Действующие лица - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Действующие лица - страница №2/3

Обе женщины. Что?? Беренс?

Татаринов. Успокойтесь, все обошлось прекрасно. Я как раз и рассказать хотел, что совсем наоборот. Можно говорить? Впрочем, вы обе…

Александра Павловна. Да, обе. Говорите.

Татаринов. Ну вот, сидим мы это за столиком тут, и Нина Павловна с нами была, и вдруг эта Беренс подходит к нам прямо к столику, - вы представляете себе эту дерзость? - колышет этак шляпой и говорит: «Федор Иванович, я случайно осталась одна, не можете ли вы проводить меня до дому?» Нина Павловна даже побледнела, а я…

Александра Павловна. Да ну, скорей же говорите.

Татаринов (торжественно). И Федор Иванович взял её за руку, вот так, и просто отвёл от стола, как ребёнка или как собаку, и сказал ей только два каких-то слова, и она ушла одна, как пришла. Но если бы видели, как она уходила.

Александра Павловна (смеётся). Я представляю!

Анфиса (мрачно). Мне её жаль.

Александра Павловна (с негодованием). Её-то? Ты совсем… порешилась, Анфиса.

Татаринов. Скажу по правде, и мне её жаль стало - уж очень гордо она пришла и уж очень… жалко она ушла. И хотя Федор Иванович был вполне вежлив…

За окном тревожные голоса.

Ниночка (в окно). Саша, ты здесь? Саша!.. Саша, ты знаешь, Померанцев застрелился.

Александра Павловна (хватаясь за грудь). Ах, какой ещё Померанцев?

Петя. Мой товарищ, гимназист. Он под Новый год у вас был. Прямо в сердце.

Татаринов. Да когда же это? Не больше часу, как я ушёл из саду.

Ниночка. Вы только что ушли, прибегает Петя и говорит…

Александра Павловна. Зайдите, Петя, расскажите.

Петя. Не могу, Александра Павловна. Мы, гимназисты, решили дежурить около него ночь.

Анфиса. Петя, это он от любви?

Петя (поучительно). Разве только любовь и есть на Анфиса Павловна? Есть и другие проклятые вопросы.

Ниночка. Он любви не признавал.

Анфиса. Цветов ему хороших насобирайте. Цветов…

Ниночка (плачет). Мы и то все розы в саду обломали. И дядя Федя с нами ломал.

Александра Павловна. Какое мальчишество! А где же Федя сейчас?

Петя. Он к полицеймейстеру поехал.

Ниночка. Он велел мне около больницы его подождать. Я так только на минутку прибежала сказать. Мы сейчас с ним приедем.

Анфиса (уходящим). Цветов ему насбирайте.

Татаринов (морщась). Какая неприятность! И что делается с этой молодёжью, экзамен он, не выдержал?

Александра Павловна. А у меня сегодня точно предчувствие какое-то…

Анфиса горько плачет.

Татаринов. Что с вами, Анфиса Павловна? Да успокойтесь же вы.

Александра Павловна (недовольно). Что ещё за комедия, Анфиса?

Анфиса. Хорошо умереть молодым… (Плачет.) Александра Павловна (всхлипывает). Ну, вот ты и меня расстроила. Уж я так берегусь, чтобы не волноваться, а ты…

Анфиса. Ну, ничего, ничего. Так вспомнилось. (Улыбается сквозь слезы.) Смешной мальчик. Любви не признавал, проклятые вопросы… Хорошо умереть молодым!

Татаринов. Да вот ещё что! Очень важно! Я только что хотел рассказать, как пришли они и помешали. Дело касается Федора Ивановича и, боюсь, очень серьёзно. Дело в том…

Александра Павловна. Ну, что же ещё, Господи? Разве уж мало того, что есть?

Татаринов. Когда мы с Фёдором Ивановичем проходили по террасе, нам встретился Ставровский. И хотя с того случая на суде они с Федей, так сказать, незнакомы и руки друг другу не подают, Федор просто из вежливости поклонился ему. И Ставровский не ответил. Может быть, не видел - не знаю. Но только Федор отвёл меня в угол и говорит мне спокойно, но сам белый, как бумага. И да на «вы». «Передайте, говорит, Ставровскому, что если в следующий раз он не ответит на мой поклон, - а я и в следующий раз ему поклонюсь, - то мы будем драться, или просто убью его, как собаку». Только вы, ради Бога, не передавайте Федору, что я рассказал.

Александра Павловна (растерянно). Как же теперь?

Татаринов. Не знаю. Я, конечно, приму все меры для того, чтобы уговорить Ставровского, но за успех не ручаюсь: он ужасно самолюбивый и, наверно, станет на дыбы. Главное, вы постарайтесь повлиять на Федора Ивановича. Вы, Анфиса Павловна, имеете на него такое большое влияние…

Александра Павловна. Да, Анфиса, пожалуйста. Я умоляю тебя!

Анфиса. Я не знаю… Конечно, я постараюсь. Успокойся, Сашечка!..

Хочет погладить её по плечу, но та явно уклоняется.

Татаринов. Ну, надо бы идти. Посидел бы ещё, да так меня расстроили все эти истории, что едва на ногах держусь. Прощайте. (Из передней.) А бабушка-то ещё не спит? Как шёл, огонь у неё видел.

Александра Павловна. Не спит. Она у нас как сова - всю ночь глаза раскрыты.

Татаринов. Прощайте.

Александра Павловна. Прощайте… Ну, и я пойду спать, тоже едва на ногах держусь. А ты ещё не ляжешь?

Анфиса. Нет, подожду.

Александра Павловна. Может быть, Федя не ужинал сегодня, так ты разбуди, пожалуйста, Катю и вели ей подогреть.

Анфиса. Хорошо.

Александра Павловна уходит.

Анфиса. Саша… Саша, ты не хочешь проститься со мной?

Александра Павловна. Ах, прости, голубчик, забыла совсем. (Подходит и подставляет щеку.) Анфиса. Прощай. (Неловко целует подставленную неподвижную щеку.) Александра Павловна. Так не забудь про ужин.

Анфиса остаётся одна. Проходит по комнате, прислушивается у окна, потом подходит к столу и при свете лампы сосредоточенно и внимательно рассматривает большой перстень на мизинце левой руки. Проходит кто-то под окном, насвистывая марш «Под двуглавым орлом». Анфиса перебирает клавиши на пианино. Садится и начинает играть.

Александра Павловна (из дверей). Ты опять с твоей музыкой, Анфиса. Конечно, я тебя понимаю, но пойми и ты, что здесь семейный дом, и что уже все спит, и что, наконец, я просто нуждаюсь в покое. Музыка, сентименты всякие… становится прямо невыносимо.

Анфиса, поднявшись, слушает насмешливую, под конец грубую речь сестры; потом ходит по комнате и смеётся. К дому подъезжает извозчик. Голос Федора Ивановича и звонок. Входят Федор Иванович и Ниночка.

Федор Иванович (проходит). А, это вы? Саша спит? В кабинете у меня огонь есть?

Ниночка. Спокойной ночи, дядя Федя.

Федор Иванович (ласково). Спокойной ночи, девочка.

Уходит к себе в кабинет. Ниночка, словно не замечая Анфисы, также хочет уходить.

Анфиса. Ниночка!

Та притворяется, что не слышит, идёт.

Анфиса (громче). Ниночка, погоди минутку.

Ниночка (останавливаясь). Ах, это ты? Что надо? Только, только… пожалуйста, поскорей, я очень устала сегодня, нездоровится…

Анфиса (ласково, но нерешительно, с мольбою в голосе). Вот что я хотела… Ну, как там, расскажи. Бедный мальчик, мне его очень жаль. Я, кажется, только раз видела его по приезде, но у меня осталось почему-то в памяти его лицо. (Улыбаясь.) Я даже заплакала сегодня, когда узнала о его смерти.

Ниночка (холодно и недоверчиво). Ты заплакала?

Анфиса (улыбаясь). Почему же ты думаешь, что я не могу заплакать? Это так неожиданно и страшно и… мне просто жаль его.

Ниночка. Да, конечно. (Сурово.) Он был хороший человек.

Анфиса. Да, очень хороший. И потом, Ниночка, у меня очень много своего горя, и я теперь… легко плачу:

Ниночка. Да? Спокойной ночи, я устала.

Анфиса (с боязливым упрёком). Ты слышишь, Ниночка: у меня очень много горя, и я… легко плачу. (Отворачивается.) Ниночка. Да, слышу. Спокойной ночи.

Анфиса. Ты не хочешь даже со мною говорить? Скажи, что я сделала тебе?

Ниночка. Ничего.

Анфиса. Так почему ж ты так относишься ко мне? (Строго.) Это нехорошо, Нина! Ты ещё девочка по сравнению со мной, ты ещё ребёнок совсем, наконец, ты моя сестра, и когда я иду к тебе с открытым сердцем, прошу хоть каплю участия, ты отворачиваешься. Ведь я так одинока, Ниночка.

Ниночка. Ты? Ты одинока? (Смеётся.) Ах, Анфиса, какая ты… нехорошая!

Анфиса. Ты не смеешь так говорить!

Ниночка. Зачем ты лжёшь? Зачем ты говоришь какой-то моей любви, о сочувствии, о своём одиночестве? Вспомни, когда сама ты заговорила со мной, когда? Только вот сегодня.

Анфиса. Когда я приехала…

Ниночка (с презрением). О, когда ты приехала! Тогда ты была царицей, тогда ты была святая, тогда ты о том и думала, чтобы доставить людям радость и - научить. Это ты - учить! Да, когда ты приехала, ты говорила со мною, и я чуть не полюбила тебя, как эти - обманутые.

Анфиса (сдерживая себя). Ты ещё девочка! Ты ещё видела ни жизни, ни страдания, и ты уже смеешь так осуждать. О, хорошая выйдет из тебя женщина, много радости дашь ты людям!

Ниночка. А ты много её дала?

Анфиса. Ты не смеешь так говорить со мной.

Ниночка. Тише, дядя Федя услышит. (Смеётся.) Как ты испугалась! Ты не была такая трусливая, когда - приехала.

Анфиса. Смотри, Нина, не накликай на себя судьбу. Может быть, и я теперь плачусь за то, что слишком осуждала и слишком требовала много. Я обратилась к тебе, как сестре…

Ниночка. К сестре!.. Зачем ты лжёшь, я не понимаю. Какая я тебе сестра? Разве так смотрят на сестру, как ты на меня все время смотришь? Ты, конечно, не видишь своих глаз, но я-то их вижу. Я теперь боюсь тёмных углов. Как тёмный угол, так оттуда смотрят на меня твои глаза, смотрят с такою ненавистью, с такой злобой… Я теперь во сне вижу твои глаза и просыпаюсь от их взгляда каждый раз с чувством, что ты меня уже - убила.

Анфиса (грубо). Ты с ума сошла!

Ниночка. Нет, я не сошла с ума. Зачем ты носишь на пальце яд?

Анфиса. Это неправда.

Ниночка. Опять лжёшь: ты сама показывала, как открывается перстень. Зачем ты носишь на пальце яд? Так делают только убийцы.

Анфиса. Этот яд - для меня.

Ниночка. Неправда. Для других.

Анфиса (гневно). Для меня, я тебе говорю.

Ниночка. Для тебя? Так почему же ты… не лежишь рядом с Померанцевым?

Анфиса. Нина! Что ты говоришь?

Ниночка. Впрочем… он был честный.

Анфиса (в ужасе). Как ты жестока, Нина, как ты безумно жестока!

Ниночка (берясь пальцами за виски). Ах, ложь, ложь, ложь!

Из кабинета выходит Федор Иванович.

Федор Иванович. Что это? Не спите ещё?

Анфиса. Да так. Федор Иванович, вы будете ужинать, я велю разогреть?

Федор Иванович. Нет. Ниночка, девочка, отчего ты не идёшь спать? Бедная ты моя девочка! (Целует.) Иди себе, девочка, спи. У тебя глаза, как у молчания в лесу. (К Анфисе, вскользь.) Ты слыхала про гимназиста? (К Ниночке.) Если б я был твоей нянькой, я рассказал бы тихую сказку о иных счастливых странах, где не убивают ни себя, ни других, где розами украшают живых, а не мёртвых. Золотыми снами обвеял бы твоё сердце, золотыми снами, как короной, увенчал бы твою головку… (Улыбается.) Если бы был твоей нянькой.

Ниночка (тихо). Проводи меня до комнаты.

Федор Иванович. Боишься? Ну, идём, идём, хочешь, на руки возьму?

Ниночка (покорно). На руки - не надо.

Уходят. Анфиса с ужасом смотрит им вслед, делает шаг к двери, куда скрылись, но поворачивается и быстро ходит по комнате, роняя мебель. Ломает руки.

Федор Иванович (входя). Бедная девчонки! Бедная девчонка! Ты отчего не спишь, Анфиса? Пора. Ужинать я не буду. Прощай. (Небрежно целует её в щеку и к двери кабинета.) Анфиса (хрипло). И только?

Федор Иванович. А что же ещё? Надо спать.

Анфиса (хрипло). И только?

Федор Иванович (мягко). Я устал. Сегодня у меня очень тяжёлый день.

Анфиса. Отчего же ты мне не расскажешь про твой тяжёлый день? Ты уходишь, отчего же ты не зовёшь меня к себе?

Федор Иванович. К себе, сегодня? (Сурово.) Ты забыла про смерть.

Анфиса. Что? (Понимая.) Какая гадость! Какая гадость! И только это ты мог подумать. (Быстро ходит по комнате, заламывает руки.) Федор, я больше не могу. Федор, что ты делаешь со мной? Я больше не могу.

Федор Иванович (неохотно садится). Ну, что ещё такое, Анфиса? Говори. Который час? Но только не лучше ли отложить до завтра? Пожалуйста. (Закрывает глаза рукой.) Ведь я видел его, Анфиса. И у меня сейчас перед разами это маленькое, жёлтое, восковое лицо, лицо безбородого мальчишки, который вдруг осмелился стать мужем. Как он смел?

Анфиса (тихо). Федор, я больше не могу.

Федор Иванович (встаёт и ходит). Как он смел? Взял и сделал то, о чем мечтает каждый человек… да, хоть в жизни, но каждый из нас мечтал о самоубийстве. И все мы стали маленькие, а он вырос, как гигант, гигантской тенью лёг над нами и мёртвыми глазами смотрит прямо в душу. Чего он смотрит? Что я ему отвечу? Ну, конечно - мы, живые, принесли ему цветов… каких-то красных роз, травы и даже веток - мы рвали в темноте. И я рвал. И они, эти испуганные и торжествующие дети, они больше не уважали меня - они уважали только его. Ну… ты не слушаешь меня.

Анфиса. Федор, скажи: ты уже больше не любишь меня?

Федор Иванович. Ах, Анфиса! (Вздыхает и садится.) Ну, люблю. Ну, что случилось, говори. Только лучше бы… не надо, Анфиса.

Анфиса. Ты помнишь, Федор, что ты обещал, когда я отдавалась тебе? Что больше ты не будешь близок с женой - ты помнишь?

Федор Иванович утвердительно кивает головой.

Анфиса. Я рада. Значит, это неправда, что третьего дня ночью ты был у неё?

Федор Иванович (медленно). Нет, правда. Был.

Анфиса (хватаясь за шею). Да, был? А я думала, что она солгала… Значит, правда: был. Кто же я теперь, Федор? Ты назвал меня женой - жена или любовница?

Федор Иванович. Зачем так резко? Я этого не говорю.

Анфиса. Не говоришь? И ты знаешь, как они относятся ко мне - все, все, эта добрая Саша, эта чистая девочка, которой ты хотел навеять золотые сны? Меня травят, преследуют на каждом шагу, меня грызут, как собаку, забежавшую на чужой двор. Нянька не пускает меня в детскую, меня презирает Катя, твой кучер Еремей фамильярничает со мной… а я? Верчусь, улыбаюсь, глотаю отравленный хлеб - ты видел, как Саша подаёт мне тарелку за обедом?

Федор Иванович (холодно). Да, видел. И… удивлялся.

Анфиса. Чему?

Федор Иванович. Что ты не возьмёшь эту тарелку и не бросишь в голову Саше.

Анфиса. Ты этого хочешь? Да? Говори, ты этого хочешь?

Федор Иванович. Тише. Я знаю только одно, что ты этого не можешь. И нельзя ли, пожалуйста, Анфиса, крика и вообще без этих… супружеских сцен. (Мягко.) Я прошу тебя, Анфиса. Я сегодня устал и кроме того… (Сдержанно, волнуясь.) Один негодяй оскорбил меня. Конечно, это пустяки.

Анфиса. Да, я знаю. Ставровский. И он был прав.

Федор Иванович (угрожающе, но все ещё сдержанно). Анфиса! Я прошу тебя…

Анфиса. Да, да, он был прав. И, вероятно, это было очень красиво, когда ты поклонился, а он…

Федор Иванович (поднимаясь). Я ухожу.

«Анфиса (кричит). Нет, нет!» Федор Иванович. Чего ты хочешь? Ты сама не понимаешь, что ты говоришь. Он был прав! Господа, которые просто завидуют мне, господа, которые не могут переварить того, что я зарабатываю десятки тысяч, что публика устраивает мне овации.

Анфиса (почти невольно). Тебе кричали: вон!

Федор Иванович (медленно). Да? Спокойной ночи, Анфиса.

Анфиса. Федя! Я не буду, постой. Не уходи. Я знаю, что я говорю. Но я так несчастна, так несчастна. Господи, что вы все делаете со мной?

Федор Иванович. Мне… надоело это. Чего ты хочешь, Анфиса? Ты хочешь правды, да?

Анфиса. Да… если только ты можешь… сказать правду.

Федор Иванович. Если только могу? (Грубо.) Ну, так ты мне - не нужна. Понимаешь, просто не нужна.

Анфиса (бледнея). Так говорят только прислуге.

Федор Иванович. Ах, оставь эти жалкие слова! Вообще, зачем ты лжёшь? Зачем ты солгала мне про свою гордость - ты вовсе не горда. Зачем ты солгала мне про какую-то недоступность - ты доступна, как и все. Помню, как я бегал по саду, по колена в снегу, без шапки и звал тебя, а ты сидела там, в углу, с этим ничтожеством. Как ещё тогда я не понял тебя!

Анфиса. Федор, ты раскаешься в том, что говоришь.

Федор Иванович (смеётся). Любовница!.. Ну, да, любовница. Я хотел, чтобы ты стала женою, а ты сумела стать только любовницей… как все эти Саши, Лизы…

Анфиса. Так. Только любовницей? Что же мне было делать, скажи.

Федор Иванович. Не знаю.

Анфиса. Нет, ты скажи! Ты не прячься! Что же мне было делать, ну, говори!

Федор Иванович. Почём я знаю, что должна делать женщина, которую я люблю? Этому не учат.

Анфиса. Нет, скажи! Ты теперь не имеешь права молчать. Что я не бросила в голову тарелкой этой несчастной беременной женщине, да? Что из любви к тебе я унижалась, терпела плевки, разучилась краснеть, ненавидела да? Что я верила в твоё благородство, в твоё понимание, в твою мужскую силу, в твою честность?..

Федор Иванович. Постой. А зачем… а зачем ты солгала мне про этого офицера в Смоленске? Ты говорила, что не было ничего…

Анфиса (глухо). То был мой позор. То была ошибка, за которую я наказана.

Федор Иванович (насмешливо). И ты боялась, что я не пойму ошибки? И это ты называешь - верила в меня? Ах, Анфиса, зачем ты лжёшь? Этот офицер бросил тебя?

Анфиса. Нет. Но он оскорбил меня.

Федор Иванович (медленно). Зачем же ты не убила его, Анфиса? Ты должна была его убить. Зачем же тогда (с презрением поднимает руку Анфисы, на которой перстень, и снова бросает её) ты носишь это?

Анфиса. Тогда я ещё не носила.

Федор Иванович смеётся.

Анфиса (с ударением). Тогда я ещё не носила этого.

Федор Иванович. А теперь носишь? Не страшно, Анфиса.

Анфиса. Ты смеёшься?

Федор Иванович. Смеюсь. Уезжай, Анфиса.

Анфиса. Ты… ты просто - негодяй.

Плачет, закрыв лицо руками. Молчание.

Федор Иванович. Скажите это при всех, Анфиса Павловна, и я вам поверю… Уезжайте.

Анфиса (сдерживая слезы). Я не уеду.

Федор Иванович. Да? Останетесь?

Анфиса. Да. Останусь. Вы сказали: когда Саша родит, я уеду с тобой. Вы были гуманны, вы не хотели тревожить вашей беременной жены…

Федор Иванович (гневно). Опять ложь! Это вытвердили о её беременности, это вы требовали пряток, темноты…

Анфиса (с притворной кротостью). Вы можете меня ударить. Ведь вы - сильнее.

Федор Иванович. Молчать!

Анфиса. Тише, вас услышит беременная жена.

Федор Иванович (тяжело дыша). Будет. Оставайтесь, если хотите. Я иду спать. (Встаёт.) Анфиса (ещё не веря, что он уходит). Побудь со мной ещё одну минуту.

Федор Иванович. Нет.

Анфиса (пугаясь). Одну только минуту. Я ещё не все сказала. Одну только минуту.

Федор Иванович. Нет.

Анфиса. Пожалей меня. Ах, Боже мой, ей ты хотел навеять золотые сны, неужели меня… меня… такую, ты оставишь одну. Прости меня.

Федор Иванович. Ложь!

Анфиса. Федя, пожалей меня. Одну минуту… минуточку…

Федор Иванович (идёт). Ложь!

Анфиса (в исступлении). Федор, если ты уйдёшь, я сейчас убью себя.

Федор Иванович. Этим ядом, что на пальце? Ложь, ложь, ложь!

Идёт не оглядываясь, к двери. Анфиса следует за ним, тянется к нему руками, но не смеет коснуться.

Анфиса. Федя… Федор… Это безбожно! Пожалей меня… я умираю. Федя, неужели ты оставишь меня?

Федор Иванович молча открывает двери кабинета, молча отстраняет от себя Анфису и уходит. Щёлкает ключ.

Анфиса (падая на колени перед глухою дверью). Федя, Федя, пожалей ты меня. Этого не может быть. (Тихонько стучит пальцем в дверь.) Федя, Федор Иванович, пустите. Вы не слышите? Федя! Ай, я боюсь! Ай, я одна! Мне же некуда пойти, Федя. Мне же некуда пойти. Пожалей же ты меня…

В слезах падает на пол.

3анавес


ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Вечер. Крестины. На сцене столовая Костомаровых. Идут последние приготовления к ужину, который будет тотчас после того, как совершится обряд. Около стола хлопочут горничная Катя и для этого вечера приглашённый лакей, грязноватый человек с небритой физиономией. Самые крестины происходят в детской, за комнату от столовой; и оттуда доносится говор многих голосов, изредка смех.

В комнатах очень светло и как будто весело.

При открытии занавеса в столовой только двое: Федор Иванович, который сосредоточенно шагает по комнате, заложив руки под фалды фрака, и Татаринов. Последний стоит в угрюмо-укоризненной, но в то же время несколько просительной позе и медленно ворочает головой в направлении шагающего, по-видимому, неслушающего Федора Ивановича. Оба адвоката во фраках со значками.

Татаринов. Федя, я утеряю тебя, что ты не имеешь права так относиться к своему здоровью. Ты слышишь?

Федор Иванович. Слышу.

Татаринов. А главное, к своему таланту, который начинает блекнуть и терять краски, Федя.

Федор Иванович. Ты это видишь?

Татаринов. И не только я, но и другие видят. Федор, послушай меня. Ну, если бы ты был прирождённым алкоголиком, как этот… Розенталь, я оставил бы тебя в покое: пей и погибай! Но ведь ты здоровейший человек, и весь той род…

Федор Иванович. Надоело. Оставь! И я вовсе не пью так много, чтобы стоило из-за этого поднимать шум. Как все это нелепо!

Татаринов (угрюмо). Играешь в карты.

Федор Иванович. Да, играю. Здесь можно и не беспокоиться: я всегда выигрываю.

Татаринов. Что же хорошего? Ты выигрываешь, значит, кто-нибудь проигрывает. Ты, может быть, думаешь, что все это геройство, а по-моему - только бесхарактерность. Хотя бы эта печальнейшая история со Ставровским…

Федор Иванович. Тебе не нравится?

Татаринов (морщась). Ах, Федор Иванович, Федор Иванович! Ведь ты же не думаешь того, что говоришь! И я вообще не понимаю, как ты, Федор Иванович, с твоим высоким понятием о личности, с твоим, наконец, огромным талантом мог опуститься до того, чтобы ударить человека…

Федор Иванович. Я хотел посмотреть, как поступит Ставровский.

Татаринов. Ну, и что же?

Федор Иванович (пожимая плечами). Ничего.

Татаринов. А по-моему, он был совершенно прав, и прибег к защите закона, а не кулаков. Мы, как носители…

Федор Иванович. Который час? Надоело, Иван Петрович, оставь. Сто раз слышал!

Татаринов. А вот тебя исключат!

Федор Иванович. И это слышал.

Татаринов. Федя, подумай о жене.

Александра Павловна, несколько раз выглядывавшая из двери и слушавшая разговор, предостерегающе указывает Татаринову на мужа, просит, чтобы замолчал. Боится.

Федор Иванович (останавливаясь). Ну? Что там про жену?

Татаринов. Да так, ничего. Ну, знаешь, как по обыкновению…

Федор Иванович (морщась). Ах, и надоел же ты мне! И почему я до сих пор тебя терплю, не понимаю. Так, заодно уж, должно быть, с остальным.

Александра Павловна (умышленно громко). Катя, - сколько же тут приборов, ты сосчитай. Ты считать умеешь?

Подходит к мужу и кладёт ему руку на плечо. Тот недовольно останавливается. Александра Павловна ещё не совсем поправилась после родов, похудела, улыбается томною, несколько жалкою улыбкой.

Федор Иванович. Ну, что ты? Скоро там?

Александра Павловна. Так, немного приласкаться захотелось… устала. Да, вообрази, какая история, Федя: забыли подогреть воду, попробовала я рукой - она как лёд. Прямо заморозить хотели ребёнка.

Татаринов. Надо подлить кипятку.

Александра Павловна. Подливают! Да разве скоро её нагреешь: купель такая, что взрослый утонуть может. А священник уже приехал, ждёт, так неловко. Вы же никуда далеко не уходите, Иван Петрович… А ребёнка вы не уроните?

Татаринов. Постараюсь. (В недоумении качает головой.) Вот странно: член совета присяжных поверенных, и вдруг какой-то кум - это все ваши прихоти, Александра Павловна.

Александра Павловна. Молчите, молчите. (Робко.) Федечка, а ты не пойдёшь туда?

Федор Иванович. Нет. Не люблю. Я уже говорил.

Александра Павловна. Ну, пожалуйста, ну, голубчик! Я прошу тебя. Ведь это несколько минут, ты хоть в дверях постой.

Федор Иванович. Нет, нет. Да не огорчайся же ты, пожалуйста. Ведь это же невозможно, из-за каждого пустяка слезы, истерики.

Александра Павловна (улыбаясь сквозь слезы). Да я ничего, что ты? И какие у меня истерики, что ты говоришь? - Это я-то истеричка! Иван Петрович, послушайте… а вы танцевать будете? Куму необходимо танцевать.

Быстро входит Розенталь.

Розенталь. Александра Павловна, зовут!

Александра Павловна. Ах, Боже мой, сейчас, сейчас! Не скучай тут, Федя, пусть Розенталь побудет тобой.

Уходит, в дверях встречается с Анфисой. Очень осторожно обходит её, подбирая платье так, чтобы не коснуться.

Анфиса. Дайте мне воды, Катя.

Катя. Сами возьмите. Вон стоит.

Розенталь (очень вежливо). Вас также ждут, господин Татаринов.

Татаринов (строго смотрит на него и проходит). Помни же, Федя.

Федор Иванович. Анфиса, ты куда - посиди нами.

Розенталь. Верно, Анфиса Павловна, посидите-ка лучше с нами. Кстати, мне нужно устроить некоторый консилиум.

Анфиса (улыбаясь). Вы больны?

Розенталь. Опасно. Денег нет.

Все трое садятся на большой турецкий диван. Анфиса отодвигается несколько к краю.

Розенталь. Ты, Федор Иванович, как психолог, вы же, Анфиса Павловна, просто как умнейшая женщина - помогите мне вашим компетентным советом. (Смотрит на лакея, внезапно.) Постой, что это за рожа? (Вскакивает и подходит к лакею.) Алексей?

Федор Иванович (тихо). Анфиса!

Анфиса не отвечает.

Лакей. Так точно, Алексей.

Розенталь. Из Шато-Флери? Давно ушёл?

Лакей. Так точно-с, два года.

Розенталь. С тех пор не брился? Но какая память, черт возьми. (Радостно.) Федя, ты узнал эту рожу? Ведь это Алексей, из Шато-Флери. Помнишь?

Федор Иванович. Нет.

Розенталь. Должно быть, проперли за пьянство, и фрак у него напрокат. Погоди, о чем я начал говорить, забыл?

Федор Иванович. Послушай, Андрей Иванович, будь друг, принеси мне папиросы из кабинета. Кажется, на столе оставил портсигар, а если нет, то посмотри в шкапу.

Розенталь. Знаю. Эх, и до чего же тебе нужно побриться, Алексей.

Уходит. Катя возится у стола и искоса поглядывает на тихо разговаривающих Федора Ивановича и Анфису.

Федор Иванович. Отчего ты так смотришь ни меня, Анфиса? Мне больно от твоего взгляда.

Анфиса. А как же мне иначе смотреть? Научи.

Федор Иванович. У меня тоска, Анфиса.

Анфиса (равнодушно). Да?

Федор Иванович. Ты не хочешь говорить со мной? Это нехорошо - почему ты так изменилась, Анфиса? Мне больно, у меня тоска, а ты оставляешь меня.

Анфиса. Я почти не вижу тебя. Ты совсем не бываешь дома.

Федор Иванович. У меня много работы сейчас, ну, и… Ты больше не любишь меня, Анфиса?

Анфиса (улыбаясь). А ты?

Федор Иванович. Со мной делается что-то странное. У меня уши точно заложены ватой… говорят, а я ничего не слышу. Что-то кривое забралось в мою жизнь. Третьего дня за пощёчину Ставровскому меня исключили из членов клуба. А скоро исключат, должно быть, из сословия. В карты играю, пью.

Анфиса. Напрасно.

Федор Иванович (морщась). А тут этот Татаринов… Ах, нет ничего хуже порядочных людей! Ходит вокруг меня и со всех сторон конопатит, как дырявый дом, только и слышно, как деревянной колотушкой постукивает… Ты улыбаешься, напрасно. В том, что я говорю, смешного нет.

Анфиса. Мелко это, Федор Иванович… и мучительно.

Федор Иванович. Мелко? Прежде вы иначе думали, Анфиса Павловна. И зачем громкие слова? Скажи просто: злюсь, потому что люблю, а он не любит. (Смеётся, потягивается и громко говорит.) Ах, уехать бы отсюда!

«Анфиса (улыбаясь). Со мной?» Федор Иванович (удивлённо). Как с тобой?

Анфиса. Да. Ведь я жду.

Федор Иванович. Ах, да! (Улыбается.) Все ещё ждёшь? Представь себе, я и забыл. Неужели ты это серьёзно - и так-таки и ждёшь?

Анфиса. Жду.

Федор Иванович. И думаешь, что я с тобой поеду? Куда же это, в Америку, на Сандвичевы острова?

Анфиса. Может быть, и поедешь.

Федор Иванович (грубо). Нет. Никуда я с тобой, Анфиса, не поеду. (Смеётся.) Впрочем, подожди ещё год - может быть, тогда и поеду.

Анфиса (также смеясь). Что ж, я бы и подождала. Но ведь - обманешь!

Молчание.

Федор Иванович (раздражённо). Катя, перестаньте греметь посудой. И вообще ступайте отсюда. (Катя уходит.) Опять улыбаешься. Не нравится мне твоя улыбка - какую ещё ложь приготовила ты, Анфиса? Ну-ка, взгляни на меня! Глаза у тебя правдивее, чем рот. (Смотрит и слегка отодвигается назад.) Так, так! Ах, сколько в них ярости! И страдания. Ярости и страдания. Какое странное сочетание… Постой! (Схватываем руку Анфисы и наклоняется близко, почти к самым глазам.) Анфиса (стараясь вырвать руку). Пусти!

Федор Иванович. Нет!.. Я вспомнил, это было в лесу. Я придавил камнем змею, маленькую ядовитую змейку. Не знаю, зачем, из какого-то странного любопытства, я лёг на землю и приблизил свои глаза к её глазам… Вот так.

Анфиса. Пусти.

Федор Иванович (удерживает). Вот так. И смотрел, и говорил с нею, а она мне отвечала. Я, кажется, переломил ей спинной хребет.

Анфиса. Спинной хребет!

Федор Иванович. Да, да. Спинной хребет. И она умирала… как ты. И она хотела ужалить меня, но не могла… как ты. А я шутил с нею: посмотри, как хорошо в лесу, как голубеет небо, как камни горячи. Посмотри, как я близко к тебе, поцелуй меня ядом уст твоих - не можешь? (Нежно.) Ты умираешь, Анфиса?

Анфиса (с трудом). Нет.

Федор Иванович. У тебя переломлена спина. Ты умираешь? В серый туман уходят твои глаза… ты умираешь?

Анфиса (выгибая шею). Разбей мне голову. Я умираю.

Федор Иванович (следуя своими глазами за её, тихо и нежно). Нет. Ты ненавидишь меня, Анфиса? В твоих глазах загораются огни: зелёный, красный… и ещё жёлтый… это безумие, Анфиса? Ты умираешь, да? Тебе очень больно, скажи! (Крепко сжимает руку Анфисы, и та вскрикивает от боли. Федор Иванович слегка отталкивает её и смеётся. Входящему Розенталю.) Послушай, Розенталь. Я уговорил Анфису Павловну остаться у нас ещё на один год. Ты рад?

Розенталь. Очень рад. Только не перебивай, а то опять забуду. Да, портсигара там нет, и папирос в шкапу нет…

Федор Иванович. Портсигар у меня.

Розенталь. Понимаю, просто продолжал дело при закрытых дверях. Но погоди, не сбивай. (Садится и берет за руки Федора Ивановича и Анфису.) Вот что, друзья мои, - какие у вас холодные руки! - я погибаю! Понимаешь: увечные дела, доверительские деньги…

Федор Иванович. Скверно! Быть тебе, Розенталь, в остроге.

Розенталь (радостно). Ага! Я и говорю, что погибаю. И вот что я придумал в мои бессонные ночи…

Федор Иванович. Возьми у меня. Сколько рублей триста?

Розенталь. Двести. Нет. Никогда. Я беру только у врагов. И вот вы понимаете, друзья мои, понимаете теперь эту блестящую мысль, которая лучезарным светом озарила мои бессонные ночи. Кому я злейший враг, кто ненавидит меня до родовых схваток в желудке? - Татаринов. Ergo - у кого я должен взять взаймы? - у Татаринова. Во-первых, - как враг, он должен быть великодушен, и именно по-человечески, с открытой душою, я обращаюсь к его великодушию; во-вторых, - у этой вегетарианской жилы в банке на текущем счёту… ты знаешь, по ночам он ворует огурцы у соседей… Батюшки, кончили, идут. (Тревожно.) Федя, как ты думаешь, голубчик, даст он?

Входят Александра Павловна, Ниночка, гимназист Петя, какой-то молоденький адвокат, по виду помощник, и Татаринов. Последний широко и смущённо улыбается.

Александра Павловна. Федя, Федя, поди, голубчик, на минуту! Батюшка уезжает - нужно проститься. Как Алечка плакала, она совсем захлебнулась. А-а, ты здесь, Анфиса? О тебе все папаша справлялся.

Федор Иванович (весело уходя). Ну, идём, идём! Татаринов, да не сияй ты так нестерпимо!

Анфиса медленно выходит. Ниночка провожает её холодным и строгим взглядом.

Розенталь (вслед Анфисе). Шарлотта Кор-р-де!

Ниночка (громко). Она была - убийцей?

Татаринов (улыбаясь). Как это я, право? Ужасно странное ощущение.

Ниночка. Но вы понимаете, что вы теперь мой кум, что вы уже никогда не можете на мне жениться…

Татаринов (все так же улыбаясь). Да я и не собирался… Нет, действительно, ужасно странное ощущение: оно такое маленькое.

Петя. Вы держались молодцом, Иван Петрович.

Адвокат. Нужно отдать справедливость: вы с честью вышли из крайне затруднительного положения. Когда вы хотели взять младенца за ноги, я действительно несколько испугался.

Татаринов. Ну вот, я и ног у него не видал.

Розенталь (скромно). Это было обходное движение.

Адвокат. Когда же, как прирождённый жонглёр, вы с невероятной ловкостью обернули младенца вокруг пальца, достали его откуда-то из жилетного кармана…

Ниночка (хохочет). Но ведь правда: он чуть не уронил его.

Розенталь (серьёзно). Господа, господа, здесь решительно не над чем смеяться… Господин Татаринов, могу ли я просить вас уделить мне несколько минут для короткого… профессионального разговора?

Татаринов (все ещё улыбаясь, но строго).К вашим услугам.

Отходят в сторону.

Розенталь. Господин Татаринов, я знаю, что вы мой враг и ненавидите меня до… крайности. И я знаю, что другой на вашем месте, менее дорожащий интересами гуманности, не обладающий, так сказать, широтою взгляда, - тот просто послал бы меня к черту. Но ваше великодушие, именно, как врага, обязывает вас, так сказать… Не дадите ли вы мне двести двадцать пять рублей ровно на две недели? Раньше я, к сожалению, не могу… Сегодня у нас пятница…

Татаринов. Четверг.

Розенталь. Конечно, четверг. Так вот…

Татаринов. Нет.

Розенталь (с крайним удивлением). Но почему же?

Входят старики Аносовы и двое-трое гостей.

Аносов. Ну, слава Тебе Господи. И перекрести, и проводили, и никого не обидели. Кум-то где же? Ну и кум!

Розенталь. Но почему же?

Татаринов. Нет.

Розенталь. Вот странно… а я думал, ей-Богу, думал, что дадите.

Татаринов. Нет.

Аносов (подходит и треплет Татаринова по плечу, отчего у последнего появляется широкая улыбка). Ну, куманёк дорогой - выпьем за новорождённого. Только в другой раз не хватай ты так новорождённого, будто голодная собака кость. Дело его маленькое, и бери ты его спрохвала.

В столовую входят последние гости, приглашённые на крестины, - всего гостей помимо родственников человек десять - и с ними Федор Иванович, очень возбуждённый. Он часто и очень громко смеётся; потом замолкает и молчит глубоко, пока чья-нибудь шутка или вопрос снова не вызовет в нем припадка неестественной и даже злобной весёлости.

Федор Иванович. Господа, прошу за стол! Впрочем, одну минуту терпения, я и позабыл: хозяйка и извиняется - она кормит девочку и сейчас придёт. Розенталь, выпьем мы с тобой сегодня или нет, как ты думаешь?

Розенталь (мрачно). Я думаю, что выпьем. (Тихо.) Наотрез отказал, подлец. Ну и враги у меня!

Федор Иванович. Где Ниночка? Я хочу сидеть с нею. Отказал, ты говоришь? (Внимательно смотрит на Розенталя.) А знаешь, голубчик, я только сейчас почувствовал это: ты напрасно беспокоишься - к тебе необычайно пойдёт арестантский халат.

Розенталь (обиженно). Ну вот ещё - какие глупости!

Федор Иванович (злобно настаивая). Нет, серьёзно. (Поворачивает его и смеётся.) Удивительно пойдёт; как я раньше этого не заметил! Иван Петрович, знаешь, какое открытие я совершил: к Розенталю удивительно идёт…

Розенталь (громко). Федор Иванович, послушай. (Умоляя.) Ну, зачем ты кричишь? Ты это говоришь по дружбе, а они могут воспользоваться в своих интересах. Ты знаешь, сколько у меня врагов…

Татаринов (подходя). Ты звал меня, Федор Иванович?

Федор Иванович (удивлённо вглядывается в него и вдруг хохочет). Но это же изумительно, голубчик ты мой, Иван Петрович, ведь если тебя одеть в этот костюм, так, ей-Богу, будет казаться, что ты так в нем родился.

Татаринов. Какой костюм? Я и в этом себя достаточно хорошо чувствую, а вот как ты, Федор, не знаю, Розенталь (удовлетворённо). Ловко! Это, брат Федор Иванович, намёк, что значок-то у тебя… держится не крепко!

В дверях движение. Ниночка и Анфиса, поддерживая с двух сторон под руки, ведут бабушку. Старуха одета парадно; идёт очень медленно, но в слабость её почему-то не верится, как и в её глухоту.

Федор Иванович (испуганно). Что это? Зачем это? Зачем её привели?

Весёлые голоса. А, бабушка! Смотрите - бабушка! Боже мой, до чего же она стара!

Аносов. Вот так удивила старушка! А вид имела, будто на веки вечные к креслу привинчена.

Федор Иванович. Зачем её привели? Что это за нелепость? Ниночка, поди сюда.

Ниночка. Сейчас, дядя.

Старушку усаживают на почётное место на конце стола. Места за столом ещё не заняты, и старуха некоторое время сидит одна; и на мгновение кажется, что все, кого она знала, кого любила, ненавидела и пережила, бесшумно занимают пустые места и вступают с ней в беседу.

Ниночка (подходя). Ты что, дядя Федя? (С беспокойством.) Отчего ты такой хмурый: тебе нездоровится?

Федор Иванович. Зачем вы привели её сюда? Я же говорил, чтобы её никуда не смели пускать из её комнаты!

Ниночка (удивлённо). Ты про бабушку? Ну, что ты, дядя Федя, ты никогда этого не говорил.

Федор Иванович. А Анфиса?

Ниночка. Что Анфиса? Анфиса и сказала, что бабушку нужно привести сюда, что это необходимо. И Саша тоже сказала - я тебя не понимаю.

Федор Иванович (насмешливо). А ты?

Ниночка (робко). За что ты сердишься, дядя Федя? Ведь и на Верочкиных крестинах бабушка тоже приходила и сидела с нами целый вечер.

Федор Иванович (недоверчиво). Разве? Может быть. Я и позабыл. А все-таки, Нина, от тебя этого я не ожидал. Впрочем… (Смеётся.) Господа, за стол. Хозяйка сейчас придёт. И нельзя же старушку оставлять одну среди пустых стульев, на которых может усесться… черт знает кто. Скорее занимайте места. Нина, ты со мною сядешь. (Тревожно заглядывая ей в глаза.) Ты мой друг, Нина?

Ниночка (пугаясь и почти плача). Что с тобой? Конечно, я твой друг.

Федор Иванович. Вздор!.. У меня нет друзей!.. Папаша, пожалуйте, что же вы? Татаринов, ты со мною!

Розенталь. А я с вами, Анфиса Павловна. Вашу руку! Вы слыхали: отказал, подлец, наотрез. Что это вы такая мрачная?

Анфиса (улыбаясь). Нет, я весёлая.

Розенталь. Ну, и слава Богу. Федька зол, как черт, и я…

Все весело рассаживаются. Анфиса с Розенталем садятся почти напротив Федора Ивановича.

Шум. Входит Александра Павловна. Её радостно приветствуют, пьют за её здоровье.

Федор Иванович. А мы опять с тобой, Анфиса, Ты снова улыбаешься.

Анфиса. Да, опять с тобой. Я люблю смотреть на тебя, когда ты весел… как сегодня.

Федор Иванович. Это ты привела старуху?

Взрыв смеха покрывает его дальнейшие слова.

Розенталь (лакею). Алексей, помнишь Шато-Флери?

Лакей. Как же-с!

Розенталь. Помнишь, как мы там… а?

Татаринов. Александра Павловна, надо мною все смеются. Это ваша вина.

Александра Павловна (улыбаясь слабо). Вы были очаровательны.

Аносов. А это не порядок, дочка: тебе нынче следовало бы рядом с мужем посидеть. Конечно, дело твоё хозяйское…

Александра Павловна. Там занято.

Татаринов и Ниночка делают нерешительные попытки уступить ей своё место.

Федор Иванович. Ни с места. Ей и там хорошо, - верно, Саша? Анфиса, твоё здоровье! Господа! Позвольте вам предложить выпить за здоровье моего лучшего и самого верного друга… Анфисы Павловны.

Все пьют, чокаются с Анфисой, но с некоторым холодом и недоверием. Анфиса очень серьёзно поднимает бокал и только раз слегка улыбается - это когда Ниночка резко, с нескрываемой враждой отдёргивает свою рюмку. Федор Иванович замечает это, пренебрежительно треплет Ниночку по плечу, смеётся.

Татаринов. Хотя я с удовольствием выпил за здоровье Анфисы Павловны, которую высоко ценю и уважаю, но я хотел бы предложить более соответствующий случаи тост. Господа!..

Розенталь. Федя, Федор Иванович, что же это такое? Я ещё и рюмки как следует не выпил, а господин Татаринов затягивает уже речь. Конечно, когда красноречие рвётся наружу…

Федор Иванович. Верно. Потерпи немного, Иван Петрович, и собери силы. Ты что это, содовую пьёшь? Знаешь, в этом есть что-то такое отвратительное, что лучше бы ты пил человеческую кровь.

Татаринов. Скажи, пожалуйста, какой… Нерон.

Смех.


Петя (слегка выпивший). Какой великий артист погибает!

Розенталь (с пафосом). Федя, нужно уважать чужие убеждения. Господин Татаринов - вегетарианец. (Нагло хохочет.) Петя. Вегетарианство - лицемерие! За ваше здоровье Нина Павловна!

Татаринов (возмущённо). Федор Иванович, если вы не уважаете законов гостеприимства, то…

Федор Иванович (брезгливо). Оставь! Я же знаю, что ты мученик и постоянно страдаешь расстройством желудка, но убеждений не продаёшь.

Розенталь. Вот ещё! Да я и копейки не дам за такие убеждения. Куда их потом девать, их моль съест.

Федор Иванович. Береги носовой платок, Анфиса. Розенталь, правда, что на твоих платках разные метки?

Анфиса (презрительно). Не обращайте внимания, Андрей Иванович, это - шутка.

Розенталь. И очень глупая. Ваше здоровье!

Аносова. А ты уж третью рюмку пьёшь, старик. Эка разгулялся!

Аносов. И четвёртую выпью. Феденька, слышишь, а мы с тобой поровнялись теперь: у меня три дочки и у тебя три. Скажи, какая…

Розенталь. Игра природы!

Аносов. Ну, игра не игра, на все Божья воля, господин Розенталь. Только вот в чем теперь недоумение: какие дочери будут лучше - твои или мои?

Федор Иванович (с явной насмешкой). Ваши, несомненно, лучше. Одна - красавица. Не смущайся, Саша, ведь это же правда. Другая (смотрит на Анфису Павловну), другая… красавицей я бы её не назвал - ты не обижаешься, Анфиса? - другая… умна, тверда, правдива.

Анфиса. Не довольно ли, Федор Иванович?

Федор Иванович. Нет, ещё не довольно, Анфиса Павловна, Аносова. Довольно, довольно. Ты такое, Феденька, говоришь, что при посторонних даже неловко. Похвалил, ну и будет. А то уж и нам, родителям, некуда глаз девать.

Татаринов. Кстати, господа, раз зашла речь о детях. (Встаёт.) Господа! Сегодня я имел честь в качестве духовного отца держать на своих руках маленькое существо, которое было девочкой…

Розенталь. Я думаю, и осталось.

Татаринов. Господа! Может быть, я действительно был плохой кум и скверно держал младенца, но, ей-Богу, поверьте мне: я чувствовал такой трепет, что мог бы и совсем его уронить. Ей-Богу! Я думал, вот сейчас прижимаю я к моему фраку маленькую девочку, такую маленькую, что даже и тяжести она имеет, - а что будет с нею, когда она вырастет? И так грустно мне стало, ей-Богу! Вот сейчас крестят, приобщают её как бы к некоему великому движению человеческой совести, а вырастет она, и станут её обижать. И кто же? Мы, те самые мужчины, которые её крестили и, стало быть, куда-то душу её звали.

Насмешливые аплодисменты.

Аносова. Верно, батюшка, - обижают.

Аносов. Ну, уж ты-то молчи! Подумаешь, обиженная!

Федор Иванович. А ведь это, Иван Петрович, действительно идея: девочек крестить не надо.

Татаринов. Да я не о том, ты неверно меня понял.

Федор Иванович. Нет, это ты сам не понял, что ты сказал.

Розенталь. Это у него часто бывает.

Федор Иванович. Оставь шутовство, Розенталь! Ты именно это и сказал; это и есть смысл всей твоей великолепной речи: девочек крестить не надо.

Аносова. Скажи, какая немилость. Что ж мы, насекомые, что ли? Да насекомую и ту…

Федор Иванович. Если мы, мужчины, бываем скотами, то мы же бываем и людьми и творим Бога. А у женщин нет Бога, и все женщины, плохие и хорошие, если кому угодно допускать это различие, - я его не знаю, - все женщины вне религии. И крестить женщину - бессмыслица, злая шутка над нею же самой!

Голоса (возмущённо). Неправда! Какой вздор! А мученицы?

Адвокат. За Магометом первая пошла его жена.

Аносова. Ну, за Мухаметом, тоже сказать. Один другого лучше!

Петя. Ренан говорит, что женщины создали Христа.

Федор Иванович. Вздор! В христианстве, как и во всем, они выели, выгрызли его идеалистическое ядро и оставили только скорлупу. Не обманывайтесь, господа. В самом христианстве женщины остались язычницами и останутся ими навсегда.

Адвокат. Язычество тоже религия.

Ниночка. А мученицы, дядя? Ведь это неправда, они умирали за Христа.

Федор Иванович. Но не за христианство. Все это Ложь, Ниночка. Анфиса (бледнея). Вы распинаете женщину, Федор Иванович.

Федор Иванович. А сами висим по бокам, как разбойники, не так ли? Справедливое распределение ролей! Господа, послушайте, какую трогательную картину изобразила нам Анфиса Павловна…

Голоса. Довольно! Довольно!

Анфиса. Я прошу вас не касаться меня, Федор Иванович. Это плоско!

Голос Анфисы настолько резок, что все смолкают.

Федор Иванович. Что вы изволили сказать, Анфиса Павловна?

Анфиса. Я говорю, чтобы вы не смели касаться меня, Федор Иванович.

Федор Иванович (разваливаясь). А если посмею и коснусь?

Анфиса. То… вот вам. (Бросает рюмку в лицо Костомарову.) Подлец! Подлец! Подлец!

Смятение. Многие выскакивают из-за стола. Только бабушка неподвижна и по виду совершенно безучастна.

Федор Иванович (медленно вставая и салфеткой лицо). Вы с ума сошли.

«Аносова. Ай, батюшки, что же это такое!» Аносов (кричит). Да ты что же это в самом деле, а? Ты с ума сошла? Тебе шутки шутят, а ты…

Анфиса (топая ногой). Молчите, папаша!

Александра Павловна. Оставьте, не трогайте её.

Аносов. Нет, не оставлю! Ей шутки шутят. Вон, вон отсюда, неблагодарная! Ей приют дали, приютили её…

Анфиса. Ах, да замолчите же, панаша! Разве вы не знаете… Господи, ведь это же все знают, что я любовница, любовница вот этого. Любовница, и женщина, хуже уличной девки… вот, вот я…

«Катя роняет тарелку и с громким плачем убегает.»

«Александра Павловна (кричит). Это неправда! Она лжёт, мерзавка! Это она хотела, Федор Иванович, Федор Иванович…» Смятение растёт. Старик Аносов ничего не понимает, задыхается, голова его дрожит.

Аносов. Чья любовница? Нет, ты прямо скажи! Ах, ты! Федька, заткни ей рот.

Аносова (плачет). Жена она тебе или нет?

Анфиса. Его спросите! Ах, бесчестный же ты человек!

Федор Иванович. Ну да, это правда. Перестаньте папаша! (К Анфисе.) А ты… уходи вон.

Анфиса. Я? Отсюда? Это мне ты говоришь, ты, бесчестный человек? Нет, ты уходи вон. Это мой дом. Я слезами купила его, я горькой мукой его купила. Я кровь тут пролила. Это мой дом! Я плакать здесь останусь. Я на колени стану перед сестрой, перед всеми, кто презирает меня, кто ненавидит. Ах, убейте же вы меня. Я больше не могу. Саша, Саша…

Александра Павловна. Вон отсюда. Проклятая!

Ниночка. Вели ей замолчать, дядя Федя.

Федор Иванович (не глядя, отстраняет Ниночку, смотрит на Анфису). Так вот ты как? Ну, ну! Не мешай, Нина.

Аносов (неразборчиво). Дожил. Дожил… каждую копейку… Федька же ты, Федька!..

Розенталь (суёт Анфисе стакан с водой). Водички, водички, Анфиса Павловна. Это ничего, ну их к черту.

Анфиса. Саша… Саша… Ах, ну что такое я, ну что такое я? (Разводит руками.) Господа, раздавленная змея. Спину ей переломили, она умирает, да. А вот, а вот вы на него посмотрите! Ведь он же эту девчонку, эту девчонку… любовницей…

Федор Иванович (громко). Неправда! Неправда, Анфиса.

Аносов (бестолково хватая за руки дочерей и толкая к двери). Молчи, Федька! Домой, домой. Чтобы ни минуты… в этом проклятом доме… Сашка, иди!..

Александра Павловна (упираясь). Не пойду! Это неправда! Она все выдумывает.

Аносов (топая обеими ногами). Сашка, прокляну! Сашка, прокляну!

Большинство гостей уходит. От Анфисы все отодвинулись, и она стоит одна, закрывая лицо руками.

Розенталь (не зная, что делать). Анфиса Павловна, Анфиса Павловна.

Анфиса. Стыдно. Стыдно. Стыдно.

Ниночка плачет, её уводит из комнаты гимназист Петя.

Петя (оборачиваясь, возмущённо). Это черт знает что такое! Вы мне ответите… Негодяй!

Федор Иванович (борясь со слезами). И мне стыдно. И мне стыдно, Анфиса, голубчик ты мой. Ну, что ж я стою, а? Что же я стою? Ах, чтобы черт вас всех побрал - вон отсюда! Вон! Чтобы духу вашего не пахло. Эй, ты, старая калоша, забирай своих, вон!

Аносов. Что? Ты меня? Ах ты, сукин сын!..

Татаринов. Федор Иванович…


<< предыдущая страница   следующая страница >>