Андреа Жапп Полное затмение Аньес де Суарси – 4 Андреа Жапп - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Андреа Жапп Полное затмение Аньес де Суарси – 4 Андреа Жапп - страница №1/11

Андреа Жапп

Полное затмение
Аньес де Суарси – 4

Андреа Жапп

Полное затмение
Предисловие
Эпоха средневековой Франции времен правления Филиппа IV Красивого воскрешена на страницах этой книги во всем своем ужасе и красоте. Это время куртуазных вельмож и грозных костров инквизиции, борьбы власти церковной и светской, крестовых походов, и папских тиар…

Но одного имени автора на обложке достаточно, чтобы понять, что перед нами не просто исторический роман. Андреа Жапп трудно найти равных в жанре детектива, ее имя на обложке обещает невероятные хитросплетения сюжета, помещенные в исторический антураж Средневековья, подернутого дымкой притч и легенд. И нужно быть Шерлоком Холмсом или Эркюлем Пуаро, чтобы предугадать развязку. Сегодня Андреа Жапп – одна из самых продаваемых европейских авторов, а ведь она скрывала свой талант рассказчика много лет. Токсиколог по образованию, она на протяжении восемнадцати лет была руководителем научно исследовательской лаборатории и к литературе имела отношение лишь как читатель вплоть до начала 90 х, когда, едва увидев свет, ее дебютный роман в 1991 году принес ей литературную премию Международного фестиваля детективов во французском городе Коньяк (Prix Cognac).

Книга «Ледяная кровь. Полное затмение» – творение уже зрелого мастера: она разбита на два романа лишь затем, чтобы читатель мог перевести дух… Нет, не переживая вместе с главной героиней Аньес де Суарси, а выживая вместе с этим лучиком света в «темном времени», когда жизнь людей регламентировалась папскими предписаниями и несогласных сжигали заживо. Аньес чудом избегает подобной участи. Инквизитор, который вел грешницу к раскаянию в делах своих, странным образом погибает» сохранив Аньес жизнь и оставив глубокие шрамы от пыток. С Аньес снимают обвинения в колдовстве, но сказать, что опасность миновала, значило бы погрешить против истины.

А тем временем из тайного хранилища в аббатстве Клэре пропадают манускрипты по некромантии и астрологии. Их обнародование привело бы на костер все аббатство, поэтому аббатиса Элевсия де Бофор приказывает закрыть ворота и никого не впускать и не выпускать. Похититель оказывается еще и душегубом: пока его ищут, происходит целая серия убийств монахинь, апогеем же бесчинства становится отравление самой аббатисы. В предсмертном письме своему племяннику госпитальеру Франческо де Леоне она рассказывает о том, что Аньес де Суарси – его кузина, а значит, в древнем пророчестве из секретной библиотеки аббатства речь идет именно о ней. Но ни аббатиса, ни Франческо не учли еще одну фигуру, а точнее изящную фигурку, которой на самом деле суждено увековечить другую кровь… Удастся ли героям избежать ловушек могущественного фанатика Церкви камерленго Бенедетти и отомстить за павших друзей? Ответ ищите в книге, где ненависть и любовь, кровь и слезы радости сменяют друг друга с безумной скоростью!
Таверна «Старый карп», Отон дю Перш, Перш, июль 1306 года
Раймонда вздохнула с облегчением, вытягивая ноги, разбитые ревматизмом. Ах, какое счастье! Стаканчик вина, да еще в приятном обществе. Ее товарка не могла придумать ничего лучше. Она пнула ногой тяжелую корзинку с провизией, купленной на рынке. Мерзавцы! Конечно, последние два года кидались неурожайными, но эти негодяи торговцы, взвинтив цены, беззастенчиво грабили своих покупателей, как разбойники с большой дороги. Раймонда не позволяла себя одурачить и громко, как базарная баба, кричала, что это самое настоящее воровство. Так Раймонда и познакомилась с Мюгеттой, подошедшей к ней, когда она стояла у лотка. После очередной гневной тирады молодая женщина повернулась к пей и поддакнула:

– Ах, моя хорошая, вы во всем правы! Прохвосты наживаются на нищете других. Подумать только! На Рождество фунт сала стоил четверть турского денье*.1 А сейчас он уже стоит половину! И нас хотят заставить поверить, что свиньи пострадали от непогоды! Над кем они издеваются?



Обрадовавшись этой неожиданной поддержке, Раймонда разошлась не на шутку. Алчный торговец, притворившись смущенным, опустил голову и терпеливо ждал, когда пронесется буря. В эти голодные времена он не испытывал недостатка в клиентах. Пусть эта жалкая старая кляча замолчит и уйдет! Она может возмущаться сколько угодно, его лоток все равно опустеет, а он сам битком набьет карманы к тому времени, когда крикнет «Ату!».2 А что такого? Если у бедняков нет денег, чтобы покупать… да пусть подыхают! Они так расплодились, что никто не заметит исчезновения нескольких из них.

Раймонда и Мюгетта сразу же прониклись взаимной симпатией и решили скрепить новую дружбу вполне заслуженным кувшинчиком вина в соседней таверне «Старый карп». Мюгетта, зажиточная крестьянка, если судить по ее льняному чепцу, отороченному кружевами, и аметистовому кресту, висевшему на тонкой черной ленте, не говоря уже об обручальном кольце с бирюзой размером с ноготь мизинца, в порыве щедрости, столь редкой в эти времена, воскликнула:

– Я угощаю!



Раймонда не заставила просить себя дважды. Она постоянно чувствовала усталость и была слишком старой, чтобы одной ходить за продуктами, но Ронан, слуга и наперсник графа д'Отона, не хотел ничего слышать. Телега, запряженная ломовой лошадью,3 предназначалась только для крупных покупок, например, целого быка, оленя, убитого в лесу их сеньором, бочек с вином, пшеницы или овса. Все остальное приносили на руках или привозили на двухколесной тачке.

Мюгетта позвала хозяина таверны:

– Папаша Карп, принесите нам хорошего выдержанного вина. Мы его заслужили.



Затем она с возмущением обратилась к Раймонде:

– Чертовы рвачи! Они дерут с нас три шкуры. Мой супруг, мудрый человек, утверждает, что грядущие времена будут еще тяжелее. И, понимаете ли, я считаю, что он прав. Разумеется, нам не на что жаловаться, но совсем не по христиански радоваться, когда столько людей страдают. Я так думаю.

– И это служит прекрасным доказательством вашей любви к ближнему, – согласилась Раймонда, залпом выпив стакан и причмокнув языком от удовольствия.

Мюгетта тут же налила ей еще вина, кивком приглашая выпить.

– О, значит, вы служите у нашего добрейшего графа Артюса? – спросила она почтительным тоном. – Он настоящий мужчина, этот сеньор. Да, он не отлынивает от работы. Вы видели, как он косил ячмень? Как наши батраки!4 Вот уж прекрасный представитель сильного пола! – восторгалась молодая женщина.

– Вы правы, – согласилась пожилая. – Кроме того, он справедливый и милосердный.

– Я и говорю, что нам не стоит жаловаться. Конечно, можно было бы ожидать лучшего от погоды, портящей нам урожай. Но что поделать…



Женщины спокойно беседовали обо всяких пустяках, обменивались рецептами соусов, настоек, помогавших избавиться от болей в горле, рецептами приготовления виноградных улиток5 – такими, чтобы они не горчили. Одним словом, они были довольны друг другом. Раймонда с огорчением подумала, что ей надо возвращаться в замок, иначе не избежать очередного нагоняя от Ронана. Он видел все, знал обо всем. Можно подумать, что у него на затылке есть глаза.

Женщины расстались при выходе из таверны, договорившись вновь встретиться в ближайший базарный день. Раймонда воскликнула:

– Я отнюдь не богата, но в следующий раз угощаю я!

– До скорой встречи, моя хорошая, счастливо, – попрощалась Мюгетта, заворачивая за угол.
Раймонда медленно шла, толкая перед собой тачку. Она задыхалась. Боже мой, до чего же долгая дорога! Каменистая тропинка затрудняла ее путь. Порой она останавливалась, чтобы перевести дыхание. Она потребует, чтобы Ронан выделял ей помощника в базарные дни. Услышав за собой топот, Раймонда обернулась. К ней бежала Мюгетта. Раймонда ждала ее с улыбкой на губах. Запыхавшаяся молодая женщина остановилась в метре от Раймонды и воскликнула, прижав руку к груди:

– Боже мой, до чего же я глупая! Мой супруг не уладит дела до вечера, так что я могу помочь вам. Я возьму вашу ношу.



Взмахнув рукой, Мюгетта прервала слабые возражения старухи и продолжала настаивать:

– Нет, нет, говорю я вам. Это малейшая из всех услуг, которые может оказать женщина моего возраста женщине вашего… в надежде, что настанет день, когда мне окажут такую же услугу. Отдохните немного. Тачку повезу я.



Они шли, разговаривая, минут десять. Мюгетта остановилась. Раймонда взялась за ручки тачки, поблагодарив провидение, пославшее ей такую услужливую молодую особу.

Вдруг Мюгетта захромала. Смеясь, она сказала:

– Да, этого надо было ожидать. В мою туфлю попал камешек. Идите, Раймонда. Я вас догоню и вновь повезу тачку.



Старая женщина почувствовала колоссальное облегчение. Благодаря милой Мюгетте у нее уже не так ломило спину. Раздался звук быстрых шагов. Раймонда едва повернула голову. Вероятно, Мюгетта уже вытащила камешек.

Сначала Раймонда ничего не поняла. Но потом вдруг острая боль пронзила ее грудь и заставила согнуться. Она спрашивала себя, какой хищный зверь разорвал ее плоть. Раймонда икнула и попыталась выпрямиться, глотая воздух широко открытым ртом. Но из ее рта полилась струя крови, обагрив шенс.6 Она хотела крикнуть, позвать на помощь, но силы оставили ее. Раймонда упала, опрокинув тачку. Она так и не поняла, что это Мюгетта пронзила ее сердце кинжалом.

Мюгетта вытерла клинок о платье старой женщины, лежавшей ничком. Скривившись от отвращения, она опустила рукава, которые предварительно закатала очень высоко, чтобы на них не попали брызги крови. Ее раздражало пятно от вина размером с денье, обезобразившее складку на правом рукаве. Мюгетта прошептала:

– Мне очень жаль, Раймонда. Бог примет твою душу, моя хорошая. У меня не было выбора. Теперь ты ангел, и я надеюсь, что ты меня простишь.



Мюгетта бросилась бежать, но вдруг ей в голову пришла одна мысль. Черт возьми! Продукты! Она не сомневалась, что человек, который найдет труп, не отдаст их людям бальи. Грешно оставлять еду. В конце концов, это не поможет Раймонде. Тем более что Мюгетта должна была отдать платье, чепец и прелестные украшения заказчице и вновь облачиться в лохмотья.

Мюгетта взглядом оценила содержимое тачки. Морской черт,7 обложенный травой, спасавшей его от жары. Святые небеса, она никогда не ела рыбы! Рыба была лакомством принцев. Тем более что до завтра она протухнет. И целая связка кровяной колбасы. Чудо, которое поможет ей устроить настоящий пир. Она забрала рыбу и колбасу, даже не взглянув на женщину, истекавшую кровью.
Ватиканский дворец, Рим, июль 1306 года
Стоя перед высоким окном своего кабинета, скрестив руки за спиной, камерленго Гонорий Бенедетти смотрел невидящим взглядом на епископальные дома,8 образовывавшие центр папского дворца, который был возведен во время короткого правления Николая III.9 Он сердился на себя за нетерпение, которое никак не мог обуздать. Многое зависело от ответов, которых он ждал на протяжении нескольких месяцев.

Архиепископ Бенедетти был изящным мужчиной небольшого роста. Это впечатление усиливалось благодаря массивному столу, инкрустированному слоновой костью, перламутром и ромбами бирюзы, за которым он сидел. Он был единственным сыном зажиточного горожанина Вероны. У него не было особой предрасположенности к духовному сану, особенно если учесть его откровенную любовь к представительницам прекрасного пола и материальным проявлениям жизни, по крайней мере, приятным. Тем не менее его продвижение вверх по церковной иерархической лестнице было стремительным. В этом ему помогли широкая образованность, подкрепленная высокой культурой, и, как все признавали, изощренная хитрость. Его многочисленные, но осмотрительные враги признавали, что величайшее хитроумие и расчетливость Бенедетти способствовали его карьере. Будучи тонким политиком, архиепископ играл на страхе, который многим внушал. Страх был надежным оружием в руках того, кто умел им пользоваться.

Как обычно, пот градом лил с Гонория Бенедетти. Из ящика стола он вытащил перламутровый веер. Немногие знали тайну этой восхитительной вещицы. Веер ему подарила одним ранним утром дама де Жюмьеж. Больше он никогда ее не видел. Тем не менее с тех пор прелат ни на минуту не расставался с веером. Действительно, прекрасное воспоминание более чем двадцатилетней давности. Странно… Теперь камерленго казалось, что в нем уживались две памяти. Одна – далекая, но живая. Память о незначительных событиях, не имевших особой важности, но приносивших счастье. Рыбалка со старшим братом или их воображаемые приключения, о которых они грезили, спрятавшись в глубине сада, окружавшего их просторный дом. Смех матери, гортанный смех, напоминавший ему крики экзотической птицы. Нежная кожа дам или не совсем дам. Эта память была крепко запечатана, она стала недоступной даже в те моменты, когда на Бенедетти спускалась благодать. Нечто вроде огромной и неразделенной любви, к которой он не был готов, которой не требовал, которую охотно отверг бы, если бы у него был выбор, поглотило камерленго. В его душе поселился Бог, вытеснив все остальное. Теперь перед Бенедетти стояла лишь одна цель: служить Ему всеми силами и умом. С тех пор бессонными томительными ночами он искал хотя бы одно единственное милое воспоминание, стертое двадцатью годами неистовой веры. Но оно не приходило к нему. Открывалась вторая память – память заговоров, коварства, лжи. И убийств. Сколько убийств, сколько людей, которых он приказал умертвить! Но только одна из всех этих отвратительных ран не будет давать ему покоя до конца его дней. К другим он привык. Осталось лишь одно, лишь одно имя. Бенедикт XI, его незаживающая рана. Бенедикт, подобный ангелу, которого он любил как брата, на которого усердно трудился, но которого приказал отравить. Бенедикт скончался на руках своего убийцы, бормоча в предсмертном бреду слова братской любви. На глазах Бенедетти выступили слезы. Он смежил веки, чтобы заставить себя в тысячный раз увидеть кровавую рвоту, испачкавшую рясу покойного Папы.

«Бенедикт, агнец, так горячо любимый Богом. Видишь ли, брат мой, я всей душой верю, что самым худшим грехом, который я мог бы совершить, – а я совершал их вполне сознательно, – стало бы отпущение грехов за твою смерть. Я хочу, чтобы ты оставался моим самым жутким кошмаром, моим проклятием, безумием, порой овладевающим мной, безумием, с которым я борюсь изо дня в день. Я хочу, чтобы твоя агония мучила меня до конца моей собственной агонии».
Секретарь, подобострастно согнувшись в три погибели, просунул голову в приоткрытую дверь и плаксивым тоном произнес:

– Я дважды стучал, ваше святейшество.

– Он пришел?

– Он ждет в приемной, монсеньор.

– Немедленно проводите его ко мне.

В груди Гонория Бенедетти образовалась неприятная пустота. Если новости окажутся плохими, если поручение не было выполнено, если… Хватит! Он нервно обмахнулся веером, да так сильно, что хрупкие перламутровые пластинки задрожали.

Прелат протянул руку поверх стола и приветствовал молодого доминиканца словами:

– Брат Бартоломео, признаюсь, я сгораю от нетерпения… и страха видеть вас.

– Ваше святейшество…

– Садитесь. Придержите новости при себе еще несколько мгновений. Видите ли, в нашей жизни существуют чрезвычайные моменты, которые мы, к сожалению, недооцениваем. Причиной тому служит наша прискорбная привычка делать поспешные выводы. Эти моменты похожи на засовы на дверях. Едва мы проходим через двери, как они навсегда закрываются за нашей спиной. И нет надежды на возвращение. Поэтому очень важно вернуть этим моментам всю их чрезвычайную важность.



Бартоломео послушно кивал головой, не уверенный, что правильно понял смысл слов камерленго. Последние месяцы превратились для Бартоломео в сплошное потрясение, от которого кружилась голова.

Мелкий инквизитор Каркассона, он сумел добиться аудиенции у камерленго, чтобы разоблачить зловредного брата, жестоко пытавшего невиновных. Вредоносный Никола Флорен смаковал все грани своего разрушительного таланта. Флорен наслаждался, смущая, соблазняя, опьяняя, завоевывая и губя наивные души, это укрепляло его уверенность в своей роковой власти. Бартоломео принадлежал к числу таких душ. Никола терпеливо очаровывал его, лишил воли сопротивляться привязанности, которая отнюдь не была братской. Конечно, до плотского греха и содомии дело не дошло. Но Бартоломео достаточно трезво мыслил, чтобы признать: он уступил бы, если бы его мучитель вдруг не почувствовал усталость. Никола внезапно надоело играть в соблазнителя Бартоломео. Каждую ночь Бартоломео молча благодарил камерленго, вмешательство которого избавило его от худшего, от самого соблазнительного искушения: Флорен был назначен сеньором инквизитором территории, подчиняющейся инквизиции Алансона. Он молился за этого справедливого человека, устранившего палача стольких маленьких людей. А потом Никола погиб от кинжала случайно встреченного пьяницы. По крайней мере, так сказали Бартоломео. Но все же тень зловредного Флорена не исчезла. Целыми неделями она следовала за молодым доминиканцем по пятам, как немой укор. В Дом инквизиции Каркассона ему принесли короткую записку. Столь странную записку, что он сначала подумал, что это ошибка. Камерленго Гонорий Бенедетти вызывал Бартоломео к себе, в Рим, где он должен был отныне служить. Впрочем, Бартоломео испытывал не пьянящую радость, а скорее страх, что окажется не на высоте, не оправдает ожиданий прелата. Служение величию, которое он сразу распознал во время короткой встречи с архиепископом, казалось Бартоломео выше его способностей. Он настойчиво твердил прелату о своей некомпетентности. Но именно это настойчивое упрямство убедило Бенедетти, что молодой доминиканец – именно тот человек, который ему нужен. Он легко развеял колебания молодого монаха:

– Брат мой… я знал множество людей, которые не были теми, за кого себя выдавали. Они вызывали у меня порой изумление, а порой и отвращение. Позвольте мне самому судить о ваших способностях.



С большим дружелюбием, за которым Бартоломео уловил бесконечное отчаяние, Бенедетти объяснил молодому доминиканцу сущность и непреклонность его священной миссии: Церковь должна победить, любой ценой, чтобы обуздать худшие наклонности человека.

Поиски, которые камерленго доверил Бартоломео, целиком и полностью захватили молодого доминиканца. Он не спрашивал себя, насколько справедливы убеждения архиепископа. В конце концов, сам Господь решил назначить монсеньора Бенедетти в Ватикан. А если Он дал Бенедетти это место, значит, его помощь была Ему необходима. Постепенно молодой человек постиг размах замысла Гонория Бенедетти. Он почувствовал, что отведенная ему роль, пусть и незначительная, сможет отвратить человека от животного начала, направить его к Свету. Облегчение вытеснило страхи Бартоломео. Наконец он сможет послужить человеческим созданиям, всем братьям и сестрам, за которых он был готов отдать свою жизнь во имя любви к Христу. И тень Никола Флорена отступила, а затем совсем исчезла.
Удивительно суровый голос вырвал Бартоломео из блаженной неги:

– Этот момент миновал. Я насладился им. Новости? Они добрые?

– Не знаю, ваше святейшество. Ставки слишком сложные, чтобы я смог их полностью осознать. Судите сами. Но я считаю их благоприятными.

– Расскажите все по порядку.

– По вашему приказу я сблизился с настоятелем монастыря Валломброзо отцом Элигием, человеком благожелательным и твердым духом. Он принимал вас, так что мне было нетрудно поведать ему всю эту историю. Старый монах математик брат Лиудгер, автор этой богохульной астрономической теории, представляется мне закоренелым бунтовщиком, – с осуждением в голосе сказал Бартоломео. – Несмотря на братские увещевания, он постоянно доказывал, что он прав, что основной труд Птолемея был всего лишь скопищем вопиющих ошибок. Какая дерзость!

Оставаясь суровым, Гонорий Бенедетти одобрил последнее восклицание кивком головы. Славный молодой монах! Разумеется, Земля вращается вокруг Солнца, а вовсе не наоборот. Бесполезно его разубеждать. Молодой доминиканец, как и другие, должен верить, что человек является удачным проектом Бога, его окончательным успехом. Даже планеты и Солнце должны воздавать должное Земле людей, вращаясь вокруг нее. Человеческое высокомерие не знает пределов.

– Но как бы там ни было, этот упрямый брат Лиудгер поскользнулся, несомненно, на мокрых деревянных подошвах…



«Он поскользнулся, потому что я приказал его толкнуть, а убийца, нанятый мной, разбил его голову о колонну, – мысленно поправил доминиканца Гонорий. – Мы забрали манускрипт, где были записаны его поразительные астрономические открытия. Земля не застыла неподвижно в центре небесного свода, она вращается вокруг Солнца, как и другие планеты. Более того, расчеты Лиудгера доказали существование трех других светил.10 Эта настоящая научная революция доказывает, что все астральные темы, не говоря уже об астрологической медицине, были выведены из ложных данных. Мы последовательно продвигались в расчетах, которые должны были нам помочь прояснить вторую астральную тему пророчества: Потомство передается по женской линии. От одной из них возродится другая кровь. Ее дочери увековечат ее».

Аньес де Суарси была одной из этих женщин, первой темой, той самой, которую удалось расшифровать. Все позволяло предполагать, что новая Матерь родится от нее. Число поколений не имело значения. Не было также сомнений, что вторая тема касалась одной из ее дочерей, той, которой суждено увековечить другую кровь. И надо же такому случиться, что проклятый Гашлен Юмо украл трактат Валломброзо, один из самых ценных манускриптов человечества, а также другие произведения из личной библиотеки Бонифация VIII, чтобы продать тому, кто предложит лучшую цену.

– …дневник, в который он записывал весь этот вздор, исчез…

– Все это мне известно, – рассердился Бенедетти. – Вы собрали новые сведения во время вашего пребывания в Валломброзо?

– Конечно, ваше святейшество. Я к этому подхожу. Аббат Элигий, до сих пор крайне раздосадованный этим делом, хотя прошло уже пять лет, неустанно ведет поиски.

– Славный человек, – откликнулся Гонорий, подумав, что вскоре надо будет подыскать аббату доходное епископство, чтобы отблагодарить его и гарантировать молчание и вечную признательность.

Конечно, тот ради приличия примется возражать, уверяя, что единственное, о чем он заботился, так это о защите Церкви. Комедия, которая никого не введет в заблуждение. Действительно, вознаграждение. Ведь этот славный аббат предоставил Бенедетти то, что он искал на протяжении многих лет: способ добраться до открытий монаха математика.

– …От старости пальцы брата Лиудгера деформировались. Он с трудом мог надевать сандалии, а уж держать перо… Иными словами, он не мог быть редактором вздора, которым усеяны страницы манускрипта.

– Значит, за него писал кто то другой? – сладким голосом спросил Гонорий.

– О да. Судя по словам отца Элигия, наш мерзкий монах стал очень подозрительным, особенно после уговоров и настойчивых требований немедленно прекратить молоть чепуху. Он мог довериться только надежному человеку, достаточно поднаторевшему в искусстве математики. Иначе при переписывании в текст могли вкрасться ошибки.

– Знаем ли мы, кто был этим наперсником?

– Косвенно, ваше святейшество. Через несколько дней после несчастья, случившегося с братом Лиудгером, из монастыря исчез молодой бенедиктинец. Он недавно стал послушником, а его духовным наставником был не кто иной, как наш полоумный астроном. Я не удивлюсь, если станет известно, что именно он украл манускрипт в надежде продать его.



«Милый Бартоломео, – подумал Гонорий. – Ты ошибаешься. Это мы украли труд после убийства его автора. Что касается послушника, он просто испугался, что свидетельствует не только о его учености, но и о благоразумии».

– И как зовут этого молодого бенедиктинца?

– Сульпиций де Брабеф. Он как сквозь землю провалился.

– Ну что ж, мы найдем его. Так надо. И как можно быстрее.

– Ваше святейшество, неужели вы думаете, что он в точности запомнил множество расчетов, записанных им под диктовку, пусть даже он прекрасно разбирается в искусстве математики?

– Конечно, нет. К тому же бумага стоит дорого, а монастыри на всем экономят. Обычно переписчики используют чистые полоски, оторванные от краев писем или других текстов, чтобы сократить количество ошибок, которые могли бы испортить страницу. К тому же, как вы знаете, подчистка буквы или фразы может перечеркнуть несколько часов работы. Я склонен думать, что оба сообщника занимались своим делом тайно и поэтому были ограничены во времени. Иными словами, я не удивлюсь, узнав о существовании черновика произведения. Если бы я был на месте Сульпиция де Брабефа, я постарался бы забрать его с собой.

– И как же я смогу его найти?

– Вам помогут. Мы должны действовать быстро. Очень быстро. Вам следует объехать все соседние монастыри от моего имени. Не появился ли там молодой священник или послушник вскоре после исчезновения Сульпиция? Впрочем, я сомневаюсь в том, что он спрятался в монастыре. Возможно, он затаился в миру11 под вымышленным именем. Я не знаю, Бартоломео, – раздраженно бросил камерленго, – у этого Брабефа должна быть семья, старые связи, поскольку он был совсем молод, когда произошли все эти события. Возможно, он попросил у них помощи.

– Я буду искать его денно и нощно, монсеньор.

– Без колебаний напоминайте упрямцам о нашем недовольстве. И ласково обещайте, что мы будем молиться и простим прошлые ошибки всем, кто поможет нам. Люди, которые боятся неудобств на том свете, часто становятся покорными на этом.


Лес Траан, Перш, июль 1306 года
Од де Нейра поднесла к носу тоненький квадратик линона,12 надушенный розовой эссенцией. К отверстию в крыше, сделанной из хвороста и соломы, поднимался от очага, устроенного прямо на утоптанной земле, черный дымок. Черная курица с перерезанным горлом, подвешенная за лапы над огнем, перестала трепыхаться. Капли крови стекали на горящие головни и с шипением испарялись. Вокруг огня суетилась ведьма, порой подбрасывая щепотку порошка, тут же загоравшегося зеленоватым пламенем. Она что то бормотала, не переводя дыхания.

Постепенно Од де Нейра охватывало беспокойство. Она боролась с настойчивым желанием выйти из лачуги, чтобы глотнуть немного свежего воздуха. Сосредоточившись, ведьма вытащила из котелка горсть отвратительных внутренностей и бросила их в огонь. От едкого запаха, распространявшегося среди закопченных стен, к горлу Од де Нейра подступила тошнота.

Мадам де Нейра, душевный друг камерленго Бенедетти, его признательная должница, наконец, сообщница, удивлялась той настойчивости, с которой Гонорий советовал ей обратиться к этой ведьме. Неужели он действительно верит в могущество темных сил, он, который до сих пор прибегал к помощи только отравительниц, в том числе и к помощи Од де Нейра?
Из темного уголка лачуги послышался легкий вздох. Од повернула голову и, прищурившись, увидела маленькую девочку, сидевшую на земле с поджатыми ногами. Эта очаровательная девчушка встретила ее на пороге глубоким реверансом. Затем она стремглав убежала в темный угол, чтобы скрыться с глаз. Удивительный контраст между ведьмой, ее высохшим телом, длинными черными ногтями, толстыми и кривыми, как собачьи когти, грязными, редкими спутанными волосами, напоминавшими жалкую гриву, пропитанную салом и жиром, и этим белокурым ангелочком со светлыми, как прозрачная вода, глазами заинтриговал мадам де Нейра. По правде говоря, эта девчушка вполне могла бы сойти за ее собственную дочь, но уж никак не за отпрыска ведьмы. Неужели она была из тех детей, которых нищие родители оставляют умирать в лесу? Или одним из тех милых ангелочков, украденных из колыбели, которых затем учат просить милостыню у покупателей в базарные дни или у кумушек, судачащих на паперти? Но Од де Нейра быстро переключила все свое внимание на женщину, которой могло быть как тридцать, так и сто лет, и забыла про девчушку.

Еще один еле слышный вздох. Од махнула рукой в темноту. Потом раздался шелест. Девочка робко подошла к Од. С беспокойством взглянув на спину женщины, что то шептавшей огню, она скривилась от отвращения. Од нашла восхитительным сморщенный носик и улыбнулась, знаком подзывая девочку к себе. Од протянула ей свой надушенный платок. Девочка спрятала в нем свой хорошенький носик и от удовольствия закрыла глаза. Восхищение, которое Од прочитала в ее взгляде, принесло мадам де Нейра небольшое облегчение. Она даже на несколько секунд забыла об отвратительном запахе. Од показала рукой на пол рядом с колченогим табуретом, на котором сидела. Девочка поспешила удобно устроиться.

– Как дела? – неожиданно спросила мадам де Нейра с ноткой раздражения в голосе.

– О да… Я почти закончила, – ответила ведьма игривым тоном.

– Вы уверены в могуществе вашего… искусства, за которое я очень дорого плачу?



Ведьма резко повернулась и застыла от изумления, увидев девчушку, сидевшую у ног прекрасного создания, которое час назад вошло в ее зловонное жилище. Густые белокурые волосы окружали совершенный овал лица. Огромные изумрудные глаза, похожие на озера, вытянутые к вискам, смотрели на ведьму без малейшего страха. Напротив, в них читалось легкое презрение. Настроение ведьмы испортилось. Что она о себе возомнила, эта прекрасная донзела?13 Что весь мир припадет к ее стопам? Но в таком случае это доказывало, что она не знает всю силу власти той, которую ей рекомендовали. Той, которую все боялись. Женщина прошипела:

– Отправляйся в свой угол, Анжелика. Если, конечно, не хочешь, чтобы я надрала тебе задницу.



Прежде чем уйти, девчушка с ужасом посмотрела на мадам де Нейра, которой начала надоедать эта ведьма. Ведьма сразу же смягчилась и заставила себя быть любезной с такой богатой посетительницей. Кошелек, который вручила ей эта женщина, был набит до отказа. Там было гораздо больше, чем платили ей окрестные вилланки, просившие избавить их от бородавки или, наоборот, наслать бородавку на лицо соперницы, молившие ее помочь зачать мальчика или же освободиться от плода так, чтобы никто ничего не заметил. Ведьма объяснила:

– Я не принадлежу к тем жалким заклинателям судьбы, которые продают свои смехотворные зелья наивным простакам, или к знахарям, утверждающим, что умеют обращаться с животами женщин и животных.

– Это успокаивает меня, – жеманно пропела мадам де Нейра. – Кстати, совсем забыла… Вы достали то, что я… хотела?

– Да.



Женщина засунула руку в свою грязную бесформенную котту14 и вытащила маленький холщовый мешочек. Од соизволила встать, чтобы взять мешочек, потом снова грациозно опустилась на табурет. Из мешочка она вытащила маленькую тростинку с жемчужно серым кольцом. Од повертела в руках тростинку, задумчиво глядя на нее. Ведьма начала оправдываться:

– Я неукоснительно следовала вашим распоряжениям. Не так то легко было ее достать!



Пристально глядя на мадам де Нейра своими черными как смоль глазами, она прошептала:

– Несмотря на ваше роскошное платье, манеру держаться и ангельское лицо, за которым я вижу бездну, я знаю, что могу сказать вам правду. Другие не в состоянии ее понять, они даже не сумеют выдержать ее… Но мы разделяем ее, не так ли? Надо всегда платить за то, чего больше всего желаешь. Некоторые цены кажутся трусам неприемлемыми. Но не нам. Я права?



Мадам де Нейра не соизволила ответить, лишь кивнула головой в знак согласия. Ведьма продолжала таким же спокойным, почти равнодушным тоном:

– Я хотела быть выше всех. Чтобы добиться этого, мне потребовалось заключить… договор с могущественными союзниками. Могущественными, но жестокими и безжалостными…



И она своими когтями показала на утоптанную землю.

– Деньги их не интересуют, слава и благодарность – тем более. Лишь души неукротимо манят их. И я предложила им свою душу. Совершенно осознанно. Я ни о чем не жалею. Я видела, поняла, прочувствовала столько странных и сказочных вещей. Я проникла в окружающие нас тайны. Я читаю души других как открытую книгу. – Ведьма закрыла глаза, и вдруг искренняя печаль омрачила ее лицо, сделав его на мгновение менее отталкивающим. – Так вот, мадам, знайте. Души тех, кто приходит сюда, или тех, кого я встречаю на своем пути, дурно пахнут. Впрочем, в этом нет ничего удивительного, ибо мои… могущественные союзники отдали предпочтение моей душе. Она была чистой. Готова спорить, что и ваша душа некогда была чистой. Раньше. Это было раньше.


Воспоминания, столько воспоминаний! Словно прилив, они затопили рассудок Од де Нейра. Она рано узнала, какой суровой бывает жизнь. Но лишь чудом эта жизнь не оставила на ней физических следов. Впрочем, люди сами создают себе судьбу. И та словно грабитель набрасывается на слабых и старается подмять их под себя. Рано осиротевшую девочку отдали на воспитание стареющему дядюшке, который быстро начал путать родственное милосердие и кровосмешение. Но мерзавец недолго пользовался прелестями племянницы. Острые боли в животе быстро уложили его в постель. Он умер после бесконечной мучительной агонии, при которой, как того требовало благочестие, присутствовала его протеже. В двенадцать лет Од осознала, что ее талант ко всему, что касалось ядов, убийств и лжи, мог сравниться лишь с ее красотой и умом. За распутным дядюшкой в мир иной, который Од считала для них лучшим, отправились тетушка, два кузена наследника, обращавшиеся с ней с высокомерием тех, кому никогда не приходилось вести борьбу за выживание, потом сварливый больной муж.
У мадам де Нейра кружилась голова. Она предавала, обманывала, плела заговоры, убивала. Господи Ты Боже мой! В своей бесконечной мудрости признает ли Господь Бог, что лишь обстоятельства толкали ее на преступления? Разумеется, нет. Од заставила себя успокоиться, пристально глядя на плохо выделанные волчьи шкуры, свисавшие с низкого потолка. Вдруг ей в голову пришла неуместная мысль, что это была браконьерская добыча, которая могла бы стоить женщине жизни. Но неужели ведьму так боялись, что даже ее непосредственный сеньор не посмел совершить правосудие? И Од де Нейра уверовала в могущество ведьмы.

А ведьма смотрела на Од с суровым видом, ожидая ответа, который подтвердил бы, что они, несмотря на все различия, принадлежат к одной и той же породе. Од де Нейра прямо сидела на табурете. Ведьма спросила:

– Должен ли вместе с матерью умереть и ребенок?



Мадам де Нейра ответила с иронией в голосе:

– Черт возьми, нет, бедный херувим. Ведь мы же не чудовища. Тем более что наследник мужского пола нам не мешает. Как… как будут развиваться события?

– Как нельзя лучше, и я, как всегда, забуду о вашем существовании.

– Мне было бы интересно узнать некоторые подробности, – продолжала настаивать мадам де Нейра.

– Вялость, первые симптомы которой появятся вскоре после того, как приготовленный мною мешочек окажется рядом с ней, например, в ее спальне под кроватью. Как правило, это быстро приводит к желаемому эффекту. Она потеряет аппетит и будет чахнуть до тех пор, пока не умрет. – Поколебавшись несколько минут, ведьма добавила: – Тем более что такая болезнь не вызовет удивления у окружающих. Все расценят ее как проклятие дам д’Отон. Сначала первая графиня, потом мадам Аньес де Суарси, вторая супруга. Трагическая последовательность.

В мадам де Нейра проснулось любопытство, и она спросила:

– Вы были одной из тех, кто оказался причастен к смерти первой графини д’Отон и ее сына?



Ведьма бросила на Од косой взгляд и уклонилась от прямого ответа:

– Есть секреты, которыми я никогда не делюсь.

– Предусмотрительная женщина. Будет ли мадам Аньес страдать, я это хочу спросить?

– Нет, просто ее жизнь перестанет бить ключом. Вы огорчены?



Од де Нейра фыркнула:

– Да что вы такое вообразили? Я хочу избавиться от этой… несносной женщины, только и всего. Я никому не желаю страданий. По правде говоря, она меня не интересует. Мне нужно нанести весьма глубокую обиду, чтобы я захотела доставить страдания.


Только однажды Од с упоением причиняла боль, продлив последний вздох дядюшки, который подминал ее под себя, когда ему хотелось, дергал за волосы, заставляя открывать рот, хлестал по щекам, когда она противилась или плакала. Она могла бы ускорить его агонию. Но она, напротив, решила продлить ее. Все то время, когда она омывала руки старика свежей водой, вытирала лоб носовым платком, а губы – салфеткой, смоченной в яде, она наслаждалась пиршеством смерти.
– Что в этом мешочке?

– Действенные ингредиенты, которые я держу в секрете. Чем ближе он окажется к даме, тем скорее она распрощается с жизнью.

– Вы уже придумали, как подобраться к ней?

– Не беспокойтесь. Я нашла способ. Впрочем, вы мне за это платите.

– Когда она воссоединится с Создателем? – спросила мадам де Нейра тоном светской дамы, пришедшей с визитом вежливости.

– Через три пять месяцев, в зависимости от состояния здоровья. Это необходимо, чтобы никто не заподозрил отравление.

– Беременность осложнит дело. По словам повитухи из замка Отон, которой с удовольствием подносят стаканчик другой в близлежащих тавернах, мадам де Суарси просто создана для того, чтобы рожать детей. А если она уже тяжелая…

Ведьма предложила нерешительным тоном:

– Ах… Я могла бы сделать ее бесплодной. Это легко. Ведь речь идет об этом, не так ли? Она больше не должна рожать? Смерть – слишком серьезная штука, чтобы причинять ее по недомыслию.

– А вы не только рассудительная, но и прозорливая, – пошутила Од де Нейра. – У нас нет времени. Время полумер прошло. Она должна умереть. Как можно скорее.

– Все будет сделано так, как вам угодно. Вы платите.

– Мы закончили?

– Сегодня и здесь – да, – ответила женщина, вынимая из под грязного шенса черный холщовый мешочек.



Она приоткрыла его с блуждающей улыбкой на губах, вырвала у зарезанной курицы шесть перьев и воткнула их в мешочек.

– Жребий брошен, – сказала она. – Как только этот мешочек окажется на своем месте, остальное произойдет без нашего участия.

– Какая радостная перспектива! – с восторгом воскликнула Од де Нейра. – Я ненавижу этот уголок земли. Постоянные туманы, поднимающиеся по утрам и исчезающие лишь во второй половине дня… Создается впечатление, что солнце показывается только после упорной борьбы. Я жажду вернуться в мой феод на юге королевства. Пусть будет проклят дождь, от которого ломит кости и наступает преждевременная старость.

Од де Нейра грациозно встала, опустила подол карминового бархатного платья с рукавами, пристегнутыми аграфами, и с вызовом спросила:

– Сколько за Анжелику?

– Она не продается, – ответила ведьма, вновь став желчной.

– Почему? Все продается, нужно лишь назначить хорошую цену. Вы это знаете так же хорошо, как и я. Сто фунтов15 за девчонку. Это хорошая цена за сироту, каких в этом краю найдется двадцать, сто или тысяча. Тем более что она сама уйдет от вас, как только сможет. Было бы глупо поступить иначе.

– Она не продается, – твердым тоном повторила женщина.

– Но ведь вы ее украли, разве не так?

– И что? Если я ее украла, значит, она моя.

– Сто пятьдесят фунтов. Подумайте… Вы сможете купить половину соседней деревни Сетон. Замечательный обмен!

– Уходите. Я дала вам то, что вы хотели получить. Теперь уходите.

– Двести фунтов, женщина. Это моя последняя цена.

– А мой последний ответ – нет.

– Вы совершаете большую ошибку, – пропела Од. – Я всегда добиваюсь желаемого. Так или иначе.

– Осторожно, я знаю грозные тайны.

Од закрыла глаза. Очаровательная улыбка озарила ее лицо. Она прошептала:

– Они мне не страшны. Сколько людей хотели, чтобы я умерла или испытала жестокие мучения! Могу поклясться, что некоторые из них щедро платили таким, как вы, чтобы достичь своей цели. Но я, как видите, жива и здорова. Я пришла к выводу, что я никогда не умру и не познаю, что такое старческие недуги. Вы не внушаете мне страха…



Од открыла глаза. Зеленый взгляд глубоких как озера глаз устремился на ведьму. Суровый, твердый голос продолжал:

– И я получу Анжелику. Это каприз и обещание. Я охотно уступаю своим капризам и всегда сдерживаю обещания.



Лицо Од помрачнело. Два года назад она впервые в своей жизни не выполнила данное слово. Она обещала камерленго Гонорию Бенедетти жизнь мадам де Суарси, ныне графини д’Отон, и три манускрипта, спрятанных в аббатстве Клэре. Но ей пришлось познать горечь поражения. Она оправдывала себя тем, что ей попалась негодная подручная, монахиня, завербованная прелатом. Жалкое оправдание. Она собственными руками убила эту Жанну д’Амблен. Зловредные существа с когтистыми лапами, должно быть, устроили пир, обглодав эту подлую душу, у которой было так много на дебете и так мало на кредите.

А она сама, чем она могла гордиться? Каким кредитом она обладала? Честь. Это единственное, что осталось у нее нетронутым. Странная честь, приспособившаяся ко лжи и убийствам. Честь, правила которой придумала она сама. Слишком легкая гиря на чаше весов, неспособная уравновесить другую, чашу дебета. Анжелика. Анжелика не была прихотью холеной женщины. Уже час назад Од убедила себя, что очаровательная девочка с предопределенным именем была той самой гирей, которой ей не хватало, чтобы погасить часть долга. Она получит Анжелику. Она воспитает девочку как родную дочь, даст ей то, что этот мир предоставил ей самой только после упорной борьбы. В конце концов, если она вернет Богу одного из его ангелов, Он, несомненно, проявит к ней милосердие.

Как вырвать девочку из когтей ведьмы, которая, вероятно, ей еще понадобится, чтобы погубить незаконнорожденную дворяночку? Ждать, предвидеть. Терпение было одним из самых надежных видов оружия женщин. Они превосходно владели им. Тем более что мадам де Нейра, будучи осмотрительной особой, с трудом верила во всемогущество ведьм, какими бы грозными они ни были. Она считала махинации и яды более верным, в каком то смысле реальным средством. Ба, если кто то может больше, значит, он может и меньше!
Мадам де Нейра удобно устроилась в крытых ломовых дрогах, ждавших ее в десяти туазах от лачуги. Ее план постепенно претворялся в жизнь. Накануне Од получила от камерленго Гонория Бенедетти известие, которого ждала с нетерпением вот уже несколько недель. Название другого женского аббатства, расположенного в Шампани. На этот раз подручные Гонория хорошо поработали. Разумеется, дорога будет долгой и утомительной, но Од де Нейра уже наслаждалась своей будущей победой.
Дворец Лувр, окрестности Парижа, апартаменты Гийома де Ногаре, август 1306 года
Джорджио Цуккари, генерал капитану ломбардцев16 Франции, было жарко в парчовом плаще. Ему казалось, что шаперон17 весит фунтов двадцать.

Хотя излишняя полнота сковывала движения ломбардца, он не стал прибегать к услугам лодочников, перевозивших пассажиров и их поклажу между Нельской башней и Лувром. Он предпочел пробивать себе дорогу локтями в адской уличной суматохе, где его толкали зеваки, торговцы, нищие, проститутки, где ему досаждали мириады мух, слетавшихся на груды отходов, что валялись вдоль центральных канав. Он, задыхаясь, поднялся по лабиринту узких улочек, неспешно пересек остров Сите и добрался до Большого моста, выходившего на улицу Сен Дени. Порой он возвращался назад, давая себе время, чтобы вновь и вновь все обдумать. Наконец он очутился возле толстой башни Лувра.

Работы по возведению дворца на острове Сите, задуманного Людовиком Святым, до сих пор не начались, и вся государственная власть еще была сосредоточена в суровой крепости Лувра, расположенной сразу за границей столицы, недалеко от ворот Сент Оноре. В цитадели, которая по прежнему была лишь неприступным донжоном, построенным по приказу Филиппа II Августа,18 стремившегося сосредоточить в одном месте канцелярию, Счетную палату и казну, все ютились как могли.

На прошлой неделе Джорджио Цуккари испросил аудиенции у советника, приближенного к королю, не объяснив причин своего визита. Ногаре тут же удовлетворил его просьбу. Помимо того, что Цуккари был самым крупным банкиром Французского королевства, – а со своим банкиром ссорятся лишь тогда, когда не могут вернуть ему деньги, – капитан ломбардцев обладал прекрасной репутацией. Ломбардец был безукоризненно честным человеком, что весьма импонировало суровому Гийому де Ногаре. Цуккари без колебаний продлевал срок выплаты займа до двадцати четырех месяцев, что не часто делали другие заимодавцы.

Привратник открыл дверь, и мсье де Ногаре вошел в прихожую. Цуккари встал с кресла, в которое в изнеможении опустился несколько минут назад.

– Мой старинный друг, – приветствовал ломбардца Гийом де Ногаре, протягивая руки, что служило знаком сердечности – чувства, столь редко проявлявшегося у советника.

– Мессир, благодарю вас, что вы так быстро меня приняли.

– Ваши визиты всегда доставляют мне радость.



Улыбка озарила худое лицо советника. В тысячный раз в голове Цуккари промелькнула одна и та же мысль. Ногаре было лет тридцать, но он казался глубоким стариком. Он был невысокого роста, почти тщедушным. Странные, словно мраморные, веки, лишенные ресниц, делали его лицо еще более неприятным. Ногаре остался верным скромной длинной мантии легистов. Единственной уступкой роскоши была велюровая шапочка, покрывавшая голову и уши.

– Они доставляют радость мне и к тому же оказывают честь, – сказал Цуккари, склоняя голову.

– Присядем, мой добрый друг. Скоро нам принесут виноградный сок и сливовое пюре.

Это был особый знак уважения, поскольку все знали, что Ногаре не давал себе труд любезничать со своими многочисленными визитерами. Уважения, но также и политической тонкости, ведь Цуккари был не только заимодавцем сильных мира сего, но и пользовался доверием понтификов, начиная с высокомерного Бонифация VIII. Климент V,19 нынешний понтифик, не был исключением. Люди, даже Папы, уходят, а тайны Рима остаются и никогда не исчезают.

– Вы умолчали о цели вашего визита, мой славный Цуккари…



Ломбардец недовольно поджал губы и вновь уклонился от прямого ответа:

– Просто я в затруднительном положении, монсеньор. В очень затруднительном.



В течение нескольких секунд Ногаре рассматривал своего визави: его маленькие толстые ладони, которые тот нервно сжимал, пот, выступивший над верхней губой.

– Черт возьми! – удивился Ногаре. – Я впервые вижу вас в затруднительном положении…



После короткой паузы советник добавил:

– Я наблюдал за многими людьми, лишь делавшими вид, будто они попали в неприятный переплет, и понимаю, что вы действительно не решаетесь сказать правду.



Джорджио Цуккари одобрил этот сомнительный комплимент кивком головы и все же решился:

– Будет лучше, если я обо всем расскажу вам. Я вернулся из Рима…



Он замолчал, поскольку в комнату неслышно вошел слуга с подносом, на котором стояли высокие бокалы из граненого хрусталя и розетки со сливовым пюре. Ногаре, даже не взглянувший на слугу, жестом дал понять, что тот свободен.

– Продолжайте, друг мой, прошу вас…

– Я… Но прежде всего я вновь хочу выразить вам благодарность за ваше… тайное вмешательство, позволившее сохранить мне должность генерал капитана. Этот негодяй Джотто Капелла20 в течение многих лет исподтишка пытался сместить меня, а при встрече заискивал передо мной и называл «своим добрым дядюшкой».

Гийом де Ногаре снисходительно улыбнулся, всем своим видом показывая, что это все пустяки. Но Цуккари не заблуждался. Ногаре никогда не действовал бескорыстно, если речь, конечно, не шла о службе королю и Французскому королевству.

– Оставим эти старые воспоминания, – ответил советник. – Капелла мне не нравился, а вот посодействовать вам мне было по нраву. От этого желчного подагрика несло падалью. Конечно, порой стервятникам приходится поручать грязную работу, но в конце концов их присутствие начинает раздражать. Кроме того, он горячо порекомендовал мне своего племянника, а тот сыграл со мной злую шутку. Это некий Франческо Капелла, впрочем, весьма учтивый и услужливый на вид. Ба, прошлое быльем поросло. Забудем о нем на благо настоящего и будущего.



Ногаре отпил черно фиолетового виноградного сока и продолжил:

– Так все таки какова цель вашего визита?



Ответом ему стал тяжелый вздох.

– Черт возьми! До такой степени? Уж не пришли ли вы требовать, чтобы королевство выплатило вам кредит? Как правило, кредиты не ложатся на вас тяжким бременем. Ну же, мой друг, мы с вами хорошо ладим. Я сомневаюсь в том, что вы попросили аудиенции для того, чтобы рассказать о вашей недавней поездке в Рим… Если только вы там не встретились с человеком, который нас обоих интересует. Но речь не может идти о нашем любимом Папе, поскольку его нет в Риме.



Прозорливость мсье де Ногаре встревожила Цуккари, но вместе с тем и успокоила. Могучий ум, удивительная проницательность советника короля не были ни для кого тайной. Впрочем, они облегчали Цуккари задачу. Тем не менее он колебался:

– Мсье д’Отон… Наш любимый и уважаемый Климент V…

– Какая связь? Какие могут быть отношения между графом Артюсом и нашим святейшим отцом, хранимым самим Господом? – прервал его Ногаре.

Вдруг обретя твердость, банкир кашлянул и выпалил на одном дыхании:

– Связь? Убийство сеньора инквизитора в Алансоне. Некого Никола Флорена, о котором, разумеется, ходили зловещие слухи. Но, тем не менее, он оставался одной из карающих десниц Церкви.



Ногаре были известны подробности этого дела. Инквизитор, прославившийся своей жестокостью в Каркассоне, бросил в тюрьму молодую вдову, незаконнорожденную дворянку, обвинив ее в сговоре с еретиками, да еще и в исповедовании культа единого бога.21 Этот Флорен погиб от удара кинжалом, нанесенного пьяницей, с которым повстречался в какой то таверне, вскоре после начала следствия. Свершился Божий суд, оправдавший подозреваемую. Ногаре, человека требовательной и суровой веры, захлестнули эмоции. Бог лично воздал отмщение. Он ни секунды не сомневался, что эта женщина была чистой, как новорожденный агнец. Аньес, дама де Суарси затем вышла замуж за графа Артюса д’Отона, друга детства короля. Разумеется, с течением времени связи между мужчинами ослабли. Но это ничего не меняло. Именно Артюс научил Филиппа Красивого охотничьим приемам и военному искусству, не говоря уже об искусстве уводить дам на ночь, чтобы на следующий день они вздыхали от удовольствия, лежа на скомканных простынях. Это были настоящие мужские связи, неподвластные годам.

– Только не говорите мне, Цуккари, что монсеньор д’Отон был замешан в убийстве этого мерзкого палача. До нас дошли слухи о его возмутительной репутации.

– Но это правда, и мне очень жаль. Есть два свидетельства, говорящие в пользу этого предположения. И неопровержимое доказательство, о котором мне не захотели рассказывать. Поскольку Божий суд мог свершиться на законных основаниях лишь в том случае, если бы чужестранец, бродяга, уже не знаю кто еще, напал на сеньора инквизитора…

– … постольку становится маловероятным, что монсеньор д’Отон, нынешний супруг дамы, убил палача, – закончил советник.



Банкир пристально посмотрел на Ногаре и сухо произнес:

– Вот в чем причина моих затруднений, мессир.

– Эти свидетельства, они надежные?

– Насколько свидетельства вообще могут быть надежными. Самое разоблачительное исходит от сорванца, маленького бродяжки из тех, что за пару монет оказывают мелкие услуги. Монсеньор д’Отон заплатил ему, чтобы тот следил за сеньором инквизитором Флореном и сообщил его адрес. Это свидетельство подтверждается словами папаши Красного, хозяина таверны «Красная кобыла» в Алансоне, который слышал разговор графа с шалопаем.

– Насколько мне известно, сеньор инквизитор был ограблен.

– Убийца хотел, чтобы все поверили в ограбление. Но это не так. Следователи нашего святейшего отца не сидели сложа руки. Они… изучили зловонное содержимое сточной канавы дома22… реквизированного Никола Флореном. Он забрал его у богатого горожанина,23 обвиненного в сношениях с демоном.



Ногаре представил себе, как люди в рясах копались в зловонной грязи, и с трудом сдержал приступ тошноты.

– Так вот, – продолжал банкир, – эти следователи ползали по экскрементам два дня подряд. Они нашли кольца, украденные у Никола Флорена. Какой пьяница, совершив преступление, станет выбрасывать добычу в сточную канаву? И напротив, дворянин, защищающий любимую женщину, никогда не опустится до воровства.



Ногаре терял терпение. И такое положение вызывало у этого человека, никогда не терявшего над собой контроль, отвращение. Он задавался вопросом, терзавшим его с самого начала столь странного разговора. Странного и неуместного, поскольку его затеял банкир ломбардец, хорошо осведомленный о политических и денежных делах, но отнюдь не о божественном или считающемся таковым вмешательстве. Он с наслаждением отведал сливового пюре и изобразил недоумение:

– Мой славный друг… Вы запутали меня… Какое вам дело до этой мелкой дворяночки, которая имеет значение только потому, что стала супругой Артюса д’Отона?



Банкир залпом допил свой бокал и пробормотал:

– Ах, мессир, мессир, какая же трудная мне выпала миссия!



С непроницаемым лицом Ногаре посмотрел на банкира и тихо спросил:

– Миссия, мой славный Джорджио?

– Разумеется. И приказ этот исходит от самого высокопоставленного человека.

– От Папы?

– От него самого через посредничество камерленго, грозного Гонория Бенедетти, которого я посетил в Риме по его приглашению. Признаюсь, я ни в чем не уверен. Почему исход инквизиторского процесса по делу незаконнорожденной мелкой дворянки мадам де Суарси так беспокоит нашего понтифика? Тем более, как я понял, в ходе этого процесса были допущены грубейшие нарушения.

Ногаре сгорал от нетерпения. Отбросив притворство, он прямо спросил:

– Что хочет Климент, пятый по имени, и почему?

– Он требует провести расследование. И он не отступит. Если дама де Суарси злонамеренно воспользовалась благоприятным для нее Божьим судом, он хочет непременно это выяснить. Он не говорит, что потребует нового инквизиторского процесса… Это было бы грубейшей ошибкой с политической точки зрения. Вы знаете, как народ относится к этим своего рода ордалиям.24 Тем более что население Алансона ненавидело мессира Флорена. Однако Святой престол хочет получить ответ, который дать ему может только монсеньор д’Отон. Мессир советник, я обращаю ваше внимание на этот факт: насколько я понял, речь не идет о пересмотре процесса над мадам де Суарси. Святой престол хочет услышать правду. В конце концов, чудо, которым воспользовалась дама, достаточно необычно и уже поэтому может заинтересовать Папу и его окружение.

– Мсье д’Отон – друг короля. – Ногаре натянуто улыбнулся. – Во всяком случае, он тот, о ком король хранит добрые воспоминания в своем сердце. Граф поступил мудро: он никогда не вмешивался в дела королевства и не искал милости у Филиппа. Он – одно из самых теплых воспоминаний моего повелителя. Другими словами, если бы его отдали под суд, это было бы… как бы это сказать… плохо воспринято.



Джорджио Цуккари потупил взор. Глядя на свои потные руки, он прошептал:

– Положим… за услугой может последовать вознаграждение.

– Правда? И что вы подразумеваете под вознаграждением?

– Дело в том… Я досадовал бы на себя, если бы стал истолковывать намерения камерленго, но мне показалось, что его святейшество понимает дилемму, с которой может столкнуться король. Еще одна важная деталь: разговор велся на латыни. Он… как бы это сказать… Вы же знаете прелатов, мессир… их утонченное искусство риторики и фраз с двойным смыслом… Легко лишь для тех, кто в совершенстве владеет этим языком. Разговаривая с ними, необходимо правильно ориентироваться, понимать то, что было сказано на самом деле, и не пытаться недооценивать важность того, что они недосказали или о чем они сознательно умолчали. Так вот, я буду соблюдать крайнюю осторожность, чтобы не извратить или не обобщить слова камерленго, введя тем самым вас в заблуждение. Одним словом, он четко сформулировал, что признательность его святейшества – в том случае, если монсеньор д’Отон даст объяснения по поводу двух свидетельств, – может содействовать разрешению споров по поводу объединения двух крупнейших военных орденов.



Одно из самых честолюбивых стремлений Филиппа Красивого.

Несмотря на героическое сопротивление рыцарей ордена Храма*, Гостеприимного ордена, не говоря уже о рыцарях орденов Святого Лазаря и Святого Фомы, цитадель Сен Жан д’Акр пала в 1291 году под натиском мамлюков султана аль Ашраф Халиля. Большинство тамплиеров вернулись на Запад. Что касается госпитальеров, они поспешно бежали на Кипр, вопреки откровенному нежеланию предусмотрительного Генриха II де Лузиньяна, короля острова, который скрепя сердце разрешил им временно обосноваться в городе Лимассоле, на южном побережье.

Годы, последовавшие за разгромом Акры, оказались роковыми для тамплиеров, но пощадили госпитальеров, которые никогда не забывали о милосердии и сострадании. Простолюдины ненавидели орден тамплиеров за заносчивость рыцарей, их привилегии, не говоря уже о лености и полнейшем отсутствии щедрости. Ходили слухи, что военный орден тратил собранные деньги лишь на собственные нужды и обладал колоссальными сокровищами. Не замедлили появиться злые шутки и ругательства. Отправляясь в бордель, говорили «я иду в Храм». Можно было «воровать или лгать, как тамплиер». Военные ордена – и прежде всего орден тамплиеров – мешали королю, стремившемуся положить конец папскому вмешательству в политику Французского королевства. Гийом де Ногаре, которому помогал его бывший ученик Гийом де Плезиан, изучил все аспекты проблемы. Было бы неразумным требовать простого роспуска всех военных орденов. Молодые дворяне и горожане были преданы модели благочестия, послушания и героизма, пример которой им подавали воины Христовы. А вот прежний проект объединения всех этих орденов, предложенный четырнадцать лет назад Николаем IV,25 предлагал естественное решение, позволявшее сохранить и козла, и капусту. Это объединение должно было произойти в пользу Гостеприимного ордена, который и встал бы во главе нового образования. А командором этого образования предполагалось назначить одного из младших сыновей Филиппа Красивого. Таким образом, французскому монарху не придется больше конфликтовать ни с Папой, ни с общественным мнением. Более того, он обуздает всю папскую свору. Остается только одна тень, но тень весьма неудобная: Жак де Моле, новый магистр ордена тамплиеров. Этот консерватор, отважный солдат и человек веры, не потерпит, чтобы его вот так просто низложили. Кроме того, Моле был человеком неискушенным в политике, что, впрочем, не уменьшало его высокомерия. Он будет упираться изо всех сил, не осознавая, что фигуры на шахматной доске были расставлены без его участия.

– Жак де Моле будет против, – сказал Ногаре.



Ломбардец, не глядя на советника, возразил:

– У меня сложилось такое чувство, что возможное недовольство мсье де Моле тревожит камерленго.



Гийом де Ногаре смаковал сливовое пюре, дав себе время на размышление. Он не мог не воспользоваться этим удобным случаем, чтобы далеко продвинуться в деле объединения военных орденов, о чем страстно мечтал король Филипп. С другой стороны, сама мысль, что придется пожертвовать французским дворянином с безупречной репутацией, да к тому же другом детства короля, была ему невыносима.

– Как вы понимаете, мой славный Цуккари, я не могу единолично принимать решение. Речь идет о друге короля. Итак, я хочу убедиться, что верно истолковал ваши слова. Позвольте мне вкратце изложить то… на чем настаивает Святой престол. Мсье д’Отона просят дать разъяснения светскому суду по поводу двух свидетельств, относящихся к убийству сеньора инквизитора.

– Инквизиторскому суду, – поправил Ногаре банкир, с трудом сглатывая слюну.

– Простите, но речь идет об убийстве, а не обвинении в ереси.



Джорджио Цуккари поджал губы. Он прошептал:

– Нет… Речь идет, мессир, о Божьем суде. Убийца Флорена сознательно совершил непозволительное богохульство, заняв место самого Господа. Как вы понимаете, только Церковь имеет право оценить масштаб этого преступления.


Ломбардец, внезапно помолодевший, довольный, что выполнил столь трудную миссию, ушел. Ногаре допил виноградный сок. Что замышляют Климент V и его камерленго? Почему им понадобилось оспаривать суд Божий, который, по всей очевидности, всех устраивал? Почему они так горячо защищали память инквизитора, в чистоте помыслов которого все сомневались? Разве папство забыло о скандале, спровоцированном действиями Роберта Болгарина?* Почему убийство этой заблудшей овцы так взволновало их? Ногаре чувствовал, что это ловушка, но не мог понять, в чем именно она заключается.
следующая страница >>