Бен Брайант Командир субмарины – Брайант Бен Командир субмарины - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Бен Брайант Командир субмарины – Брайант Бен Командир субмарины - страница №12/13



Течь в сальнике на корме приносила массу неприятностей все время, пока мы находились на глубине и служили дичью для охотников. Для них акустические условия оставались идеальными, и всякий раз, когда мы включали главную балластную помпу, чтобы откачать трюмную воду, собравшуюся из-за течи в сальнике, положение становилось особенно опасным. Но так или иначе, мы не могли позволить себе оставить в трюмах воду, поскольку, во-первых, могла нарушиться дифферентовка, а во-вторых, уровень скопившейся воды мог подняться и стать причиной короткого замыкания электросистем.

В конце концов мы нашли выход в том, чтобы держаться у поверхности. В этом случае давление на сальники оказывалось не так велико. Кроме того, мы следили за герметичностью муфт и сохранением в них высокого давления. Это не позволяло воде проникнуть внутрь. Нам все-таки удалось уйти от погони, и, пожалуй, я никогда еще не чувствовал такого облегчения. Тем более, что причиной всех неприятностей стала моя самоуверенность.

В целом итальянцы вели не слишком пристальное наблюдение. Не отличались особой эффективностью и их противолодочные силы. Но в их распоряжении находился эскадренный миноносец типа "Фёрст Елевен", высококачественный во всех отношениях, и эсминцы этого типа определенно входили в число сильнейших кораблей. Уже с самого начала охоты вы могли безошибочно определить, что имеете дело с одним или несколькими подобными кораблями.

В феврале, когда уже вовсю шла подготовка к высадке десанта на Сицилии, "Сафари" вместе с двумя другими субмаринами получила задание наблюдать за возможными зонами высадки. Мне все это не очень понравилось. Подобные спецоперации, всяческие высадки, снятия и другие кампании "плаща и шпаги" я всегда рассматривал как недостойные внимания серьезного и опытного экипажа субмарины. Они годились для мальчиков с подлодок, только начинающих службу, или оказывались полезными для отдыха экипажа. А матерые волки больше подходили для требующих расчета, мужества и решимости боевых налетов на вражеские суда.

Но если эти операции и могли показаться недостаточно интересными для субмарин, они наверняка представляли собой важную задачу для картографов, находящихся у них на борту. Каждая их команда состояла из двух человек, и каждый из них отличался высокой штурманской квалификацией. Их наряжали в водолазные костюмы и спускали на воду в шлюпках. Даже в самых тщательно картографированных акваториях вполне могли встречаться неучтенные подводные рифы и камни, которые невозможно было найти на плане. Для обычного плавания, не имеющего целью подойти близко к берегу, это может и не иметь особого значения. Но если десантные корабли, перевозящие войска, намерены подходить близко к берегу, им очень важно не пропороть по дороге дно на неучтенных камнях.

Специальное подразделение, носящее длинное название - объединенная лоцманская группа проводки военных судов, - как раз и было призвано заранее осматривать побережья и пляжи. Обычно водолазы-картографы отправлялись на своих шлюпках, причаливали к берегу и тщательно, фут за футом, прочесывали дно в поисках возможных препятствий. Разумеется, все это должно было происходить в темноте. Работа требовала и высокой квалификации, и мужества. Все более-менее пригодные для высадки пляжи тщательно охранялись. Водолазы были вынуждены прятать шлюпки, выбирая для этого моменты, когда часовой находился в дальней точке маршрута, и выполняя свои сложные операции, постоянно за ним следить, в случае опасности моментально ныряя под воду. А когда приходило время, закончив работу, они отправлялись на поиски своей субмарины, которая, как правило, поджидала их примерно в полумиле от берега. Для подобных действий выбирались только самые темные, безлунные ночи, и нельзя было издать ни единого звука: малейший крик и шум могли привести к катастрофе. Две такие опытные команды выполняли первые операции такого типа. Для того чтобы они могли на обратном пути отыскать субмарину, обе имели на вооружении инфракрасные сигнальные фонари. Инфракрасные лучи удается заметить только с помощью специального приемника, так что противник не сможет обнаружить поступающих сигналов. Однако для того, чтобы связь состоялась, передатчик необходимо было направить непосредственно на приемник, а поскольку лоцманы не знали, в каком именно месте их ждет субмарина, то инфракрасные приборы оказывались абсолютно бесполезными. Я совсем не доверял подобным методам возвращения шлюпки и обычно очень старательно заранее назначал свидание. Никакая форма научной навигации не приживалась в совершенно мокрой и неустойчивой шлюпке.

Вехи, заметные при дневном свете, совершенно не видны ночью; приходится обязательно выбирать естественный ориентир, такой, например, как крутая насыпь или вершины холмов. Мы предприняли массу усилий, чтобы найти действительно подходящий путь, по которому шлюпки могли без проблем подойти к субмарине. И после некоторой практики шлюпки приступили к работе на северном побережье Сицилии.

Хотя подобным операциям, конечно, не хватало той напряженности и накала страстей, которые присутствовали в погоне за судами и в атаках, тем не менее в них присутствовала собственная интрига и чувство опасности. Не думаю, впрочем, что хотя бы одна субмарина пострадала, а тем более погибла в этих действиях.

В позиционном положении с возвышающейся рубкой над водой субмарина обычно старалась подползти как можно ближе к берегу. Финальная часть пути обычно оказывалась пройдена на очень малой скорости на электродвигателях, чтобы избежать шума и плеска. Затем, примерно в полумиле от берега, подлодка останавливалась. Открывался передний люк, причем происходило это со всеми возможными предосторожностями, чтобы не издать ни звука. По воде звук распространяется очень быстро, и когда ветер дует с берега, то можно прекрасно слышать, как разговаривают люди, лают собаки и тому подобное. Молча, все в резиновой обуви, чтобы как можно меньше стучать по корпусу, водолазы выводили свои шлюпки через торпедный люк. Окончательные сборы происходили на палубе. Затем шлюпки вываливались за борт, торпедный люк закрывался, а нос субмарины слегка направлялся вниз, чтобы бесстрашным исследователям стало легче погрузиться в лодки. Приходилось придерживаться колоссальных предосторожностей с балластом, поскольку даже открыть одну из цистерн означало уже произвести определенный шум: звук, напоминающий журчание китового фонтана, моментально насторожил бы часовых на берегу. Услышав напутственное "Удачи!", произнесенное шепотом, лодки скользили в черноту ночи, чтобы пропасть из виду уже через сотню ярдов. А субмарина отходила назад, чтобы дожидаться в двух-трех милях от берега времени назначенного свидания.

Одна из наших команд не вернулась с ночной операции. Мы имели обыкновение назначать несколько встреч; ведь могло случиться, что команде придется пережидать опасность, прячась в скалах или даже на берегу, если вдруг что-то возбудит подозрение часовых. Иногда приходилось откладывать встречу до следующей ночи. Эта цепь назначенных встреч порою доставляла массу хлопот. Всегда присутствовал страх, что люди могут оказаться в плену, подвергаться немыслимым пыткам, а саму субмарину ожидает в месте встречи засада. Мы ждали свою пропавшую команду три ночи подряд. Они действительно попали в плен, но, к счастью, никаким издевательствам не подверглись.

Заставила нас поволноваться и единственная оставшаяся на субмарине команда. Мы пытались подойти к пляжу недалеко от Палермо и вышли в небольшую бухту с достаточно узким проходом. Зона охранялась, поэтому днем мы двигались под водой, а потом до темноты лежали на дне, выжидая, когда появится возможность подняться и отправить на задание команду. Мы уже открыли торпедный люк, и шлюпка наполовину вышла в воду. Оказаться в таком положении исключительно неприятно, так как торпедный люк расположен очень низко, и даже активно маневрировать на поверхности, пока он открыт, невозможно. И вдруг именно в эту минуту недалеко от нас на берегу вспыхнул прожектор и начал обыскивать все вокруг, направляясь в нашу сторону.

Люди начали лихорадочно засовывать шлюпку обратно, чтобы закрыть люк, а прожектор продолжал обшаривать воду. Еще минута, и мы, словно покачивающаяся на волнах утка, предстанем во всей красе на расстоянии прямой наводки. Луч света уже подходил вплотную, освещая людей на корпусе подлодки так, что с мостика уже стало возможно рассмотреть их лица. И вдруг он внезапно остановился, посомневавшись несколько секунд, а затем повернул в сторону моря. Исход оказался вполне удачным, но мы быстренько спрятали резиновую лодку и ушли восвояси, чтобы проводить ночные операции в других местах. Мы и понятия не имели, что разделяем нашу маленькую бухту с прожектором береговой охраны.

Чтобы сохранить в секрете наше присутствие, мы не имели права атаковать суда, и, как обычно в случае подобных ограничений, море оказалось полным потенциальных целей. Днем делать было абсолютно нечего, кроме как ожидать прихода ночи, чтобы иметь возможность продолжать осмотр прибрежных вод. Во время патрулирования вообще большая часть жизни субмарины проходила в вычислениях координат и поисках достойной цели. Однако море - это большая лужа, даже внутреннее море, такое, каким является Средиземное. Поэтому единственными точками, где цели находились в значительном количестве и существовала уверенность их увидеть, оставались входы в крупные порты. Но соответствующим образом там усиливалась и оборона, поэтому вопрос состоял главным образом в том, насколько близко к этим портам вы сможете подойти и сумеете ли выжить в ожидании доступной жертвы. В этом отношении было куда более удобно перехватывать суда на значительном расстоянии от подобных узловых точек, но остро вставала проблема поиска дичи после того, как она уже рассеялась. Сейчас, конечно, стоило только нам спрятаться от дневного света, как мимо, на расстоянии прямого выстрела, совершенно не стараясь скрыться, прошел конвой. Все, что мы могли себе позволить, - это провести тренировочную атаку, то есть прицелиться в судно сквозь заграждение, затем повернуть в положение выстрела, но не стрелять. За подобные эксперименты меня критиковали на том основании, что я нарушаю маскировку и неоправданно рискую. Но я считал подобные действия вполне обоснованными; они давали хорошую возможность отточить технику атаки, а я такую возможность никогда не упускал. Я записал в отчете: "Можно только молиться, чтобы такие же прекрасные цели были посланы "Сафари", когда она возобновит свои боевые действия, если, конечно, до тех пор сохранится здравомыслие ее командира".

Какими бы скучными ни казались нам эти задания, мы сумели в огромной степени обеспечить жизнь нашим командам. И Макхарг, и Синклер получили ордена "За боевые заслуги". В первом раунде на трех субмаринах вышли на задание шесть команд. Меня страшно огорчила потеря одной из моих команд. Но к счастью, вернувшись, мы узнали, что единственной пришедшей на встречу и благополучно совершившей свое задание стала именно наша вторая команда - и это из всех трех субмарин. Еще одна вернулась на Мальту - ей пришлось пройти 57 миль в открытом море в хилой, подверженной стихиям лодке. И все это расстояние было пройдено на веслах. Из-за стертых до полного обнажения мягких тканей рук моряки попали в госпиталь. Это, несомненно, стало выдающимся подвигом. А произошло все из-за того, что водолазы не смогли на обратном пути найти свою субмарину. Необходимо было придумать лучший способ определения позиции субмарин, и впоследствии это уже происходило с помощью акустических систем, путем подводной передачи звука.

На самом деле этот поход, конечно, не остался совершенно безрезультатным. Однажды, при слабой видимости и дожде, на нас вышла тяжело груженная шхуна. В таких условиях мы оказывались практически незаметными, и несчастный корабль был потоплен. Он исчез, как обычно говорили немцы, "бесследно". Не слишком почетный для нас успех, хотя на войне все считается допустимым. Сейчас у меня на столе в качестве пепельницы стоит гильза от расстрелянного в той атаке снаряда. В минуты разочарования, задумываясь о несовершенстве людей, я нахожу ее полезным напоминанием о неприятном опыте собственной жестокости.

Глава 16.

Мой последний боевой поход

Мартовским весенним вечером, когда "Сафари" выскользнула из гавани Алжира, я ощущал себя тем самым десятым маленьким негритенком. К этому времени мы ходили в Средиземном море уже целый год, и в течение этого года погибли все те немногочисленные офицеры-подводники, которые еще оставались на службе. Во время кампании в Северной Африке потери подводного флота союзных войск составляли около 50 процентов, причем главный удар пришелся именно на британские субмарины. А в самое последнее время, среди прочих, пропала и лодка "Турбулент", командир которой Тибби Линтон оставался последним из моих сверстников в Средиземном море. Немало прочих наших товарищей уже ушли, и их место заняли блестящие молодые офицеры, но моя душа с трудом принимала новое поколение, тоскуя о друзьях.

Странно, но казалось, что некоторые предчувствовали приближение конца, словно ощущая мрачные знамения. Иногда человек внезапно менялся, словно теряя волну внутреннего энтузиазма, ту самую беззаботную уверенность в себе, которая внушает, что ничего плохого произойти не может. Я не перестаю размышлять о взаимосвязи событий: то ли у моих товарищей появлялось некое шестое чувство, позволяющее им ощущать за своей спиной смертельную опасность; то ли, напротив, начинало сказываться перенапряжение, и люди теряли боевую интуицию и хватку, которые и помогали им бороться и выживать. Но Тибби казался совсем иным. Ему предстояло заслужить свой крест Виктории посмертно, после того, как его субмарина "Турбулент" подорвалась на мине, выполняя рискованную, но тщательно продуманную операцию по уничтожению двух итальянских крейсеров, прятавшихся возле острова Маддалена.

Однако тот весенний вечер нес с собой куда больше, чем просто приятную погоду, он сигнализировал о том, что Средиземное море начало прогреваться и скоро за его температурными скачками сможет спрятаться субмарина - точно так же, как самолет прячется за облаками.

Но времени на длительные размышления не оставалось; первые часы похода, так же как и последние, несли с собой особую опасность. Конечно, вражеский флот вряд ли мог подойти так близко к Алжиру. Но воздушные асы всегда остаются воздушными асами, поэтому существовала реальная опасность, что Королевские воздушные силы совершат ошибку и утопят нас еще до того, как мы сможем воплотиться в свое второе "я", то есть стать бдительной командой патрулирующей боевой субмарины. Всего лишь за несколько походов до этого, едва мы вышли из порта Алжир, нас атаковал самолет "Веллингтон". И хотя мы успели погрузиться как раз вовремя и его глубинные бомбы не нанесли нам повреждений, он ни за что не смог бы найти нас на поверхности, успей мы войти в свою обычную боевую форму. Только достигнув абсолютной концентрации воли, оказывалось возможным заострить разум настолько, что он начинал интуитивно ощущать и понимать невидимое и без единого слова или сообщения воспринимать затруднения вахты, несущей службу на мостике.

Мы вновь оказались в Тирренском море, возле восточного берега острова Сардиния, где год назад мы совершили свое первое погружение. Сейчас мы представляли собой уже совсем иную команду, не потому, что изменился списочный состав, хотя и в этом смысле произошли некоторые сдвиги, а потому, что сейчас мы стали сплоченной боевой командой. Тогда некоторые из нас ворчали, еще не увидев военных действий, недовольные невозможностью выспаться из-за поломок и маневров. Сейчас же, потопив не менее тридцати вражеских кораблей и избежав смерти от сотен глубинных бомб, мы моментально вошли в бесконечный круговорот патрульной жизни, с теми же авариями и передвижениями, которые мы знали уже очень хорошо. И все-таки слишком хорошо их не может узнать никто.

Мне нравилось побережье Сардинии. Хотя оно и не отличалось изобилием целей, мы провели там два вполне приличных патрулирования. Утром на заре ветерок доносил с берега совершенно восхитительные запахи вересковых пустошей и рождал ностальгические мысли о родных местах: так хотелось побродить там с ружьем или посидеть с удочкой. Но что касается меня лично, то для меня вереск имел небольшой изъян: он неизменно вызывал у меня приступ сенной лихорадки.

В походе все старались находиться на своих местах, чувствуя, что каждая потерянная секунда может иметь роковые последствия. На практике же всегда оказывалось, что, прежде чем попадалась приличная цель, приходилось немало потрудиться, рассчитывая, планируя и выжидая.

Атаки глубинными бомбами и преследования воспринимались субмаринами как неизбежное зло, следующее за атакой, - так же, как ночь следует за днем. Они представляли собой нечто, что необходимо выдержать, пусть и с большим трудом. Это нечто захватывало, так как для того, чтобы спастись и выжить, требовалось мобилизовать все мыслимые и немыслимые средства. А выжить нужно было, чтобы продолжить свое главное дело - охоту на военные корабли. Настоящее волнение и охотничий талант приходили ко мне, да надо думать, и к другим, в погоне, а достигали кульминации в момент атаки. Все происходящее потом больше походило на спад. Если торпеда прошла мимо цели и атака оказалась неудачной, все вокруг окрашивалось в черный цвет и положение казалось совсем никуда не годным, как, впрочем, это и было на самом деле. Шум и кутерьма, вызванные уничтожением судна и попытками спасти тех из моряков, кого еще можно было спасти, всегда нарушали сосредоточенность противника на охоте.

Боевой поход всегда планировался заранее: первые день-два предпочтительнее было провести, исследуя заграждения, прежде чем стараться проникнуть в основные вражеские убежища. Первый период проходил в изучении границ охраняемых районов, в примерной оценке сил противника и особенно в регистрации перемещений вражеских минных тральщиков - там, где они прошли, должен образоваться свободный от мин фарватер, по которому можно без опаски передвигаться. Сначала мы организовали патрулирование в заливе Орозеи, немного позже перешли в хорошо защищенный залив Кальяри, на самом мысу которого и расположен порт, давший имя заливу.

Первой появившейся целью оказался крупный то ли противоминный, то ли противолодочный тральщик, двигавшийся вдоль берега на юг. Однако он не представлял собой той цели, о которой можно было мечтать. Он мог нести орудия лучше наших и вполне имел шанс оказаться оборудованным для охоты и подводной атаки субмарин. Собственно говоря, именно для таких целей подобный флот и предназначался. Но он мог изначально предназначаться и в качестве минного тральщика - мы не знали, в каком именно варианте оборудовано это судно.

Конечно, им стоило заняться, но стоило ли рисковать собственной жизнью?

Для торпед цель казалась слишком маленькой. На поверхности я не сомневался, что преимущество на нашей стороне; огромный плюс заключался в неожиданности атаки; из-за нашей спины светило солнце и дул ветер: солнце ослепляло противника, а ветер относил дым орудий в глаза наводчику. Но если бы вдруг появилась противолодочная авиация, то шансы резко изменились бы, нам пришлось бы срочно погрузиться, и тогда из охотника мы превратились бы в жертву. Воздушный патруль только что пролетел на юг; обычно в одну сторону он двигался примерно час, так что его скорого возвращения ждать не приходилось. Единственным нашим слабым местом представлялось орудие: его казенная часть постоянно норовила заклинить, а наш признанный силач, чьим грубым методам она повиновалась, остался, заболев, на берегу в Алжире. Его последователь еще не обладал достаточной сноровкой и знанием материальной части орудия, чтобы стукнуть капризный агрегат в единственно верный момент с должной силой и в нужном месте.

Команда сохраняла полную готовность к обстрелу, а боеприпасы были заранее приготовлены и собраны на камбузе под орудийной рубкой. Кок субмарины призван представлять собой разностороннюю личность. Наш кок, Деннис Лич, отвечал за сохранность боеприпасов, а кроме этого, занимался массой других важных дел. Все это он выполнял, не забывая о своем основном назначении, которое подразумевало обслуживание аппетита подводников в совершенно непредсказуемое время. К боеприпасам у себя на камбузе он привык почти так же, как и к продуктам. Я понимал, что если мы не дотянем нашу операцию до кульминационного момента стрельбы, то все окажутся страшно разочарованными. Все получали от стрельбы огромное наслаждение, и дух ожидания реял над субмариной. Не важно, предстояла ли орудийная или торпедная атака. Команда жаждала действия, словно речь шла о спортивном состязании, несмотря на то что все прекрасно представляли себе неизбежные последствия. Пока атака не выдавала присутствия подлодки, можно было надеяться на относительную безопасность, не считая, конечно, мин и вражеских субмарин. Но после атаки контратаки начинались практически всегда. Если цель прикрывалась эскортом, то вам неминуемо грозила атака глубинными бомбами.

Мы сумели занять идеальную позицию, и, пока перископ скользил вниз, я обдумывал все "за" и "против". Но в этот момент я заметил взгляд орудийного наводчика. Если вы когда-нибудь встречали взгляд своего спаниеля, когда тот уже понял, что хозяин собирается на охоту, но еще не окончательно уверен, что пригласят и его, то вам не надо объяснять, что я имею в виду. Так что сомневаться дольше я уже не мог.

- Готовься, орудийная атака. Румб Зеленый двадцать. Вооруженный тральщик. Расстояние тысяча двести. Угол горизонтальной наводки четыре слева.

- Полный вперед. Привести в готовность дизель-генераторы. Погрузиться.

Субмарина опускается ниже глубины перископа.

- Остановить правый двигатель! Сцепить муфту правого двигателя! Подняться! Залп!

Ронни Ворд, наш первый помощник, продолжает:

- Огонь второй аппарат. Пуск четвертый торпедный аппарат.

Он передает механикам приказы о всплытии, называя главные балластные цистерны по номерам, чтобы гарантировать ровный подъем лодки. После доклада о герметичности вентиляционных отверстий открываются главные балластные отверстия. К шуму воздуха, поступающего в цистерны под высоким давлением, добавились напоминающие пыхтение звуки из машинного отделения; для того чтобы избежать попадания воды в цилиндры, дизели постоянно продуваются.

Во время продувки цистерн главного балласта субмарина удерживается горизонтальными рулями до тех пор, пока вытесненная вода не даст лодке возможность преодолеть тяжесть лодки. Рулевые поворачивают горизонтальные рули на всплытие, и подлодка начинает движение вверх.

- Запустить правый дизель!

После того как начинает работать правый двигатель, требуется ясность мышления, чтобы в нужный момент открыть клапан, выпускающий выхлопы. Выхлопная труба еще находится на 20 футов ниже поверхности воды. Если ее открыть раньше, чем струя газа сможет противостоять воде, то двигатель окажется затопленным. Во время всплытия дизель работал, втягивая воздух изнутри до того момента, как открылись люки.

Непосредственно перед тем, как люки орудийной и боевой рубки показались над поверхностью воды, старший помощник засвистел в сигнальный свисток. Люки моментально открылись, и через них начали выбираться люди с боеприпасами и прицелами. Со стороны их деятельность могла показаться хаотичной, но в действительности каждое движение руки и каждый шаг отличались скрупулезной точностью. Каждый точно знал, что ему делать, и люди выходили именно в том порядке, который мог обеспечить одновременную работу всех систем.

С момента приказа о всплытии до свистка прошло полторы минуты; еще сорок пять секунд прошло от свистка до первого орудийного залпа.

Вода еще продувалась из балластных цистерн, а орудия уже заряжались. Для экономии времени казенная часть орудия оставалась открытой, что означало, что если противник обнаружит нас, то у него окажется сорок семь секунд с того момента, как он увидел всплывающую субмарину, до первого попавшего в него снаряда.

Я последним поднялся в боевую рубку, уже с трапа отдавая приказ запустить дизель левого борта. Лейтенант Блэкберн отвечал за орудия и уже стоял наверху. Сигнальщику Остину досталась, наверное, самая трудная обязанность: ни он, ни штурман Делвин не могли наблюдать за операцией, оба они имели зрение ястреба, и в их обязанности входило вглядываться в небо на противоположной от действий стороне и за кормой, чтобы убедиться в отсутствии самолетов и кораблей.

Тэллэми стрелял хорошо. Мы подошли на четверть румба и увидели, что орудие траулера находится в готовности, но скрыто мостиком, поэтому, чтобы открыть огонь, кораблю придется развернуться. Мы запустили двигатели на полную мощность, чтобы своим маневром не дать ему сделать это.

Прогремел первый выстрел; за одну только минуту в борт вооруженного траулера попало пятнадцать снарядов, и его команда еще не успела понять, что происходит. Все шло хорошо. Если удается открыть огонь сразу, еще до того, как противник успеет прийти в себя, то существует реальная возможность деморализовать его.

Сейчас траулер даже не пытался бороться, а повернулся в сторону берега, ища спасения, благо до него оставалось всего лишь несколько кабельтовых с подветренной стороны. Положение становилось рискованным, жертва уже почти ушла от нас. Но когда до берега оставалась всего лишь сотня ярдов, Тэллэми все-таки сделал свое дело. Он целился в ватерлинию и сумел нанести решающий удар в машинное отделение. Окутанное клубами пара, судно начало погружаться. Мы прекратили стрельбу. Я заметил, что на юге из-за горизонта показались мачты шхуны, и, прежде чем траулер исчез под водой, мы пошли к ней.

Я описал эту орудийную атаку потому, что она типична для действий такого рода вообще. По времени она заняла около двух с половиной минут. Конечно, это легкая добыча, и вряд ли она достойна джентльмена, однако все здесь зависело от готовности действовать в считаные доли секунды. Если бы мы дали траулеру время и возможность открыть ответный огонь, то дело не оказалось бы таким успешным.

Следующая операция пошла легко. Мы проскользнули к берегу и на полной скорости всплыли недалеко от шхуны так, чтобы наша добыча нас не заметила. Если бы она изменила курс, увидев нас, то сумела бы уйти невредимой, поскольку наверняка скоро должен был вернуться воздушный патруль.

Шхуна первый раз заметила нас, когда мы показались из-под скал. Шансов на спасение у нее не оставалось. До тех пор пока противник экономил на организации конвоев и посылал свои суда без сопровождения, его моряки были обречены страдать от наших атак. Вот и сейчас еще один груз вражеского снаряжения пошел ко дну прежде, чем показались самолеты воздушного патруля.

Все это произошло недалеко от вражеского берега. Представьте себе, какой поднялся бы шум, если бы немецкая или итальянская субмарина сновала взад-вперед в сотне ярдов от британского берега, топила из своих орудий каботажные суда и минные тральщики. Однако наши подлодки делали именно это, причем довольно часто.

Между тем все это служило лишь закуской, и поэтому мы отправились в Кальяри, чтобы попытаться отведать главное блюдо. Мы знали, какой канал очищен от мин, и встали в дозор возле Каволи, возвышенного мыса, окруженного глубокими водами. Правда, как мы вскоре обнаружили к большому нашему разочарованию, глубина оказалась далеко не такой, как ее обозначали карты. Но в тот момент положение казалось идеальным; из-за мыса можно было наблюдать за главными подходами к Кальяри, а естественный шум воды под скалами вполне мог сбить с толку гидрофоны тех, кто за нами охотился.

Долго ждать нам не пришлось. Уже на второй день на востоке показался дымок, который скоро превратился в тяжело нагруженное судно, за которым шел корабль береговой охраны. Эскорт был представлен самолетом и эсминцем. Погода стояла слишком тихая, чтобы быть для нас приятной. В штиль в прозрачных водах Средиземного моря самолет может с легкостью заметить погруженную подводную лодку, даже если она постаралась спрятаться. Однако все шло в соответствии с планом. У нас имелся точный график движения нашей цели вдоль берега. Пришлось нам пережить и обычные тревожные и напряженные минуты, когда под водой мы должны были незаметно пройти прямо под носом у эскорта. Тонкое жало перископа время от времени разбивало поверхность воды, показываясь всего лишь на дюйм-другой. А потом мы повернули на мой любимый курс и заняли мою любимую дистанцию - 600 ярдов, - чтобы не торопясь начать торпедную атаку.

И здесь я совершил ошибку.

Я выпустил три торпеды: одну в нос судна, вторую посреди корпуса и третью - в корму, предполагая, что две из них наверняка достигнут цели и потопят ее. Когда мы немного погрузились после выпуска торпед, я смог увидеть высокий водный столб. Это первая из торпед попала в нос судна. Второго взрыва не последовало, так как торпеда ушла в сторону. Третья, должно быть, прошла под его кормой. Зная курс и скорость корабля, я мог бы и догадаться, что выстрелы всех трех торпед должны прийтись ближе к середине корпуса. Секрет успеха заключался в том, чтобы как можно меньше надеяться на точность самих торпед. Я должен был прекрасно знать это.

Кальяри располагался совсем близко, и, несмотря на повреждения, судно зашло в порт. Я не знал, что еще долго нам придется убегать от обычного преследования среди рева и разрывов глубинных бомб. В своем бортовом журнале я отметил, что контратака оказалась до боли неумелой, и, как положено, в тот вечер мы ушли, чтобы зарядить аккумуляторные батареи. Этот день, 6 апреля, годовщина нашей с Марджори свадьбы, был для меня знаменательным, и я постоянно возвращался мыслями к дому.

Первым делом надо было решить, куда двигаться дальше. Как правило, субмарина быстро уходит с места атаки, но на этот раз я решил блефовать и остаться на месте. Как оказалось, по тревоге поднялись в воздух только противолодочные самолеты. Однако на следующий же день на наше место пришла бригантина - судно-ловушка, направленное в противолодочное патрулирование. Обычно мы оставляли их одних. Они имели на вооружении и глубинные бомбы, и гидрофоны и, как правило, действительно могли справиться с подводной лодкой - до тех самых пор, пока она оставалась под водой. Команды этих ловушек не отличались ни особой сообразительностью, ни быстротой реакции, но почему-то существовало поверье, что если их очень часто топить, то итальянцы могут придумать что-нибудь получше. Эта конкретная бригантина упорно ходила вокруг нас, заставляя быть на глубине. Она, конечно, оказалась не очень приятной соседкой. Дело закончилось тем, что "Сафари", вздымая пену, выскочила на поверхность, обстреляла бригантину, и, прежде чем та успела осознать, что происходит, она уже горела. На борту нашлись смельчаки, и до того, как судно пошло ко дну, два ответных снаряда просвистели над нашим мостиком.

Бригантину было жалко, потому что в этих прекрасных кораблях, украшенных многими квадратными ярдами парусов, всегда ощущалось нечто романтическое, хотя в качестве дополнительного современного средства передвижения они уже давно получили двигатели. Однако война не оставляет места для сантиментов, которые не приносят выгоды и не гарантируют выживания.

В качестве забавного следствия этой маленькой войны между нами и берегом показался минный тральщик. Решив, что может оказаться следующим в списке утопленников, он поспешно бросился к берегу. К этому времени начали подавать голос береговые батареи, и мы ушли на глубину.

Снова встал вопрос, куда идти дальше. Я решился на двойной блеф. Никто не мог ожидать нас вблизи порта после того, как мы второй раз выдали себя таким дерзким способом. Мы действительно отошли, чтобы зарядить аккумуляторную батарею, но уже на следующий день снова вернулись к Каволи. Фортуна нам улыбнулась, и запахло очень вкусным блюдом.

Огромным преимуществом нашего положения возле Кальяри стало то, что практически каждому кораблю приходилось миновать "Сафари" по пути в порт. Очищенный от мин канал имел всего две мили в ширину, и именно в нем мы и стояли. Из этого, правда, также следовало, что ограничен и путь к отступлению, но мы всегда решали проблемы по мере их поступления.

День 10 апреля 1943 года стоял ясный и тихий. Активное движение противолодочных кораблей и авиации, а также дым по направлению к Кальяри говорили о том, что приближается нечто достойное пристального внимания. По такому случаю я позволил себе выше, чем обычно, поднять большой перископ. Картина сразу прояснилась: на нас двигались вооруженный лайнер, танкер и старомодный пароход. Их прикрывал со всех сторон конвой. Ближе к нам шли два больших эскортных корабля, к сожалению слишком прижимавшиеся к скалам, чтобы мы имели возможность атаковать их от берега. Появилась также целая компания противолодочных кораблей и минных тральщиков - я их так и не сосчитал, поскольку нам все равно неизбежно предстояло иметь с ними дело; лошадь может с таким же успехом планировать свою индивидуальную борьбу с целым облаком оводов. А в небе вокруг конвоя и впереди него летали два самолета.

Море лежало в зеркальном спокойствии, и теоретически "канты" итальянские самолеты-амфибии - вполне могли видеть, как мы ходили кругами посреди канала на глубине перископа. На практике же, если вы двигались очень медленно, чтобы не создавать пены, и очень осторожно, на небольшую высоту, поднимали перископ, то вас вполне могли не заметить.

Старшина Харрис совершал свой обычный обход лодки, чтобы проверить, все ли переборки герметично задраены перед ожидаемым обстрелом. Я помню времена, когда подобные предосторожности вызывали у людей холодок дурного предчувствия; сейчас же это стало уже самым обычным и привычным делом.

Неожиданно Ватсон, рулевой, доложил, что горизонтальные рули вышли из строя, а старшина машинного отделения к этому добавил, что упало давление в гидравлике. Эта гидравлическая система обеспечивала действие всех приборов: горизонтальных рулей, рулевого устройства, перископов и вентиляторов. Мы тут же перешли на ручное управление рулями, но это привело к замедленному действию всей аппаратуры. Теперь мы годились только на то, чтобы продвигаться под водой, если нам никто не угрожает. Раздетые по пояс люди, обливаясь потом, вручную перекладывали горизонтальные рули, тратя драгоценный воздух, который мог оказаться жизненно важен в случае длительной охоты на нас. Дело предстояло тяжелое, но не безнадежное; мы обязаны были двигаться вперед, надеясь, что удастся все исправить до начала атаки.

Инженеры быстро обнаружили причину всех неприятностей: испортился перепускной клапан. Я вздохнул с облегчением, когда все вновь встало на свои места прежде, чем к нам подошел первый корабль эскорта.

Мы пытались просочиться сквозь охрану, время от времени, когда над нами проходило судно, уходя на глубину еще ниже. Всякий раз, когда я поднимал маленький боевой перископ, казалось, что какое-то из судов стоит почти над нами. Мы медленно ползли, ориентируясь по очередному эскортному кораблю. На субмарине царила полная тишина. Работал только один винт, чтобы дать нам возможность двигаться вперед, да и тот приходилось останавливать, когда какой-то из кораблей оказывался слишком близко. Наконец мы прошли, совершенно никем не замеченные.

Стоило нам преодолеть это первое препятствие, как тут же нам на помощь поднялся легкий бриз, вполне достаточный, чтобы поднять на море небольшую волну и тем помочь нам. Я решил рискнуть и уничтожить сразу три судна.

Медленно-медленно мы заняли огневую позицию, с трудом преодолевая искушение немного увеличить скорость. Британские субмарины были построены таким образом, что для прицельного залпа торпеды приходилось разворачивать всю лодку. Приходилось откладывать разворот до самой последней минуты, так как, начав его, вы не могли бы должным образом реагировать на изменения курса вражеских судов. Всегда при этом появлялось ужасное чувство, что момент поворота слишком долго откладывается. Однако увеличивать скорость мы не могли; вся наша маскировка сразу бы исчезла.

Напряжение спало. Мы установили азимут и сделали минутную паузу. Если бы только они не сменили курс; если бы только эскорт у нас за кормой не засек нас; если бы только летающий вокруг гидросамолет не увидел нас. Тогда они у нас в руках.

Кажется странным, что в моменты, подобные этому, человек не молится. Штурман Ронни Ворд сделал все, что мог в этот напряженный момент, для дифферентовки субмарины. Рулевой и второй рулевой изо всех сил напрягали зрение, вглядываясь в показания глубинометра. Каждый малейший сбой требовалось исправить еще до того, как он произошел. Если бы мы в эту минуту потеряли глубину, то атака не смогла бы состояться. У торпедных аппаратов ждал своей очереди Джон Макинтайр с товарищами: именно от них зависела кульминация атаки. Скорее всего, он перебирал в уме все мельчайшие детали подготовки торпед к бою, вспоминая, могло ли какое-то звено процесса остаться незавершенным.

Медленно тянулись секунды. Казалось, что главное судно так никогда и не появится в объективе. Я с ужасом задумался, не перепутал ли я в своих расчетах его скорость и не снять ли мне градус-другой с угла обстрела. Сейчас перископ поднимался на дюйм-два над водой через каждые несколько секунд, чтобы сквозь легкую дымку воды я мог видеть хотя бы верхушки мачт. Мы находились на расстоянии 600 ярдов и поэтому не могли рисковать, подняв перископ на приличную высоту, чтобы получше осмотреться.

Сигнальщик Остин считывал показания перископа. Осталось два градуса. Потом один. А потом он схватил меня за руки, чтобы удержать перископ в огневом положении.

- Готовься!

Форштевень главного судна, лайнера, пересек шкалу прицела. Затем показалась его фок-мачта.

- Огонь первой! Двадцать слева! Половина скорости по правому борту!

Теперь через считанные секунды торпеда вспенит воду между нами и нашей целью. Мы не могли ждать, пока корабли появятся в нашем поле зрения, и поэтому постарались ускорить процесс. Когда появилась грот-мачта, прозвучал приказ:

- Огонь второй!

Субмарина снова слегка вздрогнула от выстрела в тот момент, когда вторая торпеда ушла к цели, а мы постарались поскорее повернуться влево, хотя, как обычно, градусы на шкале ползли невыносимо медленно. Чем скорее удастся уйти от слишком красноречивых следов торпед на воде, тем выше наши шансы остаться в живых.

Появилась фок-мачта танкера.

- Огонь третьей!

Появилась грот-мачта.

- Огонь четвертой!

Но на этом все и закончилось. Субмарину уже оказалось невозможно удержать под контролем из-за потери дифферента, вызванной торпедными залпами, а именно в это время акустик доложил, что со стороны кормы на нас надвигается эскортный корабль. Оставалась лишь какая-то религиозная вера в возможность сбить все три судна. Теперь уже наша позиция была ясно отмечена, и оставаться еще какое-то время на одном месте оказалось бы равным самоубийству.

С выходом четвертой торпеды я выбрал направление посредине корабля, набрал скорость и двинулся вперед. Прежде чем убрать перископ, я взглянул на жертву и увидел столб воды и вздымающийся к небу дым; это первая из торпед дошла до цели, поразив лайнер. И тут же я услышал грохот взрыва.

Второй удар торпеды раздался, когда мы быстро уходили на глубину. Звук винтов приближающегося эскорта был уже явственно слышен.

Блэкберн, командир торпедного отсека, считал секунды до третьего взрыва; наконец прозвучал оглушительный взрыв. А через пять секунд сработала и четвертая торпеда.

Напряжение последних сорока пяти минут спало. Атаку можно было с уверенностью назвать успешной. Оставалось только убраться восвояси.

Мой план отхода казался простым, мы должны нырнуть поглубже под линию кораблей, а потом затеряться среди шума воды у скал. Судя по карте, до дна здесь примерно 270 футов, и мы собирались опуститься до 250, а потом, как только первый помощник удифференцирует лодку, снизить скорость.

Но стоило нам резко двинуться вниз, как лодка ответила душераздирающим ударом и скрежетом; мы со всей силой стукнулись о дно уже на глубине 210 футов; к нашему счастью, в этом месте не оказалось камней. И в этот же момент на нас посыпалась первая серия глубинных бомб.

Я повернулся к штурману:

- Мне казалось, ты говорил, что здесь сорок пять морских саженей.

Он выглядел страшно обескураженным; он вновь уткнулся в свои карты и линейки, подтвердив, что показания верны. Я взглянул через его плечо: действительно, ровно сорок пять морских саженей. Карта врала.

Наверху шум угрожающе усиливался, лодка сотрясалась от ударов глубинных бомб, и все прекрасно понимали, что мы стоим слишком близко к полю боя, чтобы сохранить безопасность. Необходимо уходить отсюда.

Я запустил электродвигатели на полную мощность, чтобы набрать максимальную скорость. Но единственным ответом стал шквал глубинных бомб; вполне естественно, что противник нас слышал. Но лодка и не думала трогаться с места.

Мы быстро откачали часть балласта, а вся команда перешла на корму. Я вновь попытался запустить двигатели задним ходом, и немедленно последовала реакция противника. Гром взрывов, причем неприятно близко. Несколько ламп погасли; и без того уже скудное пробковое покрытие посыпалось с обшивки корпуса. Эта пробковая крошка надоела своим неиссякаемым запасом: все время оставалось что-то, что могло осыпаться.

Будущее начало представляться в мрачном свете. Мы застряли крепко-накрепко, и единственной возможностью вырваться оставалась продувка главного балласта. Однако если бы мы решились на это, то тут же стрелой взлетели бы вверх, если бы вновь не заполнили цистерны. Все это означало множество пузырей, хорошо заметных на поверхности всем вокруг и четко определяющих наше положение.

Оставалось только тихо сидеть и надеяться, что противник решит, будто мы ушли вперед, а корпус субмарины примет за одну из выпуклостей морского дна. Все, что работало, мы выключили, устроившись ждать темноты, которая скроет предательские пузыри. Может быть, к тому времени как раз закончатся и глубинные бомбы, и терпение противника.

Не давала покоя еще одна неприятная мысль - я все решал, думают ли об этом и остальные. Еще ни одной из субмарин после удара о дно не удавалось вновь подняться. Именно таким образом 24 февраля 1943 года недалеко от Клайда в учебном плавании погибла подводная лодка "Вандал". Ее так и не нашли, настолько глубоко она застряла в грязи и иле.

Эти мысли, однако, были сродни взятию барьеров еще до того, как спортсмен успел к ним подбежать, а наверху пока продолжался шум, хотя уже и не такой явственный, как раньше.

Олден, старший торпедный электрик, вошел в отсек центрального поста со своими приборами, собираясь измерить напряжение в аккумуляторной батарее и проверить состояние баков. При ударе о дно мы вполне могли повредить батарею, и если бы в эбонитовых баках серная кислота смешалась хотя бы с малым количеством соленой воды, то произошла бы утечка хлора. Он добавил в контейнер с баками немного углекислого натрия и перешел к следующей батарее. К счастью, батарея была цела, и он доложил, что все в порядке. Это, конечно, принесло огромное облегчение. Весь свет, кроме самого необходимого, мы выключили, ведь каждый ампер наших батарей может потребоваться позже, чтобы уйти отсюда. Если, конечно, нам удастся оторваться от морского дна.

В тускло освещенной субмарине висела тяжелая тишина. Разговаривали только шепотом. Все оставались возле своих механизмов на постах погружения, поскольку существовал шанс, что нас "сдует" взрывной волной глубинной бомбы. И только вахтенный стойко выполнял свою задачу. Шумопеленгатор находился в киле, то есть сейчас был закопан в донном грунте, но это принесло свой результат.

- Справа приближается торпедный катер.

Было слышно, как шелест винта охотника приблизился, а затем прошел над нашими головами. Звук отдавался по всей субмарине. На протяжении нескольких секунд никто из нас не дышал; глубинным бомбам нужно время, чтобы погрузиться. Если охотник прошел над головой, то это вполне могло означать, что он точно бросил бомбу. Ждать, чтобы проверить, так ли это, совсем не весело. На сей раз, однако, все обошлось. Нас не заметили, и мы вздохнули спокойно. Взрывы глубинных бомб постепенно удалялись, а это говорило, что охотники нас потеряли.

Но вдруг раздался еще один звук, куда более страшный. Мы привыкли к глубинным бомбам, но этот вселял ужас. Мы его тоже знали - сначала треск, как будто что-то раздавили, а потом скрежет. Раньше мы вслушивались в него с удовлетворением. Это раскалывался корпус торпедированного судна. Скрежет издавали ломающиеся балки и переборки.

Сейчас этот звук раздавался прямо над головой, страшно близко, а мы сидели на дне совершенно беспомощные. Я взглянул на штурмана, мы оба понимали, как близко к вражеским судам находились в тот момент, когда застряли на дне.

Я благодарил ветер, поднявшийся, чтобы помочь нам в заключительной стадии нашей атаки. А сейчас оказалось, что он тащит на нас обломки потопленного нами же судна, и над нами нависла реальная угроза оказаться погребенными под тысячами тонн стали. Если нам удастся как-то подняться с места, то мы наверняка заденем эту махину. Альтернатива остаться под ней нас тоже мало привлекала. Разговоры стихли. Все взгляды устремились вверх.
<< предыдущая страница   следующая страница >>