея установления мира во всем мире и развития свобод,– сказал президент Буш в первую годовщину теракта в Нью Йорке,– соответствует долгосрочным интересам Америки, отражает основные американские идеалы и объединяет союзников Америки». «Человечество может своими руками обеспечить триумф свободы над всеми ее давними врагами», «Соединенные Штаты готовы взять на себя ответственность и стать лидером в реализации этой великой миссии». Эти слова стали частью национальной оборонной стратегии США, обнародованной вскоре после этого выступления. «Свобода есть дар Всевышнего каждому человеку,– сказал президент в более позднем выступлении, добавив: – Как величайшая держава на Земле, мы [США] обязаны способствовать распространению свободы»3.

Когда все прочие соображения, оправдывающие развязывание войны против Ирака, оказались недостаточными, президент попытался использовать идею о том, что дарование Ираку свободы является достаточным основанием для начала военных действий. Граждане Ирака были освобождены – и это было самое главное. Но о какой свободе идет речь, если, как давно заметил критик Мэтью Арнольд, «свобода – отличный скакун, на котором можно умчаться очень далеко, но нужно знать направление»4. Так в каком же направлении должны двигаться граждане Ирака на том скакуне свободы, который дарован им с помощью оружия?

Администрация Буша ответила на этот вопрос 19 сентября 2003 года, когда Пол Бремер, глава коалиционного переходного правительства Ирака, объявил о вводе в действие четырех законов, предполагающих «полную приватизацию общественных предприятий, неограниченные права собственности на иракский бизнес для иностранных компаний, возможность полной репатриации иностранного капитала из страны… обеспечение иностранного контроля над иракскими банками, равные права для местных и иностранных компаний… уничтожение практически всех торговых барьеров»5. Эти распоряжения распространялись на все области экономики, включая и общественные службы, средства информации, производство, услуги, транспорт, финансы и строительство. Исключением стала только нефтяная промышленность (якобы по причине ее особого статуса в качестве источника доходов для оплаты военных расходов и геополитического значения этой отрасли). Рынок труда при этом должен был жестко регулироваться. Забастовки в ключевых секторах экономики были запрещены, а права профсоюзов серьезно ограничены. Была введена крайне жесткая система «единого налога» (амбициозная налоговая политика, которую консерваторы долгое время пытались провести в США).

Существует мнение, что эти решения противоречат положениям Женевской и Гаагской конвенций, в соответствии с которыми страна победитель, оккупирующая чужие территории, имеет право охранять активы оккупированной страны, но не распродавать их6. Некоторые иракцы пытались сопротивляться насаждению в стране режима, который лондонский журнал Economist назвал «мечтой капиталиста». Один из членов сформированного США коалиционного переходного правительства Ирака серьезно критиковал попытку ввести в стране «фундаментализм свободного рынка», называя это решение «неверным логически и игнорирующим ход истории»7. Решения Бремера могли быть признаны незаконными, так как насаждались победившей стороной. Но они стали бы вполне легитимными, если бы их поддержало суверенное правительство страны. Временное правительство, назначенное США, начало действовать в конце июня 2004 года и было объявлено суверенным. Но на деле оно лишь обладало правом подтвердить ранее установленный порядок. Вплоть до момента передачи прав временному правительству Бремер обеспечил принятие новых законов, до мельчайших деталей определяющих правила свободного рынка и свободной торговли (даже по таким специфическим вопросам, как права интеллектуальной собственности и авторские права), в надежде, что новая институциональная система укоренится до такой степени, что ее будет очень сложно отменить8.

Согласно теории неолиберализма, шаги, намеченные Бремером, являются необходимым и достаточным условием для формирования богатого класса, а значит, и для улучшения благосостояния населения страны в целом. Постулат о том, что личные свободы гарантированы свободой рынка и торговли, есть ключевое положение в неолиберальной системе взглядов. Оно же долгое время являлось основой политики США по отношению к другим странам9. Очевидно, что в Ираке США стремились сформировать государственный аппарат, чьей основной миссией было бы обеспечение условий для накопления капитала как местным, так и иностранным бизнесом. Я называю такой аппарат неолиберальным государством. Свобода, которую он поддерживает, отражает интересы частных собственников, компаний, международных корпораций и финансового капитала. Бремер пригласил иракцев отправиться на скакуне свободы прямо в неолиберальное стойло.

Тут стоит вспомнить, что первый эксперимент по созданию неолиберального государства был поставлен в Чили после переворота Пиночета 11 сентября 1973 года (почти за 30 лет до установления режима Бремера в Ираке). Переворот, направленный против демократически избранного правительства Сальвадора Альенде, был поддержан местной бизнес элитой, напуганной начатым под предводительством Альенде движением страны в сторону социализма. Пиночета поддержали и американские корпорации, ЦРУ, госсекретарь США Генри Киссинджер. В результате переворота были жестоко подавлены все общественные движения и политические организации левого толка, были уничтожены все формы самоорганизации (например, общественные медицинские центры в бедных районах). Рынок труда был «освобожден» от влияния законодательных или институциональных ограничений (профсоюзов). Как же предполагалось оживить экономику страны? Политика замещения импорта (стимулирование национальной промышленности путем субсидий или протекционистских тарифов), которая широко использовалась в странах Латинской Америки в качестве инструментов стимулирования экономического развития, оказалась совершенно непригодной, особенно в Чили, где эти меры не работали с самого начала. Весь мир находился в состоянии экономического спада, и нужны были новые идеи.

В то время в университете Чикаго работала группа экономистов, которую нередко называют «чикагские мальчики» из за их приверженности неолиберальным теориям Милтона Фридмана. Их пригласили помочь восстановить экономику Чили. Интересна и подоплека такого выбора. США финансировали обучение чилийских экономистов именно в университете Чикаго еще в 1950 е годы. Это было частью программы по нейтрализации левой идеологии в странах Латинской Америки в годы «холодной войны». Экономисты, получившие образование в Чикаго, стали со временем ведущими преподавателями частного Католического университета Сантьяго. В начале 1970 х годов бизнес элита сформировала оппозицию Альенде под названием «собрание по понедельникам» и установила тесные отношения с экономистами, получившими образование в США, финансируя их исследовательскую работу. После того как генерал Густаво Ли, соперник Пиночета в борьбе за власть и сторонник кейнсианства, вышел в 1975 году из борьбы, Пиночет ввел эту группу экономистов в правительство. Их первой задачей были переговоры с Международным валютным фондом (МВФ) о займах для Чили. Работая с МВФ, эти экономисты реструктурировали экономику страны в соответствии с собственными теориями. Были отменены результаты национализации и снова приватизированы государственные активы, природные ресурсы (лесные, рыбные) были открыты для частной и нерегулируемой разработки (часто с применением силы по отношению к местному населению). Была приватизирована система социального обеспечения, введены стимулы для прямых иностранных инвестиций и свободная торговля. Государство гарантировало право иностранных компаний на вывоз прибылей, полученных от операций в Чили. Предпочтение отдавалось росту, основанному на экспорте, а не замещению импорта. Единственным сектором, остававшимся под контролем государства, была добыча меди (как нефть в Ираке). Это обеспечивало жизнеспособность государственного бюджета, так как доходы текли рекой напрямую в государственную казну. Оживление экономики Чили – повышение темпа роста, накопление капитала, рост рентабельности иностранных инвестиций – оказалось недолговечным. Все рухнуло в 1982 году во время глобального долгового кризиса, разразившегося в Латинской Америке. В результате в последующие годы в стране начала применяться прагматическая и гораздо менее идеологизированная версия неолиберализма. Именно эта система и особенно ее прагматизм стали аргументами в пользу поворота в сторону неолиберализма и в Великобритании (после избрания Тэтчер) и в США (во времена Рейгана) в 1980 е. Уже не в первый раз жестокий эксперимент, проводимый в более отсталых странах, становится основой формирования политики в развитом центре (совсем как эксперименты с единым налогом в Ираке, которые проводились во времена Бремера)10.

Тот факт, что два таких очевидно схожих процесса реструктуризации государственного аппарата имели место под влиянием США, говорит о том, что именно имперское влияние США может лежать в основе стремительного распространения идеологии неолиберализма во всем мире, начиная с середины 1970 х. Такое влияние США, несомненно, имело место в течение последних тридцати лет, но этим ни в коем случае не исчерпывается история неолиберального течения, что мы увидим на примере развития этой идеологии в Китае. Более того, вовсе не США сделали Маргарет Тэтчер пионером неолиберализма в 1979 году. И отнюдь не влиянием США объясняется решение Китая встать на путь неолиберализма в 1978 году. Движение в сторону неолиберализма в 1980 х в Индии и в начале 1990 х в Швеции также нельзя объяснить исключительно влиянием США. Неодинаковое развитие неолиберализма в разных частях света определялось сложным процессом со многими составляющими,– процессом, не лишенным хаоса и неразберихи. Почему же произошел неолиберальный поворот? Какие силы способствовали его превращению в ведущую идеологию современного капитализма?

ПОЧЕМУ ПРОИЗОШЕЛ НЕОЛИБЕРАЛЬНЫЙ ПОВОРОТ

Ограничения государственного влияния на международные отношения после окончания Второй мировой войны были необходимы, чтобы предотвратить повторение катастрофы, нанесшей жестокий удар капиталистической системе в 1930 е годы. Кроме того, новая система должна была предотвратить дальнейшее геополитическое соперничество стран, уже однажды приведшее мир к войне. Для обеспечения мира и спокойствия был необходим некий компромисс между капиталом и рабочим классом. Вероятно, лучше всего идеология того времени представлена в рассуждениях двух знаменитых социологов Роберта Дала и Чарльза Линдблома, опубликованных в 1953 году. Они утверждали, что и капитализм, и коммунизм в чистом виде оказались несостоятельны. Единственно возможный путь развития – создание оптимального баланса власти государства, рынка и демократических институтов, который был призван гарантировать мир, единство, благополучие и стабильность11. В мировом масштабе новый порядок был установлен на основе Бреттон Вудских соглашений, а также с введением разнообразных международных институтов, например Организации Объединенных Наций, Всемирного банка, МВФ, Банка международных расчетов в Базеле – все они были созданы для стабилизации международных экономических отношений. Свободу торговли стимулировали в рамках системы фиксированных обменных курсов валют, в основе которой лежал принцип конвертируемости американского доллара в золото по фиксированной цене. Фиксированные обменные курсы были несовместимы с принципом свободы движения капитала, и США пришлось согласиться со свободным обращением доллара за пределами страны, так как доллар должен был служить мировой резервной валютой. Эта система существовала под защитой американской военной мощи. Только Советский Союз и «холодная война» ограничили распространение новой системы.

После Второй мировой войны в Европе возникло множество социальных демократий, христианских демократий и государств с централизованной системой управления. США превратились в либеральную демократию. В Японии под наблюдением США была выстроена номинально демократическая, а фактически – бюрократическая государственная система, призванная контролировать восстановление страны. Все эти формы государственного устройства имели нечто общее в идеологии: основной задачей государства признавалось обеспечение полной занятости, поддержание экономического роста и благополучия граждан. Параллельно, а иногда и вместе с государственной властью допускалось существование рыночных процессов для достижения поставленных целей. Широко использовалась фискальная и монетарная политика, которую обычно называли «кейнсианской», чтобы сгладить цикличность в развитии экономики и обеспечить адекватный уровень занятости. «Классовый компромисс» между капиталам и рабочим классом признавался, как правило, в качестве основной гарантии спокойствия в стране. Государство активно вмешивалось в промышленную политику и определяло уровень социального благополучия, создавая системы социального обеспечения (здравоохранение, образование и т. п.).

Такая форма политико экономической организации в наше время стала называться «встроенный либерализм». Это определение должно отражать тот факт, что рыночные процессы, а также деятельность предпринимателей и корпораций происходят в условиях социальных и политических ограничений и в рамках принятого законодательного пространства, которое иногда сдерживает, а иногда и стимулирует развитие экономической и промышленной стратегии12. Государство нередко не только занималось планированием, но и напрямую владело и управляло некоторыми отраслями (добыча угля, производство стали, автомобилестроение), как, например, в Великобритании, Франции и Италии. Неолиберализм предполагал освобождение капитала от подобных ограничений.

Встроенный, или компромиссный, либерализм обеспечивал высокий темп экономического роста в развитых капиталистических странах в 1950–1960 е годы. Отчасти это зависело оттого, насколько США были готовы поддерживать дефицит внешнеторгового баланса и удержать излишки товаров в пределах собственных границ. Эта система обладала определенными преимуществами, например способствовала расширению экспортных рынков (прежде всего для Японии, но и некоторых стран Южной Америки и Юго Восточной Азии). Однако попытки аналогичным образом стимулировать развитие других стран ни к чему не привели. Для большей части стран «третьего мира», особенно для стран Африки, «встроенный либерализм» оставался неосуществимой мечтой. Сдвиг в сторону неолиберализации после 1980 года не принес существенных перемен – эти страны по прежнему оставались на грани нищеты. В развитых капиталистических странах государство проводило политику перераспределения (политическая интеграция рабочих профсоюзов в процесс переговоров), осуществляло контроль над свободой передвижения капитала (определенные финансовые ограничения перемещения капитала), увеличивало расходы в общественном секторе и формировало гарантии социального обеспечения. Государство активно вмешивалось в экономику и в целом планировало экономическое развитие страны. Все эти меры обеспечивали относительно высокие темпы экономического роста. Цикличность деловой активности контролировалась путем проведения кейнсианской фискальной и денежной политики. Экономика становилась социально ориентированной, она все больше опиралась на определенные моральные нормы (что нередко напрямую связывали с национальным самоопределением), а государство вело интервенционистскую политику. Фактически государство превратилось в поле противоборства классовых интересов. Организации, представляющие интересы рабочего класса – профсоюзы и политические партии левого толка,– серьезно влияли на деятельность государственного аппарата.

К концу 1960 х «встроенный либерализм» начал разрушаться и на международном уровне, и в рамках отдельных государств. Все более явными становились признаки серьезного кризиса перенакопления капитала. Безработица и инфляция стремительно росли. Началась глобальная фаза «стагфляции», которая продлилась почти до конца 1970 х годов. Фискальный кризис, разразившийся во многих странах (Великобритании вообще пришлось выйти из МВФ в 1975– 1976 годах), привел к тому, что объем налоговых сборов резко сократился, а социальные расходы возросли. Кейнсианская политика больше не работала. Еще до арабо израильского конфликта и эмбарго ОПЕК 1973 года БреттонВудская система фиксированных обменных курсов валют, обеспеченных золотыми резервами, перестала работать. В условиях, когда капитал мог свободно перемещаться через государственные границы, система фиксированных обменных курсов существовать не могла. Во всем мире все активнее использовался американский доллар, в том числе и в качестве депозитов в европейских банках. Этот процесс сами Соединенные Штаты уже не контролировали. Фиксированные курсы обмена были отменены в 1971 году. Золото уже не годилось в качестве обеспечения международных платежных средств. Теперь обменные курсы могли свободно изменяться, и попытки государств контролировать эти изменения вскоре прекратились. «Встроенный либерализм», обеспечивший высокие темпы роста хотя бы в наиболее развитых странах после 1945 года, явно исчерпал себя. Необходима была альтернативная система общественного устройства, которая позволила бы преодолеть этот кризис.

Одна из альтернатив состояла в усилении государственного контроля и регулировании экономики на основе стратегий корпоративного характера (включая при необходимости и ограничение профсоюзов и общественных движений путем жестких мер, контроля над уровнем зарплат и цен, манипуляций уровнем доходов). Такой подход был использован социалистическими и коммунистическими партиями в странах Европы, которые рассчитывали на успех экспериментов по установлению местного самоуправления в отдельных регионах, например в «красной Болонье» в Италии, на революционные преобразования в Португалии в момент падения фашистского режима, на поворот к более открытому рыночному социализму и идеям «еврокоммунизма», особенно в Италии (под руководством Энрико Берлингуэра) и в Испании (под влиянием Сантьяго Каррилльо), или на распространение традиций сильного социально ориентированного государства по примеру Скандинавских стран. Левые силы принимали активное участие в процессе реализации подобных программ. Они обладали серьезным влиянием в Италии и оказались во главе государства в Португалии, Франции, Испании и Великобритании, удерживали власть в Скандинавских странах. Даже в Соединенных Штатах конгресс, контролируемый, демократической партией, законодательно инициировал серьезную волну реформ в начале 1970 х годов (одобренную Ричардом Никсоном, президентом республиканцем, который в процессе разработки реформ даже сказал как то: «Все мы теперь кейнсианцы»). Реформа касалась многих областей – от защиты окружающей среды до безопасности и охраны труда, гражданских прав и прав потребителя13. Но левым не удалось пойти дальше традиционных социал демократических и корпоративистских решений, и к середине 1970 х годов стало очевидным несоответствие этих решений насущным задачам накопления капитала. В результате возникло два лагеря, в одном оказались сторонники социал демократии и централизованного планирования (которые, придя к власти, как, например, британские лейбористы, нередко начинали пренебрегать интересами собственных избирателей из прагматических соображений), а в другой попали те, кто склонялся в пользу поддержания интересов корпораций и бизнеса и восстановления свободного рынка. К середине 1970 х именно они одержали верх.

Но что же требовалось для обеспечения благоприятных условий для активного накопления капитала? Как и почему неолиберализм оказался единственным решением всей совокупности проблем? Оглядываясь назад, можно утверждать, что ответ очевиден и однозначен, но в то время, я думаю, никто не знал и не понимал, где искать решение. Капиталистический мир пришел к неолиберализму как решению текущих проблем после многих проб и ошибок. По настоящему такое решение было призвано только с появлением так называемого «Вашингтонского консенсуса» в 1990 е годы. К тому времени и Клинтон, и Блэр могли, перефразировав высказывание Никсона, сказать: «Теперь мы все неолибералы»– Неравномерное развитие неолиберализма в разных географических областях, неодинаковое применение его принципов в экономической политике разных стран и социальных формаций, подтверждает неоднозначность неолиберальных подходов и сложность условий, в которых политические силы, исторические традиции и существующие институциональные схемы формировали причины, в результате которых возник сам процесс неолиберализации.



Существует, однако, один элемент этого переходного процесса, который заслуживает особого внимания. Кризис накопления капитала, разразившийся в 1970 е годы, повлиял на все без исключения страны – выросла безработица и усилилась инфляция (рис. 1.1). Нарастала неудовлетворенность. Объединение профсоюзного и социального движения в городах практически во всех развитых капиталистических странах указывало на возникновение нового, альтернативного компромисса между капиталом и рабочим классом на этот раз социалистического толка, который так успешно стимулировал процесс накопления капитала сразу после Второй мировой войны. Коммунисты и социалисты приобретали все больший вес. И практически, по всей Европе и даже в США популистские силы активно способствовали распространению реформ и росту влияния государства. Над интересами экономической элиты и правящего класса как в развитых капиталистических странах (Италия, Франция, Испания и Португалия), так и во многих развивающихся странах (Чили, Мексика, Аргентина) нависла явная политическая угроза. В Швеции известный план Ренна–Мейднера предполагал постепенный выкуп доли собственников в их бизнесах и превращение страны в рабоче собственническую демократию. Одновременно все более ощутимой становилась и экономическая угроза существующим позициям правящей элиты. Одним из условий послевоенного устройства практически во всех странах было ограничение экономической власти правящего класса и перераспределение влияния в пользу трудящихся. Например, в США доля национального дохода, приходящая на 1% наиболее богатых граждан, упала с 16% (довоенный показатель) до 8% к концу Второй мировой войны и оставалась примерно на том же уровне в течение почти трех десятилетий. Пока сохранялись высокие темпы роста, ограничения, касающиеся правящего класса, не казались слишком значительными. Но одно дело располагать неизменной долей в растущем пироге. Когда же в 1970 е годы рост прекратился и реальные процентные ставки оказались отрицательными, а дивиденды и прибыли уменьшились практически до нуля, верхушка общества почувствовала угрозу. В США уровень богатства (но не доходов) ..контролируемого 1% самых влиятельных граждан, практически не изменялся на протяжении всего XX века, но начал стремительно снижаться в 1970 е (рис. 1.2), с падением стоимости активов (акций, недвижимости, сбережений). Граждане, относящиеся к верхушке общества, должны были быстро принимать решения, чтобы защитить себя от политического и экономического уничтожения.

Переворот в Чили и военный заговор в Аргентине, инициированные изнутри верхушкой общества и поддержанные США, были одними из возможных решений. Последовавший за ними чилийский неолиберальный эксперимент показал, что преимущества от возобновления процесса накопления капитала были в значительной степени потеряны в условиях насильственной приватизации. В начале и страна, и ее правящая элита, а также иностранные инвесторы благоденствовали. Эффект от перераспределения и рост социального неравенства оказались настолько неотъемлемой частью неолиберального процесса, что воспринимались как структурная составляющая эксперимента. Жерар Дюменил и Доминик Леви, проанализировав имеющиеся данные, пришли к выводу, что неолиберальная фаза неизбежно предполагала восстановление классовой структуры общества. В результате проведения неолиберальной политики в конце 1970 х доля национального дохода в распоряжении 1% наиболее богатых граждан США взлетела к концу столетия до 15% (почти достигнув предвоенного уровня). Доля национального дохода, приходящегося на 0,1% самых богатых граждан США, увеличилась с 2% в 1978 году почти до 6% к 1999 му. При этом соотношение средней заработной платы топ менеджера и рабочего в американских корпорациях выросло с 30:1 (в начале 1970 х) до почти 500:1 к 2000 году (рис. 1.3 и 1.4). С большой долей вероятности можно утверждать, что в результате налоговых реформ, проводимых администрацией Буша, происходит концентрация дохода и богатства в верхних слоях общества, так как налог на наследство (то есть на унаследованное богатство) постепенно исчезает, налог на доходы и прибыль от инвестиций также уменьшается, а налогообложение заработной платы остается неизменным. США – не единственная страна, оказавшаяся в подобной ситуации. В Великобритании в период с 1982 года 1% наиболее состоятельных людей удвоили свою долю в национальном доходе с 6,5% до 13%. Если мы посмотрим глубже, то убедимся в необычной концентрации богатства и власти повсеместно. После неолиберальной «шоковой терапии», проведенной в 1990 х, в России образовалась маленькая и властная олигархическая система. Невероятный взлет неравенства доходов и богатства произошел в Китае после того, как там была введена практика свободного рынка. В результате волны приватизации в Мексике после 1992 года несколько граждан этой страны (например, Карлос Слим) вошли в число самых богатых людей мира по версии журнала Fortune. «В странах Восточной Европы и СНГ наблюдается невиданный ранее рост… социального неравенства. В странах, входящих в Организацию экономического сотрудничества и развития, также наблюдался серьезный рост неравенства в 1990 х», тогда как «разрыв в доходах одной пятой людей, живущих в наиболее богатых странах, и одной пятой живущих в наиболее бедных странах составлял 74:1 в 1997 году, 60:1 – в 1990 году и 30:1 – в 1960 году»14. Существуют и исключения из общей тенденции (в некоторых странах Восточной и ЮгоВосточной Азии разрыв в уровне доходов самых богатых и наиболее бедных граждан остается пока на «разумном» уровне – как и во Франции, см. рис. 1.3). Однако факты подтверждают, что неолиберальный поворот в определенной степени связан с восстановлением силы экономической элиты общества.

Таким образом, мы можем говорить о неолиберализации либо как об утопическом проекте, призванном воплотить теоретическую модель реорганизации международного капитализма, либо как о политическом проекте, связанном с восстановлением условий для накопления капитала и власти экономической элиты. Я берусь утверждать, что на практике доминировала вторая из двух целей. Неолиберализация оказалась не очень эффективной для возрождения глобального процесса накопления капитала, но она оказалась невероятно успешной в отношении восстановления, а в некоторых случаях и предоставления власти новой (как это произошло в России или Китае) экономической элиты. Теоретический утопизм неолиберальной теории, я думаю, оказался действенным прежде всего в качестве системы оправдания и легитимизации любых средств, способствовавших достижению этой цели. Более того, факты подтверждают, что когда неолиберальные принципы вступают в конфликт с потребностью восстановления или укрепления власти элиты общества, то именно от этих принципов либо отказываются вовсе, либо изменяют их до неузнаваемости. Это ни в коей мере не отрицает способности идей становиться движущей силой историческо географических перемен. Тем не менее становится очевидным наличие некоего «творческого» трения между влиянием неолиберальных идей и реальной практикой неолиберализма, изменившей процесс функционирования всего мирового капитала на протяжении последних тридцати лет.



ПОДЪЕМ НЕОЛИБЕРАЛЬНОЙ ТЕОРИИ

Неолиберализм как потенциальный антипод капиталистическому социальному порядку и как инструмент разрешения проблем, присущих капитализму, долгое время скрывался под крылом общественной политики. Небольшая закрытая группа убежденных сторонников – в основном ученых экономистов, историков, философов – объединилась вокруг известного австрийского политического философа Фридриха фон Хайека с целью создания в 1947 году Общества Мон Пелерин (Mont Pelerin Society), названного так по имени курорта в Швейцарии, где проходили встречи. В числе наиболее известных участников – Людвиг вон Мизес, экономист Милтон Фридман и даже известный философ Карл Поппер. Философию общества можно описать следующим образом:

«Ключевые ценности цивилизации в опасности. На значительном пространстве Земли важнейшие условия для поддержания человеческого достоинства и свободы уже исчезли. В других районах им постоянно угрожают современные политические процессы. Положение личности и добровольных объединений граждан все больше подавляется произволом власти. Даже наибольшая ценность человека западной цивилизации – свобода мысли и самовыражения – оказалась под угрозой из за распространения убеждений, которые, требуя толерантного к себе отношения и находясь пока в меньшинстве, стремятся добиться такого влияния, которое позволило бы подавить и искоренить все прочие точки зрения.

Члены нашей группы убеждены, что подобные процессы стимулируют развитие таких взглядов на историю, в соответствии с которыми отрицаются все абсолютные моральные нормы, а также развитие теорий, которые ставят под сомнение безусловную непреложность права. Кроме того, мы считаем, что подобные явления стали возможными в результате ослабления веры в частную собственность и рыночную конкуренцию. Без распространения влияния и инициативы, связанной с собственностью и конкуренцией, сложно представить себе общество, в котором можно было бы реально защитить свободу»15.

Члены группы считали себя «либералами» (в традиционном европейском понимании) из за непоколебимой верности идеалам личной свободы. Ассоциация с неолиберализмом указывала на их приверженность принципам свободного рынка, провозглашенным экономистами неоклассиками, которые были сформулированы во второй половине XIX века (благодаря работам Альфреда Маршалла, Уильяма Стэнли Джевонса, Леона Вальраса) и пришли на смену более ранним классическим теориям Адама Смита, Давида Рикардо и, разумеется, Карла Маркса. Они, однако, не отрицали идеи Адама Смита о том, что «скрытая рука» рынка является наилучшим способом контролировать даже базовые человеческие инстинкты – обжорство, жадность, стремление к богатству и власти – для общего блага. Неолиберальная доктрина оказалась, таким образом, в принципиальной оппозиции теориям вмешательства государства,– например, теории Джона Мейнарда Кейнса, ставшей популярной в 1930 х как реакция на Великую депрессию. Многие политики после Второй мировой войны надеялись использовать кейнсианскую теорию в качестве инструмента контроля над цикличностью деловой активности. Еще агрессивнее неолибералы высказывались против теорий, поддерживающих централизованное государственное планирование. Одна из таких теорий была сформулирована Оскаром Ланге, который поддерживал многие положения марксизма. Решения государства, утверждали неолибералы, неизбежно будут приниматься под влиянием политических интересов и зависеть от расклада сил между заинтересованными политическими группами (профсоюзы, защитники окружающей среды, промышленные и торговые лоббисты). Решения государства по вопросам инвестиций и накопления капитала всегда были бы ошибочными еще и потому, что государство никогда не располагает такой полнотой информации, которая доступна рынку.

Эта теория не была, как указывали многие аналитики, абсолютно последовательной16. Научная строгость сторонников неоклассической экономической теории не вполне сочетается с идеалами личной свободы, а их неверие во всемогущество государства идет вразрез с провозглашенной ими же потребностью в сильном государстве, которое может гарантировать защиту прав частной собственности, личных свобод и свободы предпринимательства. Юридическая уловка, якобы уравнивающая корпорации и частных лиц перед лицом закона, стала основой ироничного кредо Джона Рокфеллера, высеченного в камне в Рокфеллер центре в Нью Йорке. Надпись гласит, что «наивысшей ценностью является человеческая личность». Как мы позже увидим, в неолиберальной позиции существует немало противоречий. Реальные действия неолибералов (в отношении таких вопросов, как власть монополий или несостоятельность рынка) оказываются мало похожими на, казалось бы, безупречно чистую неолиберальную доктрину. Мы должны проявлять максимальное внимание к имеющимся трениям между теорией неолиберализма и реальным прагматическим действиям неолибералов.

Фон Хайек, автор таких фундаментальных работ, как The Constitution of Liberty, оказался провидцем, утверждая, что именно противостояние идей является самым важным моментом политической борьбы и что, скорее всего, потребуется, как минимум, одно поколение, чтобы выиграть это противостояние – не только с идеями марксизма, но и с идеологией социализма, государственного планирования и кейнсианских идей государственного вмешательства в экономику. Общество Мон Пелерин добилось политической и финансовой поддержки. В частности, в США влиятельная группа состоятельных граждан и руководителей корпораций, интуитивно сопротивлявшихся любым формам государственного вмешательства и регулирования и даже интернационализации, стремилась организовать оппозицию усиливающемуся стремлению формировать смешанную экономику. Опасаясь того, как последствия сложившегося в годы Второй мировой войны альянса с Советским Союзом и возникшей в США командной экономики могут сказаться на послевоенной политике, эти люди были готовы принять любые идеи, от маккартизма до неолиберализма, лишь бы защитить и укрепить собственное влияние. Тем не менее это движение не оказывало серьезного влияния ни на политику, ни на научный мир до начала 1970 х годов. В эти годы идеи, остававшиеся прежде мало популярными, стали постепенно играть центральную роль в экономической политике, особенно в США и Великобритании. Теперь их обсуждали в разнообразных исследовательских группах (последователях Общества Мон Пелерин, как, например, Институт экономических отношений (Institute of Economic Affairs) в Лондоне и Heritage Foundation в Вашингтоне). Популярность этих идей росла и в академических кругах, особенно в Чикагском университете, где господствовали идеи Милтона Фридмана. Неолиберальная теория получила академическое признание после того, как в 1974 году фон Хайек получил Нобелевскую премию, а в 1976 году – и Милтон Фридман. Премия по экономике, хотя и ассоциировавшаяся по прежнему с Нобелем, на деле не имела ничего общего с премиями по другим дисциплинам, оставаясь под жестким контролем банковской элиты Швеции. Неолиберальная теория, особенно в монетарном обличье, начала практически влиять на некоторые области политики. Во время правления президента Кар тера дерегулирование экономики стало одним из ответов на хроническое состояние стагфляции, в котором Соединенные Штаты находились на протяжении 1970 х годов. Превращение неолиберализма в новую экономическую доктрину, призванную регулировать общественную политику на государственном уровне в развитых капиталистических странах, произошло в США и Великобритании в 1979 году.

В мае того же года Маргарет Тэтчер была избрана премьер министром Великобритании с надеждой на серьезные реформы в экономике. Под влиянием Кита Джозефа, активного и убежденного публициста с серьезными связями в неолиберальном Институте экономических отношений, М. Тэтчер поддержала идею о том, что кейнсианство должно быть забыто и что монетаристские решения, определяющие спрос, должны стать ключевыми для борьбы со стагфляцией. Она признавала, что это означает не что иное, как революцию в фискальной и социальной политике, и немедленно дала понять, что намерена во что бы то ни стало изменить институты и политические приемы социал демократов, принятые в Великобритании после 1945 года. Новая политика предполагала конфронтацию с профсоюзами, неприятие любых форм социальной солидарности, подрывающих основы конкуренции и гибкости (особенно те, что выражались в муниципальном управлении и особенном влиянии отдельных профессиональных союзов), отказ или серьезное сокращение всех v обязательств государства, связанных с социальными гарантиями, приватизацию государственных предприятий (включая и муниципальное жилье), снижение налогов, поощрение предпринимательской активности, создание благоприятного делового климата и поощрение иностранных инвестиций (особенно из Японии). Как заявляла Тэтчер, не существовало «такого явления, как общество,– только отдельные мужчины и женщины» и, как она же добавила позже, еще и их семьи. Все формы социальной солидарности должны были исчезнуть и уступить место индивидуализму, частной собственности, личной ответственности, семейным интересам. Идеологическая атака, которую Тэтчер вела в поддержку новых ценностей, была непреклонной17. «Экономика – это метод,– говорила она,– задача же заключается в том, чтобы изменить душу». И это ей удалось, хотя методы были не всегда последовательными и исчерпывающими, нередко они реализовывались ценой серьезных политических усилий.

В октябре 1979 года Пол Волкер, председатель Федерального резервного банка США в администрации президента Картера, разработал и начал проводить радикальные изменения в кредитно денежной политике США18. Многолетняя приверженность либеральных демократов Америки принципам «Нового курса», предполагавшего кейнсианскую фискальную и денежную политику и провозглашавшего в качестве основной цели обеспечение полной занятости, была забыта в пользу новой политики, предполагавшей снижение инфляции любой ценой, независимо от изменения уровня безработицы. Реальная процентная ставка, нередко оказывавшаяся отрицательной в годы резкого взлета инфляции в 1970 е годы, стала положительной по распоряжению руководства Федеральной резервной системы (рис. 1.5). Номинальная процентная ставка резко возросла и после недолгого периода колебаний к июлю 1981 года зафиксировалась на уровне 20%. Началась «долгая и глубокая рецессия, которая опустошила американские заводы, разрушила профсоюзы и довела экономики стран должников практически до полного банкротства; за этим последовал продолжительный период изменений»19. По мнению Волкера, это был единственный способ выйти из состояния стагфляции, в котором и США, и многие развитые страны находились на протяжении 1970 х годов.

Шок Волкера, как вскоре стали называть эту политику, воспринимался как необходимое, но недостаточное условие неолиберализации. Центральные банки некоторых стран долгое время подчеркивали направленность собственной фискальной политики на ограничение инфляции. Их действия были гораздо ближе к монетаризму, чем к кейнсианству. В Западной Германии подобного рода политика основывалась на опыте недавней истории, когда бесконтрольная инфляция стала причиной падения Веймарской республики в 1920 е годы (и обеспечила условия для возникновения фашизма), а также на более позднем примере, связанном с ростом инфляции в конце Второй мировой войны. МВФ давно взял на себя– функцию контроля над ростом внешнего долга отдельных государств и настаивал на применении фискальных ограничений и жестком бюджетном контроле по отношению к странам заемщикам. Однако монетаризм существовал в условиях серьезного влияния профсоюзов на политику и постоянных попыток со стороны государства выстроить систему социального обеспечения. Поворот к неолиберализму зависел не только от принятия идей монетаризма, но и от изменения государственной политики во многих других областях.

Победа Рональда Рейгана над Картером в 1980 году стала поворотным моментом, хотя еще Картер начал процесс дерегулирования экономики (в отношении авиационных и транспортных компаний) в попытке выйти из кризиса стагфляции. Советники Рейгана были убеждены, что монетаристское «лечение», предложенное Волкером для больной и стагнирующей экономики, было лучшим способом решения проблем. Волкера поддержали, и он был назначен на пост председателя Федеральной резервной системы во второй раз. Администрация Рейгана обеспечила ) ему необходимую поддержку, продолжив политику дерегулирования экономики, снижения налогов, сокращения бюджетных расходов и предпринимая новые шаги к уменьшению влияния профсоюзов. Рейган подавил выступление профсоюза авиадиспетчеров (РАТСО) в долгой и сложной забастовке 1981 года. Это стало сигналом к массовым атакам на профсоюзы и произошло именно в тот момент, когда рецессия, спровоцированная решениями Волкера, привела к росту безработицы (достигшей более 10%). Профсоюз авиадиспетчеров был не просто одной из многих профессиональных организаций – это была организация высокооплачиваемых профессионалов, «белых воротничков», являвшаяся примером для американцев среднего класса, а не простых рабочих. После подавления выступления авиадиспетчеров изменились условия труда по всей Америке. Установленный законом минимальный уровень оплаты труда, который до 1980 года соответствовал прожиточному минимуму, к 1990 году оказался на 30% ниже прожиточного минимума. Именно тогда начался многолетний спад уровня реальной оплаты труда (рис. 1.6).

После назначений Рейганом новых людей на ключевые позиции – охрана окружающей среды, защита труда, здравоохранение – кампания по сокращению числа правительственных чиновников развернулась в полном масштабе. Процесс дерегулирования всех без исключения областей деятельности – от авиаперевозок и телекоммуникаций до финансов – открыл корпорациям новые, незанятые рыночные ниши. Налоговые льготы на инвестиции, по сути, поддерживали движение капитала из северо восточных и центральных штатов, где влияние профсоюзов оставалось сильным, на юг и запад, где профсоюзов практически не существовало, а законодательные ограничения их деятельности были тогда мягче. Финансовый капитал все больше обращал внимание на заграничные рынки, где рентабельность инвестиций могла быть выше. Все активнее происходил вывод промышленности за пределы США– Рынок, который существующая идеология провозгласила наилучшим инструментом стимулирования конкуренции и инноваций, становился средством консолидации Монопольного влияния. Налоги на корпорации были резко снижены, максимальный налог на личные доходы был сокращен с 70 до 28%. Это было названо «самым серьезным снижением налогов в истории» (рис. 1.7).

Так начался решительный поворот к еще большему социальному неравенству и восстановлению экономического влияния верхушки общества.

Существовало, однако, еще одно обстоятельство, которое также способствовало сдвигу в сторону неолиберализма в 1970 х. После резкого повышения цен на нефть странами ОПЕК и нефтяного эмбарго 1973 года такие производящие нефть страны, как Саудовская Аравия, Кувейт, Абу Даби, получили огромную финансовую власть. Из отчетов британской разведки мы знаем, что США активно готовились к вторжению в эти страны в 1973 году с целью восстановления поставок нефти и обеспечения снижения цен. Тогда Саудовская Аравия согласилась, якобы под давлением США, размещать все свои нефтедоллары в инвестиционных банках Нью Йорка20. Вскоре на счетах скопились значительные средства, и банкиры должны были предложить оптимальный способ прибыльного управления этими огромными суммами. Искать такие возможности в рамках американской экономики, особенно в условиях депрессии и снижения рентабельности вложений в середине 1970 х годов, было бессмысленно. Гораздо более привлекательными с финансовой точки зрения были зарубежные рынки. Но государственные ценные бумаги выглядели наиболее привлекательно, потому что, как сказал Уолтер Ристон, глава Citibank, правительство не может просто уехать или исчезнуть. Правительства многих стран с развивающейся экономикой нуждались в деньгах и были готовы привлекать средства под проценты. Но для этого были необходимы определенные гарантии надежности и относительная прозрачность сделок для кредиторов. Американские инвестиционные банкиры опирались на имперские традиции США и для поиска новых инвестиционных возможностей, и для защиты своих зарубежных операций.

Имперская традиция США уже долгое время находилась в стадии формирования и до известной степени определялась по контрасту с другими мировыми империями – Британией, Францией, Голландией – и другими европейскими державами21. В конце XIX века США присматривались к возможностям колониальных захватов, а в течение XX века в стране сложилась более открытая форма империализма – без колоний как таковых. «Нужная» схема сложилась в Никарагуа в 1920 е и 1930 е годы, когда американские Военно морские силы, призванные защищать интересы США, оказались втянутыми в длительную и сложную повстанческую войну под предводительством Сандино. США были вынуждены поддержать более сильную из противоборствовавших сторон, в данном случае Сомоса: предоставить военную и экономическую поддержку ему, его семье и ближайшим союзникам, чтобы те могли подавить или подкупить оппозицию и продолжить накопление капитала. В ответ группировка Сомосы должна была предоставить американскому капиталу возможность осуществлять необходимые операции в стране, при необходимости поддерживать интересы США как в стране, так и в регионе в целом (в данном случае – в Центральной Америке). Такая модель была использована США после окончания Второй мировой войны, в период глобальной деколонизации, которую европейские державы были вынуждены начать под давлением США. ЦРУ разработало заговор, в результате которого в 1953 году в Иране было свергнуто демократически избранное правительство Моссадека и власть перешла к шаху, который, в свою очередь, обеспечил американским компаниям выгодные нефтяные контракты (и не возвратил британским компаниям национализированные Моссадеком активы). Шах стал одним из ключевых гарантов американских нефтяных интересов на Ближнем Востоке. Подобная тактика в послевоенный период позволила США доминировать в большинстве регионов, не вошедших в коммунистический лагерь. Так Америка боролась с коммунистической угрозой, утверждая антидемократическую (и даже более того – антинародную, антисоциалистическую и антикоммунистическую) стратегию, которая еще больше укрепляла альянс США с военными диктатурами и авторитарными режимами (прежде всего, разумеется, возникавшими в Латинской Америке). Истории, которые Джон Перкинс приводит в книге Confessions of an Economic Hit Man, полны постыдных и неприглядных подробностей о том, как США снова и снова действовали по тому же принципу. Вопреки ожиданиям интересы США становились все более уязвимыми в борьбе против коммунизма. Но согласие и поддержку местных правящих элит можно было купить сравнительно недорого. А вот для подавления оппозиционных или социалистических движений (например, правительство Альенде в Чили) США пришлось действовать крайне жестоко – и особенно в отношении народных движений во многих развивающихся странах.

Такова была политическая ситуация в момент, когда избыток средств, которыми распоряжались американские инвестиционные банки, был распределен по мировым рынкам. До 1973 года большая часть американских инвестиций были прямыми и направлялись по большей части на разработку природных ресурсов (нефти, минералов, прочего сырья, включая и сельскохозяйственное) или развитие отдельных рынков (телекоммуникаций, автомобилестроения) в Европе и Латинской Америке. Нью йоркские банкиры всегда вели активную деятельность на международных рынках, но после 1973 года эта активность усилилась, хотя теперь и ограничивалась в основном кредитованием иностранных правительств22. Такая политика требовала либерализации международных кредитных и финансовых рынков, и американское правительство начало активно продвигать и поддерживать такую либерализацию на протяжении 1970 х годов. Остро нуждавшиеся в средствах развивающиеся страны брали огромные займы по выгодным для американских банков процентным ставкам23. Так как займы исчислялись в американских долларах, любое, даже незначительное, повышение процентных ставок в США могло без дополнительных усилий привести развивающиеся страны к дефолту. В такой ситуации американские банки могли бы понести серьезные убытки.

Первая серьезная проверка на прочность этой политики произошла в самый разгар финансового шока Волкера, когда Мексика объявила дефолт – в 1982–1984 годах. Администрация Рейгана, в первые годы правления серьезно рассматривавшая возможность выхода США из Международного валютного фонда (МВФ), нашла таки способ, объединив влияние Министерства финансов США и собственно МВФ, выйти из кризиса, пролонгировав условия займа – но в обмен на гарантию проведения в Мексике неолиберальных реформ. Это решение было признано классическим, а Стиглиц назвал его позже «чисткой» МВФ 1982 года от кейнсианских влияний. МВФ и Всемирный банк стали центрами пропаганды и развития «фундаментализма свободного рынка» и неолиберальной философии. В обмен на реструктурирование долговых платежей (изменения графика выплат) страны должники обязались провести институциональные реформы, например сократить социальные расходы, ввести новые, более гибкие формы регулирования рынка труда, провести приватизацию. Так появилось понятие «структурные преобразования». Мексика стала одной из первых стран, где начался процесс, приведший к росту неолиберальных государств24. Опыт Мексики показал ключевое отличие между либеральным и неолиберальным подходами. При либеральном подходе кредиторы сами несут потери, связанные с неправильными кредитными решениями. При неолиберальном подходе заемщики под давлением государства и международных организаций вынуждены брать на себя бремя выплаты долга независимо от того, какие последствия это может иметь в отношении условий жизни местного населения. Если при этом заемщики могли быть вынуждены уступить какие то активы в пользу иностранных компаний по бросовым ценам, государство их не поддерживало. Но, как оказывается, эта идея не соответствует положениям неолиберальной теории. Как доказывают Дюменил и Леви, одна из целей новой политики состояла в обеспечении американскому капиталу возможности получать максимальную рентабельность от капиталовложений за пределами США на протяжении 1980 х и 1990 х годов (рис. 1.8 и 1.9)25 . Восстановление власти экономической элиты или верхушки общества в США и в других развитых капиталистических странах напрямую было связано с прибылями, извлекаемыми из других стран посредство»25 перемещения капитала и проведения структурных преобразований.

ЗНАЧЕНИЕ КЛАССОВОГО ВЛИЯНИЯ

Что же конкретно мы имеем в виду, говоря о «классе»? Этот термин всегда оставался несколько размытым (некоторые даже сказали бы сомнительным). Неолиберализация способствовала его новому определению. Но тут возникает проблема. Если неолиберализация обеспечила восстановление влияния классов, то мы должны определить действующие силы этого процесса и тех, кому он был выгоден. Это оказывается непростой задачей, так как «класс» как социальная группа четко не определен. В одних случаях традиционные кланы смогли удерживать значительную власть (как правило, благодаря семейным и родственным связям). В других случаях неолиберализация сопровождалась серьезными изменениями в составе правящего класса. Маргарет Тэтчер, например, выступала с нападками на некоторые формы влияния классов в Великобритании. Она не принимала аристократических традиций, сложившихся в армии, юриспруденции, среди финансовой элиты лондонского Сити и во многих отраслях промышленности, не допускавших серьезного участия предпринимателей и в политике нуворишей. Тэтчер поддерживала, и, как правило, получала ответную поддержку от нового класса предпринимателей (к которым можно отнести Ричарда Бренсона, Лорда Хенсона, Джорджа Сороса). Традиционное крыло ее консервативной партии было в ужасе. В США рост влияния финансистов и руководителей крупных корпораций, а также взрыв активности в принципиально новых секторах экономики (информационные технологии и Интернет, медиа и розничная торговля) привели к тому, что круг людей, обладающих экономической властью, серьезно изменился. Даже если неолиберализация должна была привести к восстановлению классового влияния, это не обязательно касалось исключительно тех слоев общества, которые когда то обладали подобной властью.



Как показывают примеры США и Великобритании, понятие «класс» может иметь различные значения в зависимости от ситуации, а в некоторых случаях (например, в США) оно часто и вовсе не имело смысла. Кроме того, определение сущности понятия «класс» серьезно и не один раз изменялось в разных странах. Например, в Индонезии, Малайзии и Филиппинах экономическое влияние сконцентрировалось в руках китайского этнического меньшинства, а процесс приобретения такого влияния в этих странах серьезно отличался от того, как это происходило в Австралии или США (весь процесс сосредоточился преимущественно в торговле и был связан с монополизацией рынков26). Возвышение семи олигархов в России произошло в силу уникального стечения обстоятельств в момент распада Советского Союза.

Тем не менее здесь можно выявить и ряд общих тенденций. Во первых, привилегии, связанные с владением и управлением капиталистическими предприятиями – как правило, эти две функции разделены,– были объединены, когда работа руководителей компаний (наемных менеджеров) стала оплачиваться в форме опционов на акции компании (другими словами, наемным работникам было предоставлено право владения долей в компании). Цена акций, а не производство как таковое, стала основным критерием результативности экономической деятельности корпораций. Позднее станет ясно, особенно с крушением таких компаний, как Enron, что соблазн проводить чисто спекулятивные операции преодолеть почти невозможно. Во вторых, началось серьезное сокращение разрыва между финансовым капиталом, получающим дивиденды и проценты от вложений, с одной стороны, и производственным и торговым капиталом, ищущим источник дополнительных прибылей, с другой. Существующее разделение финансового и промышленного капитала становилось в прошлом источником серьезных конфликтов между финансистами, производителями и торговцами. Например, государственная политика Великобритании в 1960 х была направлена преимущественно на удовлетворение интересов финансистов лондонского Сити и часто противоречила интересам местных производителей. В этот период конфликты между финансистами и промышленниками часто принимали довольно резкие формы. В 1970 е годы эти конфликты по большей части либо прекратились, либо приняли совершенно иные формы. Крупные корпорации начинали все больше ориентироваться на финансовые операции, при этом продолжая собственно производственную деятельность (как, например, в автомобилестроении). С начала 1980 х в корпоративных отчетах потери производственных подразделений корпораций все чаще компенсировались прибылями от финансовых операций (в области страхования, предоставления кредитов и даже спекуляций на высоконеустойчивых, или волатильных, рынках иностранной валюты и фьючерсов). В результате слияний компаний, оперирующих в разных секторах экономики, новообразованные конгломераты занимались и производством, и торговлей, и недвижимостью, и финансовыми операциями. Когда компания US Steel сменила название на USX (купив долю в страховом бизнесе), председатель совета директоров Джеймс Родерик, отвечая на вопрос, что обозначает X в новом названии, ответил: «X означает деньги»27. Все это породило серьезный взрыв активности и рост влияния внутри финансовой сферы. Освобождаясь от законодательных ограничений и барьеров, финансовые операции получали еще большее распространение. Возникали инновационные виды финансовых услуг, которые обеспечивали не только формирование более сложных международных финансовых связей, но и создание совершенно новых финансовых инструментов, производных ценных бумаг, а также новых видов операций с фьючерсами. Коротко говоря, неолиберализация означала расцвет финансовой сферы. Усиливался контроль финансовых институтов над всеми областями экономики, включая государственный аппарат и, как указывает Ренди Мартин, повседневную жизнь28. Одновременно все менее стабильным становилось соотношение валют. Несомненно, глобальное влияние смещалось от производства в область финансов. Рост производственных мощностей в стране теперь не обязательно означал рост доходов на душу населения – в отличие от повышения концентрации финансовых организаций. По этой причине поддержка финансовых институтов и обеспечение прозрачности финансовой системы стали центральной задачей неолиберальных правительств (в частности, наиболее богатых стран мира, известных как G7). В случае конфликта между Мейн стрит и Уолл стрит поддержка оказывалась последней. Стала возможной ситуация, когда Уолл стрит благоденствовала, а остальная Америка (а возможно, и весь мир) находилась в упадке. Именно это и происходило на протяжении нескольких лет в 1990 е. В 1960 е годы было распространено убеждение, что то, что хорошо для GM, хорошо и для США. В 1990 е годы этот слоган сменился другим: «Благополучие Уолл стрит – это самое главное».

Один из ключевых источников влияния в условиях неолиберализма связан, таким образом, с руководителями корпораций, которые определяют большую часть решений внутри компаний, а также с лидерами финансового, юридического и технического аппарата, поддерживающего деятельность корпораций29. Влияние реальных владельцев капитала, фондовых брокеров и акционеров начало сокращаться, если только им не удавалось получить возможность серьезно влиять на политику корпораций. Не раз акционеры лишались миллионов долларов из за деятельности руководителей компаний и их финансовых советников. Спекулятивные операции позволяли заработать сверхприбыли за короткий период (как это сделали Уоррен Баффет и Джордж Сорос).

Тем не менее было бы неверно ограничить определение верхушки общества только этой группой людей. Новые возможности для предпринимательства, новые формы торговых отношений способствовали появлению нового класса. Огромные состояния создавались за короткий срок в новых секторах экономики – биотехнологиях, информационных технологиях (как это сделали Билл Гейтс и Пол Аллен). Новые рыночные отношения открыли новые возможности дешево купить и дорого перепродать, а то и установить контроль над отдельной нишей рынка, чтобы состояние можно было приумножить, двигаясь по горизонтали (как Руперт Мердок, создавший глобальную медиаимперию), объединяя многочисленные независимые бизнесы, расширяя деятельность в область добычи ресурсов и производства или в область финансовых услуг, недвижимости и розничной торговли. Нередко такому направлению развития способствовали особые отношения между бизнесом и государством. Например, в Индонезии два бизнесмена, находившиеся в близком знакомстве с Сухарто, не только обеспечивали финансовые интересы семьи Сухарто, но и использовали связи с государственным аппаратом для собственной выгоды. К 1997 году компания, которой владел один из них, Salim Group, была признана «крупнейшим в мире конгломератом, принадлежащим китайскому капиталу с активами стоимостью около 20 млрд долл. и управляющим около 500 компаний». Начав с небольших инвестиций, Карлос Слим приобрел контроль над недавно приватизированной телекоммуникационной системой Мексики и быстро превратил ее в огромную империю, контролирующую не только значительную долю мексиканской экономики, но и имеющую интересы в розничной торговле США (компании Circuit City, Barnes and Noble) и Латинской Америки30. В США семья Уолтон достигла невероятного богатства, когда Wal Mart занял лидирующую позицию в розничной торговле Америки, значительно расширяя ассортимент за счет произведенных в Китае товаров и распространяя бизнес за пределы США. Несомненно, существуют тесные связи между компаниями подобного масштаба и финансовыми корпорациями. Способность бизнеса не только аккумулировать невероятные личные состояния, но и удерживать контроль над значительными сегментами экономики обеспечивает небольшому числу бизнесменов серьезную экономическую власть и возможность влиять на политические решения. Неудивительно, что совокупная величина состояния 358 самых богатых людей мира в 1996 году «равнялась величине совокупного дохода беднейшего населения (2,3 миллиарда человек)». Более того, «состояние 200 богатейших людей увеличилось более чем вдвое за 1994–1998 гг. и составило свыше 1 трлн долл. Активы трех крупнейших миллиардеров (на тот период) превышали совокупный ВВП наименее развитых стран, население которых составляло 600 миллионов человек»31.

Существует, однако, еще один вопрос, связанный с процессом радикального перераспределения классового влияния. Много споров возникало уже вокруг вопроса о том, следует ли рассматривать новое классовое устройство как транснациональное, или оно по прежнему ограничивается национальными границами32. Моя позиция в этом вопросе такова. Неверно считать, что правящий класс когда либо в истории ограничивал свою деятельность и лояльность пределами определенного национального государства. Независимо от периода невозможно говорить о чисто американском, британском, французском или корейском капиталистическом классе. Международные связи всегда были важны, как в рамках колонизаторской и неоколонизаторской политики, так и в отношениях, сложившихся еще в XIX веке или даже раньше. Вместе с тем в процессе неолиберальной глобализации, несомненно, имело место расширение и углубление транснациональных связей, и существование этих связей следует признавать. Это не означает, что лидеры правящего класса не ассоциируют себя с определенным государственным аппаратом – как с целью извлечения выгоды, так и в поиске защиты. Важно, с каким именно государством эти связи для них будут первостепенными, однако связи эти не более стабильны, чем постоянно перемещающийся капитал. Руперт Мер док мог начать с Австралии, потом перенести основную деятельность в Британию и, наконец, получить гражданство США (несомненно, в ускоренном режиме). Нельзя сказать, что он существует над конкретным государством или обособленно от него, но вместе с этим благодаря своей медиаимперии он обладает значительным влиянием на политику Великобритании, США и Австралии. Все 247 якобы независимых редакторов принадлежащих ему газет поддержали вторжение США в Ирак. Тем не менее для простоты мы можем по прежнему говорить об интересах американского, британского или корейского капитала, потому что корпоративные интересы Мердока, Карлоса Слима или самой Salim Group и зависят, и влияют на определенные государства. Каждый из них может и, как sправило, оказывает классовое влияние в рамках нескольких государств одновременно.

Эта неоднородная группа людей, действующих в области финансов, розничной торговли или недвижимости, не обязательно объединяется в единый класс. Более того, между ними даже возможны серьезные трения. Тем не менее они обладают определенным единством интересов, и на этой основе неолиберализм признается ими как предпочтительная форма устройства общества (хотя в последнее время становятся очевидными и опасности, связанные с неолиберализмом). Некоторые организации, например Всемирный экономическим форум в Давосе, обеспечивают этим людям возможность обмениваться идеями и координировать свои действия с политическими лидерами. Эти люди обладают невероятным влиянием на международные дела и свободой действий, недоступной ни одному простому гражданину.

БУДУЩЕЕ СВОБОДЫ

История неолиберализции и формирования классовых различий, происходящих на фоне роста популярности идей Общества Мон Пелерин в качестве основополагающих идей настоящего времени, становится особенно интересной, если сопоставить ее с контраргументами, которые выдвигал еще в 1944 году Карл Поланьи (незадолго до появления Общества Мон Пелерин). Он указывал, что в неоднородном обществе само значение понятия «свобода» становится все более противоречивым и лживым; но одновременно именно оно побуждает людей к неким действиям. По его мнению, существует «хорошая» и «плохая» свобода. К последним он относил «свободу эксплуатации человека человеком, или свободу получать сверхдоходы, не предоставляя ничего взамен, свободу скрывать появляющиеся изобретения от общества, свободу извлекать прибыль из общественных беспорядков, заранее срежиссированных исключительно с целью личной выгоды». Поланьи продолжает: «Рыночная экономика, в условиях которой развились подобные свободы, дает возможность для развития чрезвычайно ценных свобод – свободы совести, свободы слова, свободы собраний и объединений, свободы выбора работы». Мы «высоко ценим существование этих свобод», но они в значительной степени являются «результатом той самой экономики, которая также порождает и плохие свободы»33. Поланьи так реагирует на эту двойственность – и эта реакция кажется странной при нынешнем господстве неолиберальной идеологии:

«Исчезновение рыночной экономики может стать началом эры невиданной свободы. С юридической и фактической точек зрения свобода может стать даже более широким и универсальным понятием, чем раньше. Законодательство и контроль могут обеспечить реальную свободу не только для немногих избранных, но для всех: Свобода перестанет быть особой привилегией, изначально запятнанной,– она станет неотъемлемым правом, распространяющимся за пределы политики, в область частных организаций, составляющих само общество. Исторически сложившиеся свободы и гражданские права будут объединены с новыми свободами, родившимися на основе появившегося свободного времени и лучшей защищенности, которые индустриальное общество готово обеспечить всем своим гражданам. Новое общество может позволить себе быть и свободным, и справедливым одновременно»34.

К сожалению, пишет дальше Поланьи, на пути к такому будущему стоит «моральное препятствие» либерального утопизма (в качестве примера он многократно цитирует Хайека):

«Планирование и контроль подвергаются критике как препятствующие установлению свободы. Свобода предпринимательства и частной собственности объявлены основополагающими условиями свободы. Считается, что ни одно общество, построенное на других принципах, не заслуживает называться свободным. Свобода, обеспеченная законами, объявлена несвободой. Правосудие, свобода и благополучие, обеспеченные такой свободой, часто признаются лишь замаскированным рабством»35.

Идея свободы «сводится, таким образом, просто к свободе предпринимательства», что означает «полноту свободы для тех, чей доход, свободное время и безопасность не нуждаются в защите, и лишь частичную свободу для людей, тщетно пытающихся с помощью дарованных им демократией прав добиться защиты от действий собственников». Но если, как это обычно случается, «невозможно создать общество, где не было бы ни власти, ни принуждения или мира, где не было бы применения силы», тогда единственным способом реализации либеральной утопии остается именно применение власти, силы, авторитаризма. Либеральная или неолиберальная утопия обречена, пишет Поланьи, на то, чтобы быть раздавленной авторитаризмом или даже откровенным фашизмом36. «Хорошие» свободы повержены, «плохие» одерживают верх.

Вывод, который делает Поланьи, кажется особенно верным в нынешней ситуации. Становятся понятными намерения президента Буша, который утверждает, что, «будучи величайшей силой на Земле, мы [США] обязаны способствовать распространению свободы». Теперь ясно, почему неолиберализм стал таким авторитарным, насильственным и антидемократическим именно в тот момент, когда «человечество может своими руками обеспечить триумф свободы над всеми ее давними врагами»37. Стоит задуматься над тем, почему стольким корпорациям удается извлекать прибыль из сокрытия своих технологий (например, лекарство от СПИДа) от широкого использования или из военных беспорядков (случай с Halliburton), голода, экологических катастроф. Невольно возникает подозрение в том, не были ли эти катастрофы и беспорядки (гонка вооружений и необходимость повышать готовность к отражению нападения реальных и выдуманных врагов) подстроены для выгоды отдельных корпораций. Стоит ли удивляться, что состоятельные и влиятельные так активно поддерживают борьбу за права и свободы, стремясь заработать имидж добропорядочных граждан. Тридцать лет неолиберальной свободы не только восстановили власть узкой группы людей, составляющих капиталистический класс. За это время произошла невероятная концентрация корпоративной власти в области энергетики, медиа, фармацевтики, транспорта и даже розничной торговли (Wal Mart). Свобода рынка, которую Буш объявил наивысшей целью человечества, оказывается ничем иным, как удобным средством повсеместного беспрепятственного распространения корпоративной власти и Coca Cola. Используя непропорциональное влияние на средства информации и политический процесс, представители этого класса (Руперт Мердок и FoxNews оказываются во главе этого процесса) заинтересованы и, что важно, имеют возможность убедить нас в том, что неолиберальные свободы являются для нас наилучшим выбором. Для элиты, комфортно живущей в своих золоченых гетто, мир и в самом деле может становиться все лучше и лучше. Поланьи согласился бы с тем, что неолиберализм обеспечивает свободы и права для тех, «чей доход, свободное время и безопасность не. нуждаются в защите», оставляя всем остальным лишь крохи. Как же получилось так, что «все оставшиеся» так легко сдали позиции?



следующая страница >>