Анатолий Филиппович Корольченко Выбитый генералитет Исторические силуэты – Анатолий Корольченко - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Анатолий Филиппович Корольченко Выбитый генералитет Исторические силуэты – Анатолий - страница №1/12

Анатолий Филиппович Корольченко

Выбитый генералитет
Исторические силуэты –

Анатолий Корольченко
ВЫБИТЫЙ ГЕНЕРАЛИТЕТ


Об этой книге
Ранее созданные произведения писателя А. Корольченко были посвящены отдельным выдающимся личностям прошлого: Платову, Скобелеву, Жукову, Рокоссовскому. Название же «Выбитый генералитет» предупреждало, что речь идет о другом, а именно – о трагичной участи выдающихся военачальников Красной Армии.

«Неужели о 37 м годе?» – проскользнула догадка. Да, именно с событий второй половины 30 х годов начинается повествование, охватившее более чем десятилетний период позорной подозрительности и расправы над выдающимися военачальниками прошлого и признанными тружениками Победы в Великой Отечественной войне.

Автор рассказывает о плеяде военачальников различных рангов и должностей, выбитой из большой и активной деятельности в области руководства армией и флотом.

Как известно, в 30 е годы генеральских званий в Красной Армии не было. На петлицах высшего комсостава поблескивали знаки – ромбы, которые определяли воинские звания: комбриг и комдив, комкор и корпусной комиссар, командарм или армейский комиссар 2 го или 1 го ранга. Лишь 7 мая 1940 года в Красной Армии были введены генеральские звания, появился генералитет, пришедший на смену ушедшим из жизни комдивам и командармам. Это пояснение для читателя, который возьмет в руки книгу.

Ранее подобные книги не издавались. Бдительные цензоры строго следили, чтобы в свет не выходили произведения, в которых бы рассказывалось о позорном прошлом, о жертвах власти и деяниях сильных мира сего.

Автор затронул важную и памятную для истории России и ее Вооруженных Сил тему расправы над руководящим составом армии и флота в преддверии второй мировой и Великой Отечественной войн.

В шести главах рассказывается не только о тех, кто стал жертвой ничем не оправданного судилища в 1937 году, но и о тех, кто в судный день 11 июня находился за судейским столом и подписывал своим боевым товарищам смертный приговор. Вторая глава посвящена их короткой, но столь же трагичной судьбе.

Чудовищному произволу по уничтожению военных кадров в 37 м году не уступали последующие: $8 й, 39 й, 40 й… Они стали последними в жизни многих военачальников – героев гражданской войны, кто в боевом строю с оружием в руках отстаивал и завоевывал свободу и светлую жизнь, обещанную советскими лозунгами.

В одной из глав рассказывается о чудом уцелевших выдающихся полководцах Рокоссовском, Мерецкове, Горбатове, Петровском. О страшных испытаниях, перенесенных ими в тюремных застенках.

Весьма уместны приведенные статьи, очерки, воспоминания этих героев. Они позволяют глубже познать достоинства военачальников, определить их роль в проводимых ими боях и сражениях.

В книге прослеживается судьба сорока восьми генералов, адмиралов, маршалов, незаслуженно осужденных и варварски уничтоженных. Это рассказы о Блюхере и Егорове, Ковтюхе и Примакове, Кутякове и Качалове, Каширине. Всех их позже за отсутствием состава преступления полностью реабилитировали.

В числе героев книги генералы Великой Отечественной войны, чья судьба заверши л дбь не на поле брани, а в тюремных подвалах: Павлов, Штерн, Смушкевич, Рычагов, Локтионов.

В заключительной главе рассказывается о тех, кто с честью выполнил свой воинский долг в сражениях Великой Отечественной войны и понес потом несправедливое осуждение: о маршалах авиации Новикове и Худякове, генералах Телегине, Гордове и других известных военачальниках.

Читателям хорошо известно, что одними из источников Победы в Великой Отечественной войне были наша передовая военная наука, военное искусство, умелое руководство войсками.

В годы войны в Вооруженных Силах выросла блестящая плеяда полководцев – крупных военачальников. В числе тех, кто на заключительном этапе войны вел наши войска к Победе, было 12 маршалов Советского Союза, 3 Главных маршала видов Вооруженных Сил, 10 маршалов родов войск и 5 959 генералов и адмиралов. Среди них Г. К. Жуков, А. М. Василевский, К. К. Рокоссовский, И. С. Конев, Л. А. Говоров, К. А. Мерецков, Ф. И. Толбухин, Р. Я. Малиновский, Н. Ф. Ватутин, И. Х. Баграмян, А. И. Еременко, И. Е. Петров, В. Д. Соколовский, М. М. Попов, И. Д. Черняховский, Б. М. Шапошников, А. И. Антонов, руководители Военно Морского Флота Н. Г. Кузнецов, А. Т. Головко, В. Ф. Трибуц, И. С. Юмашев, С. Г. Горшков, И. С. Исаков, Ф. С. Октябрьский и многие другие; командующие фронтами, армиями, корпусами и дивизиями.

Наши Вооруженные Силы одержали полную победу над фашистской Германией, и в том числе над ее такими опытными военачальниками, как Бок, Клейст, Браухич, Гудерман, Манштейн, Кейтель, Модель и другими.

Совершенно очевидно, что в блестящих победах нашего генералитета есть большая доля самоотверженного труда выбитых военачальников в 1937–1941 годы. Они внесли большой и достойный вклад в развитие Вооруженных Сил, советскую военную науку и искусство.

Это признают и за рубежом, в том числе в Германии. Так, на Нюрнбергском процессе фельдмаршал Паулюс заявил: «Советская стратегия оказалась настолько выше нашей, что я вряд ли мог понадобиться русским хотя бы для того, чтобы преподавать в школе унтер офицеров. Лучшее тому доказательство – исход битвы на Волге, в результате которой я оказался в плену, а также и то, что все эти господа сидят здесь, на скамье подсудимых».

Советское правительство, решая задачу подготовки военных кадров накануне войны и в ходе ее, учитывало богатый боевой опыт гражданской войны, знания и рекомендации офицеров и генералов, невинно погибших в печально памятный довоенный период.

Что касается автора настоящей книги, то он – военный профессионал, участник Великой Отечественной войны, сочетающий в себе знатока военной истории и опытного литератора, – сумел лаконично и волнующе рассказать о судьбах героев книги. Его очерки объективны, обстоятельны, правдивы.

Убежден, что книга вызовет большой интерес у читателей, особенно у ветеранов Вооруженных Сил, слушателей и курсантов военных учебных заведений, офицеров и генералов нашей армии. Несомненно, она будет способствовать дальнейшему усилению патриотического воспитания граждан нашей державы – Великой России.
Член корреспондент Академии военных наук Российской Федерации, кандидат исторических наук, полковник в отставке

А. С. Давыдов


Памяти тех, кто безвинно вынес тяжко жестокие испытания далеких трудных лет.

Глава первая

ЗАГОВОР, КОТОРОГО НЕ БЫЛО
1937 й год вошел в анналы российской истории как год незаслуженно тяжких испытаний народа, его унижения и истребления. Он дал начало массовому уничтожению без суда и следствия ни в чем неповинных людей, заточению безвинных в мрачные тюрьмы, ссылки их в отдаленные места, откуда не было возврата.

Это было время подавления у народа чувства свободы, независимости, личного достоинства, их заменили страх, недоверие, подозрительность.

Под прессом узаконенного беззакония и самовластия находились честные труженики, горожане и сельчане, люди труда, науки, культуры и искусства. Особому гонению подвергался личный состав Вооруженных Сил страны и прежде всего их руководящий состав. Если за всю Великую Отечественную войну наши потери убитыми, умершими от ран, пропавшими без вести составили около 600 генералов, то с 1937 по 1939 год было уничтожено военных из высшего командного руководства в три раза больше. За этот короткий период погибло до 55 процентов командного и политического состава армии и флота – от командира полка и выше.

В ту пору в докладе на Военном совете нарком обороны Ворошилов заявил: «Мы «вычистили» из Красной Армии около четырех десятков тысяч человек…»

Началом этой чистки послужило судилище в июне 1937 года над лицами высшего командного руководства Красной Армии, наиболее подготовленными в военном отношении. С мая 1937 года по сентябрь 1938 года репрессиям подверглись около половины командиров полков, почти все командиры бригад и дивизий, все командиры корпусов и командующие войсками военных округов, члены военных советов и начальники политуправлений округов, большинство политработников соединений и полков, многие преподаватели высших и средних военных заведений.

Среди безвинно погибших командиров и политработников были крупнейшие военачальники: М. Н. Тухачевский, В. К. Блюхер, А. И. Егоров, И. Э. Якир, И. П. Уборевич, А. И. Корк, В. М. Примаков, И. Ф. Федько, П. Е. Дыбенко, Д. П. Жлоба, Р. П. Эйдеман, Я. Б. Гамарник, покончивший жизнь самоубийством, и многие другие.

Всех обвинили в антигосударственных связях с руководящими военными кругами одного из иностранных государств, ведущего недружелюбную политику в отношении СССР. Находясь на службе, обвиняемые якобы систематически «доставляли шпионские сведения, совершали вредительские акты в целях подрыва мощи Рабоче Крестьянской Красной Армии, подготовляли на случай военного нападения на СССР поражение Красной Армии и имели своей целью содействовать расчленению Советского Союза и восстановлению в СССР власти помещиков и капиталистов».

Таким образом, незадолго до Великой Отечественной войны Красная Армия лишилась многих подготовленных и опытных военных руководителей. К началу войны только 7 процентов офицеров имели высшее военное образование, а 37 процентов не закончили даже и училищ. Тяжесть утраты усугублялась тем, что многие из репрессированных генералов и офицеров были знакомы с немецкой школой военного искусства, новые же кадры ее не знали. Многие командиры к началу войны были назначены на новые должности и только их осваивали. Все это отрицательно сказалось на боеспособности нашей армии.

Однако заговора как такового не было. Его сфальсифицировали в Германии с целью руками советского правосудия уничтожить талантливых военных руководителей Красной Армии, обезглавить ее и тем самым создать условия для сокрушения советского государства в спешно подготавливаемой нацистами войне.

В их зловещем плане главной фигурой мнимого заговора стал заместитель наркома обороны маршал Тухачевский. Он был наиболее яркой фигурой среди многих советских военачальников. «Гигант военной мысли, звезда первой величины в плеяде выдающихся военачальников Красной Армии», – так его характеризовал маршал Жуков.

И вот в начале 1937 года в заграничных газетах вдруг замелькало его имя.

В связи со смертью английского короля Георга V на его похороны были направлены советские представители, среди которых был и Тухачевский.

В Лондоне он встречался с английскими генералами и после одной беседы начальник генерального штаба Великобритании генерал Дилл заявил советскому послу:

– Я вашим маршалом восхищен! У него светлая голова! Если в Красной Армии такие командиры, я меняю свое мнение о ее качествах.



Во Франции Тухачевский посетил центр технических испытаний военных самолетов, побывал на авиазаводах, беседовал с генералом Гамеленом – главнокомандующим французской армией.

Была остановка и в Берлине, и по заявлению Геринга Тухачевский будто бы намеревался встретиться с самим Гитлером и командованием вермахта.

В газетах сообщалось, что советский маршал является крупным военным теоретиком, знатоком природы современной войны, смело заглядывающим в будущее, в настоящее время он фактически строитель армии, которая станет надежным щитом страны. Авторы статей не скрывали удивления относительно его молодого возраста в столь высоком звании и должности.

Не остались в стороне и белогвардейские эмигранты. У одних имя маршала вызывало негодование: как посмел он, дворянин, предать интересы России и перейти на услужение большевикам. Другие восхищались его храбростью и мужеством, когда он, командуя в первой мировой войне пехотной ротой, за полгода фронтовой службы сумел заслужить шесть боевых наград!

А в России о нем молчали, несмотря на его частые публикации в военных журналах и газетах. Писатели и журналисты предпочитали рассказывать о Ворошилове и Буденном, Чапаеве и Котовском, лихих первоконниках.

Еще раньше, в декабре 1936 года, попавший на сборище белых эмигрантов немецкий агент услышал заявление бывшего царского генерала Скоблина, что де мол скоро в России произойдут важные события, переворот и его возглавит маршал Тухачевский.

– В России зреет заговор военных. Это мне доподлинно известно, – утверждал Скоблин.



Агент поспешил направить информацию об этом в Берлин, в управление имперской безопасности СС, самому шефу Гейдриху. Ярый приверженец Гитлера, он был мастером шантажа и многих грязных дел.

По сценарию Гейдриха летом 1934 года таинственно ушел из жизни глава одной немецкой католической партии. Его нашли мертвым в кабинете за письменным столом. И никаких следов. Позже, осенью 1939 года Гейдрих срежиссировал якобы нападение поляков на немецкую радиостанцию в Глейвице. Заполучив дюжину приговоренных к смерти уголовников, он облачил их в польские мундиры и заставил совершить «нападение» на немецкую радиостанцию. Уголовников перебили (так и было задумано), но у фашистского руководства оказался повод для объявления Польше войны.

В 1942 году Гейдрих стал наместником в Чехии и Моравии и отличился там изощренной жестокостью. 27 мая в Лидице чешские патриоты уничтожили его. В отместку фашисты сожгли в городе 95 домов, расстреляли всех мужчин старше 15 лет, отправили в концентрационные лагеря женщин и детей. Лидице стало символом жестокости фашизма.

Все это будет потом, а в январе 1937 года, прочитав донесение агента, Гейдрих задумал новую провокацию. Он решил вызвать у болезненно подозрительного Сталина недоверие к молодому маршалу.

Первый, с кем Гейдрих повел осторожный разговор, был шеф войсковой разведки вермахта адмирал Канарис. Они были не только коллеги, но и давнишние знакомые. Гейдрих еще кадетом, юнцом попал на крейсер «Берлин», которым командовал Канарис. Он же и списал кадета с корабля за неблаговидное дело. Списал и тем замял последствия. Об этом Гейдрих помнил, и когда у него возникали какие либо затруднения по службе, он обращался за советом к опытному разведчику.

Теперь Гейдриху была необходима информация о высшем командовании Красной Армии. Она нужна была для разработки «дела». Материалы с полной информацией имелись в архиве. И здесь ему мог помочь Канарис.

– О ком идет речь? – насторожился тот, когда к нему обратился Гейдрих.

– О советских военачальниках, которые учились в нашей военной академии.

– У нас обучались Якир, Уборевич, Эйдеман, – начал перечислять Канарис. – Еще был Тимошенко. Неоднократно военное министерство посещал нынешний маршал Тухачевский.

– Что вам еще известно об этом человеке?

– Что известно о Тухачевском? Прежде всего то, что для маршала он молод, но весьма опытен и вполне заслуживает столь высокое звание. В двадцать пять лет командовал армией, в двадцать шесть – фронтом. Ныне он первый заместитель военного министра Ворошилова, личности весьма посредственной и недалекой. В прошлом Тухачевский возглавлял военную академию, автор многих трудов по стратегии, имеет свой, отличный от других взгляд на ведение будущей войны и использование в ней видов вооружения. Ныне он ведает вопросами вооружения Красной Армии.

– Мне нужно на него досье, – сказал Гейдрих.

– О, для этого нужно письменное разрешение самого фюрера. Без его согласия ни один документ не может быть выдан из секретного архива, – заявил Канарис.

– В таком случае я обращусь к нему, – показал настойчивость Гейдрих.

Через несколько дней он добился приема к Гитлеру.

– Мой фюрер, у меня есть возможность обезглавить руководство русской армии.

– Каким образом? – заинтересовался Гитлер. – Докладывайте!

– Нужно сфабриковать мнимую переписку маршала Тухачевского с неким правительством, скажем, Англии, на предмет кремлевского переворота. А затем эту переписку довести до сведения Сталина. Уверен, что он предпримет к этим «заговорщикам» крайние меры. Мы постараемся включить в этот круг побольше лиц высшего руководства, «пристегнуть» к Тухачевскому наиболее влиятельных сообщников.

– А почему вы предлагаете переписку с англичанами? – возразил Гитлер. – Пусть письма будут адресованы неким немецким лицам.

Предлагая этот вариант, он хотел включить в «дело» не внушающих доверия генералов вермахта, от которых нужно было избавиться.

В беседе Гейдрих упомянул о Канарисе.

– Его к участию не привлекайте, действуйте сами. Документы получите, какие вам будут нужны.



В тот же день Гейдрих поручил одному из начальников отдела, а именно – Вильгельму Шелленбергу, подготовить справку о встречах советских военных руководителей с немецкими генералами.

В прошлом, особенно до 30 х годов между руководителями Красной Армии и германским вермахтом поддерживалось довольно тесное сотрудничество. Немецкие летчики, артиллеристы, танкисты обучались в военных училищах Советского Союза. В частности, небезызвестный Гудерман проходил учебу в Казани. Советские же командиры генерального штаба учились в Германии.

Другому офицеру, Беренсу, Гейдрих поручил разработать план «дела». И тот, не лишенный авантюризма, к назначенному сроку выполнил задание.

Глубокой ночью здание генерального штаба вдруг заполыхало огнем. Горела та часть здания, где находились наиболее важные службы и архив, в сейфах которого находились секретные документы.

– Никого к зданию не подпускать! – кричал примчавшийся генерал: – Ничего не выносить!



Военный чин более всего боялся, как бы из начиненного архисекретными документами здания не исчезла какая либо бумага.

К утру с большим трудом пожарным удалось огонь усмирить. Еще тлели головешки, как в здание устремились военные во главе с генералом. Ступая по лужам, битому стеклу, они спешили к сейфам… И, о ужас! Многие сейфы были вскрыты, на полу валялись обгоревшие остатки некогда особо секретных, важных дел.

Кто мог такое сделать? Агент какого государства решился на такое? Англии, Франции, а может, Советского Союза?

А утром в кабинет Гейдриха вошел сияющий Беренс. Вскинув руку, он не сдержал улыбки.

– Экселенц, приказ выполнен!

– Знаю. Благодарю за службу. Несите сюда документы. Сколько их?

– Три портфеля… Те самые, о которых шла речь. Я сам отбирал.



Гейдрих извлекал из портфелей зеленые папки: Якир… Уборевич… Тимошенко… Эйдеман… А вот и Тухачевский! С него и начнем.

Он внимательно читал биографические сведения о маршале, его высказывания, описания встреч с ним. Тут были и письма, адресованные в различные учреждения и вермахт. В конце многих была подпись: Тухачевский. То, что особенно нужно.

Рассматривая фотографию маршала, Гейдрих старался понять, каков этот человек, разгадать характер: спокойное лицо, крепкий подбородок, такой бывает у сильных людей, прямой, смелый взгляд. Полководец.

– А быть тебе под топором…



Пряча доставленные из архива документы, он вспомнил Канариса: «Получил щелчок, старый кот».

Теперь осталось написать письма, составить ложное досье, найти гравера, который бы с безупречным мастерством выполнил фальшивку.

Как паук, Гейдрих старательно и с крайней осторожностью плел липкую паутину, которая бы надежно оплела намеченные жертвы, исключив даже малейший промах. Все должно быть выверено, обосновано, скрыто. «О о, это будет грандиозный удар, от которого Красная Россия не скоро оправится».

За составление писем Гейдрих усадил того же Беренса. Кроме прочих качеств, гестаповец обладал бойким пером.

– Превосходно, Беренс, – ознакомившись, одобрил старание подчиненного Гейдрих.



Из состряпанного нетрудно было заключить, что часть советских военачальников проявляет недовольство к захватившему власть партийному руководству; что к их числу относится и маршал Тухачевский, поддерживающий связь с оппозиционно настроенными генералами немецкой армии; что в стране, таким образом, зреет военный заговор.

– В эту записку нужно еще внести вот эти фамилии немецких чинов. – Гейдрих протянул одобренный Гитлером список неугодных ему генералов.



А потом началась скрупулезная техническая работа. На документах нужно было проставить поддельные штампы и печати управления Канариса, так как по задуманной версии переписка и все «дело» должны проходить по ведомству войсковой разведки. Более того, нужно было подделать подписи и рукописные заметки различных лиц. Предусматривалась резолюция не только Канариса, но и самого Гитлера, которого якобы поставили в известность о криминальной переписке.

После долгих поисков разыскали искусного мастера гравера Путциса. Узнав, что ему придется иметь дело с гестапо, тот поначалу наотрез отказался. Однако под настойчивым нажимом все таки дал согласие, но потребовал письменное подтверждение, что сделал это по заданию гестапо и без какого либо вознаграждения.

Еще в 1926 году, когда Тухачевский ездил в Германию для переговоров с одной германской авиационной фирмой, оп подписал несколько документов о техническом сотрудничестве. Теперь его подпись была использована при подделке документов.

Изготовленную фальшивку принесли Гейдриху. Он тщательно, с лупой в руке вглядывался в нее, сравнивал с подлинными документами. Пытался найти различие в машинописи – и не мог: шрифт берлинской машинки был идентичен с той, что находилась в Москве.

– А бумага! Это же финская! Найти русскую, с водяными знаками! И старого изготовления!



И вот, наконец, фальшивое досье находилось в папке со штампом военного министерства, с визами Канариса, Бормана, с пометками на полях должностных лиц, письмами. Тут же расписки советских военачальников в получении крупных сумм за предоставленную информацию. Всего в «деле» 15 листов документов, сработанных со старанием и мастерством. Меж строк улавливается скрытый подтекст недовольства руководством Сталина.

Гейдрих доволен. Теперь можно идти с докладом к фюреру.

И Гитлер тоже не скрыл восхищения.

– Что от меня требуется?

– Написать Канарису указание о наблюдении за нашими подозреваемыми чинами.

Гитлер молча написал на первом листе досье текст указания.

– Число поставите сами, – и оттолкнул от себя папку. – Немедля дайте делу ход.



В кабинет Сталина вошел его помощник Поскребышев.

– Звонит Литвинов. Просит принять по крайне неотложному делу.

– Пусть едет.

Литвинов появился с озабоченным видом. В руках папка.

– Товарищ Сталин, сегодня прибыл из Праги наш посол Александровский. Два дня назад он имел беседу с президентом Бенешем. Тот сообщил ему о произошедшем. – И Литвинов положил на стол папку.



Сталин читал неспеша, хмурил брови. То, что сообщал президент Чехословакии Бенеш, который два года назад подписал дружественный договор с Советским Союзом, Сталину уже было известно. Начальник Главного разведывательного управления Красной Армии комкор Урицкий неделю назад сообщил, что в Берлине ходят слухи о готовящемся в Советском Союзе военном заговоре. Уточнить источник пока не удалось.

И вот снова о том же.

– Тут посол ссылается на документальные улики. Они действительно имеются?

– Думаю, что имеются. Сотруднику нашего посольства Израиловичу удалось читать два подлинных письма Тухачевского. Его заверили, что имеется целое досье, которое намерены продать.

– Так за чем же дело?

– За ценой, товарищ Сталин. Они требуют три миллиона.

– Ну и что! Этим делом займется человек Ежова. Помогите ему.



Вечером того же дня в Чехословакию отправился с особыми полномочиями сотрудник НКВД. В Праге работник советского посольства Израилович свел его с человеком в цивильном. Тот себя не назвал. А это был господин Беренс, тот самый, что лепил фальшивку.

– Вот письмо Тухачевского… – представил он чекисту документ. – А вот это – резолюция фюрера после ознакомления с досье.

– Самого Гитлера? Что он пишет?

– Организовать слежку за немецкими генералами вермахта, – перевел Израилович.

– Вы можете представить все досье? – спросил энкаведист.

– Конечно. Если сговоримся в цене, – ответил Беренс.

– Сколько?

– Три миллиона рублей.

– Согласен. Завтра вы их получите.

Сделка состоялась.

На следующий день представитель Ежова получил фальшивое досье, а гестаповец Беренс уносил в распухшем портфеле три миллиона рублей.
М. Н. Тухачевский

1893–1937
Войдя в кабинет, Михаил Николаевич распахнул окно. Утро было по майски ясным, солнечным, и он ощутил свежесть чуть влажноватого после дождя воздуха.

Постояв немного у окна, Тухачевский сел за стол, перекинул на календаре листок: 11 мая, вторник. Потянулся за папкой с документами, которую положил адъютант. Он всегда просматривал бумаги с утра, чтобы они не залеживались. Но тут зазвонил телефон.

– Товарищ маршал, здравствуйте. – Он узнал порученца по особым делам наркома. – Вас вызывает товарищ Ворошилов.



Нарком был явно не в духе. Не ответив на приветствие, поднялся, уперся руками об стол.

– Принято решение об освобождении вас от должности моего заместителя, – произнес он глухим голосом и бросил короткий взгляд на стоящего перед столом маршала.



Воцарилось молчание. Его нарушил Михаил Николаевич.

– Могу я узнать причину отстранения? – Голос выдавал волнение. – В чем причина?

– Решение принято правительством. Для пользы дела. – Ворошилов вертел в руках карандаш и, отведя взгляд, будто бы читал лежавший на столе документ. – Вы назначаетесь командующим Приволжским военным округом. Завершайте дела и не медля отправляйтесь в Самару. Приказ о назначении и документы вам вручат. Есть вопросы?

– Вопросов нет. – Тухачевский повернулся и решительным шагом направился к двери.



Еще несколько дней назад на совещании он заметил подозрительную настороженность к нему наркома. Тот как бы его не замечал, словно первого заместителя в зале не было. Впрочем, отношения между ними всегда были официальными, без доверительной и полезной для дела близости. Обнаруживалась как бы естественная несовместимость, не позволявшая достигнуть взаимопонимания.

Они и в самом деле были разными людьми: и по интеллекту, и по профессиональному уровню, и по характеру. Все окружающие это видели, отдавая предпочтение не наркому, а его заместителю.

Приволжский военный округ – далеко не перворазрядный, командовать туда посылают чаще всего для стажировки, перед назначением на крупный пост. Или проштрафившихся. Но в чем он виноват?

Тухачевский шел по длинному коридору, не замечая вокруг никого. Один полковник обратился к нему с вопросом, но он ответил, что не может сказать ничего определенного, потому что он уже не заместитель наркома.

– Как? – воскликнул полковник, провожая маршала полным недоумения взглядом.



Михаил Николаевич опустился в кресло, осмотрел ставший сразу чужим кабинет, в котором проработал шесть лет. Какие здесь решались дела! Какие разгорались споры! И все – в интересах армии, укрепления ее мощи, боеспособности.

Да и сейчас у него непочатый край неотложных дел. Сможет ли его преемник продолжить начатое и успешно его решить? Надо позвонить Сталину. Не мог Ворошилов без санкции Сталина сместить его с должности. Сталин обязательно должен об этом знать.

Мысль о Сталине заставила вспомнить 1 мая 1937 года. Шел военный парад. Неожиданно он поймал на себе взгляд генсека. Как всегда тяжелый и холодный, на этот раз, казалось, он пронизал его насквозь, заставил насторожиться. Не подавав вида, Михаил Николаевич стал смотреть на людской поток, разлившийся на Красной площади. Однако до конца церемонии чувствовал на себе этот подозрительный взгляд.

Летом прошлого года между ним и Сталиным пролегла тень настороженности. Тогда на Военном совете решался вопрос: послать ли в Испанию войска.

– Непременно нужно послать, – изрек генсек.



Его тут же поддержал Ворошилов. Он не имел своего мнения и всегда соглашался со Сталиным.

Но Тухачевский тогда возразил:

– Если мы пошлем в Испанию войска, мы даем полное право Германии и Италии сделать то же, и война разрастется. Наше участие в военных действиях обнажит и покажет слабости Красной Армии, а их у нас предостаточно. На испанских полях мы потеряем лучшие кадры и ослабим армию.

– Что же вы предлагаете? – не без раздражения спросил Сталин.

– Ограничиться посылкой добровольцев и боевой техники.



Большинство членов Военного совета согласились с предложением Тухачевского, а не Сталина, что покоробило его самолюбие…

Рука потянулась к телефону правительственной связи.

– Тухачевский. Соедините меня с товарищем Сталиным.

– Сейчас, Михаил Николаевич, – отозвался помощник генсека Поскребышев. Он побаивался маршала. Однажды в разговоре с ним он назвал Сталина хозяином. «А мы, выходит, его холуи?» – строго спросил Тухачевский. И ему пришлось извиняться, а в дальнейшем проявлять осторожность.

Послышался характерный с акцентом голос:

– Слушаю.

– Товарищ Сталин, прошу вас принять меня для объяснения.

– Что случилось, товарищ Тухачевский? Вы чем то взволнованы?



«Зачем он спрашивает? Ведь все же знает!» – пронеслось в сознании маршала.

– Мне сейчас объявили приказ о новом назначении.

– Куда?

– В Самару, командующим округом.



В трубке наступило молчание.

– А вас это не устраивает? Что же вам надо, товарищ Тухачевский?

– Встретиться с вами.

– Хорошо, подъезжайте.



Сталин выслушал его. Подойдя почти вплотную, уставился в его глаза. Генсек смотрел не моргая, как бы пытаясь проникнуть в мозг маршала и узнать его мысли. Когда то Тухачевский был по должности выше, теперь он в его, Сталина, власти и от него зависит судьба этого человека.

«Он просит защиты? Но, нет! После того, что сообщил в письме Бенеш, он пальцем не шевельнет, чтобы защитить этого молодого маршала, советского Бонапарта. От него можно ждать всего. Конечно, у него светлая голова и богатейший военный опыт, не то что у этого балабона, «первого красного офицера» Клима. Равных ему в армии нет. Но он опасен, опасен для него, Сталина», – размышлял генсек. Но сказал другое:

– Я вам верю, товарищ Тухачевский. – И неожиданно положил руку на его плечо.



Жест был проделан с такой участливостью, что дал полную уверенность в благополучном разрешении досадного недоразумения.

– Благодарю, товарищ Сталин! Спасибо.

– Не надо благодарности. Забота о человеческой судьбе есть обязанность каждого честного коммуниста. В Самаре, думаю, вы не задержитесь. Мы тут разберемся. Счастливой дороги…

Знал бы Михаил Николаевич, какие черные мысли затаил генсек!

Всего три дня назад произошла встреча Сталина с Ворошиловым, на которой решилась его судьба. Ежов только что доставил новое досье.

– Ну, Клим, ты и теперь будешь настаивать, что у тебя в армии порядок и нет предателей?

– Уверен, что таких нет.

– Но донесения оттуда утверждают обратное. По твоему выходит, что Бенеш не прав, а ты прав. Ты пытаешься защитить Тухачевского. Говоришь, что он честный. Но мы имеем новые улики…

– Уж не те ли, что купил Ежов у немцев?

– А если и они? Улики убедительны…

– Для того, Коба, кто уже убежден. Ведь все это фотокопии. А сфабриковать их для умельца не составит никакого труда.

– Ты, Клим, защищаешь свое ведомство, а значит, и себя. А потому делай выбор: или признаешь улики, или объявляешь себя соучастником заговора…



Ворошилов молча развел руками…

В Самару Тухачевский уезжал с Ниной Евгеньевной. Дочь Светлана оставалась с бабушкой в Москве, ей предстояли годовые экзамены в школе.

Провожал их порученец Евгений Васильевич Шилов и шофер Иван Федорович Кудрявцев.

– Ну, Ваня, не поминай лихом, – обнял он на прощание шофера. – Если пришлю вызов, приедешь?

– Обязательно! Столько лет вместе. – Когда то в 1918 году он помог Михаилу Николаевичу освободиться из под ареста, и с той поры они не расставались.

Поезд тронулся, в окнах поплыли строения вокзала. «Надолго ли из Москвы?» Сколько в его жизни было таких неожиданных назначений, сборов, переездов. И сколько еще будет?

В Самару они прибыли утром. Едва поезд подкатил к платформе, в вагоне появился командарм 2 го ранга Дыбенко. Ему предстояло сдать командование округом Михаилу Николаевичу и выехать к новому месту службы.

– Куда предписание? – спросил тот.

– Командующим Ленинградским военным округом. – И осторожно спросил причину столь странного назначения.

– Мне самому непонятно. Но не будем об этом, Павел Ефимович. Время рассудит.



За эти дни он сильно изменился: похудел, голова засеребрилась, нервы натянуты, как струны. Но он сдерживал себя, старался быть спокойным, ровным.

26 мая проходило совещание политсостава округа. Тухачевский выступил на нем, определил, какие предстоит решать задачи в ходе летней учебы.

Его слушали внимательно. Перед собравшимися предстал высокообразованный человек, глубоко знающий теорию и практику военного дела, владеющий методикой воспитания и обучения.

– Объясните, почему вас сняли с должности заместителя наркома? – послышался из глубины зала голос. Наступила тягостная тишина. В который уже раз ему задавали этот вопрос, а ответа он так и не находил.

– Так решило правительство. Более ничего сказать не могу.

После совещания он и Дыбенко отправились в штаб. Они только приступили к деловому разговору, как в кабинет вошли трое в форме сотрудников НКВД.

– Гражданин Тухачевский, вы арестованы, – и старший в чине майора положил на стол листок. – Вот ордер на ваш арест. Пройдемте к машине.

– Павел, – обратился арестованный к Дыбенко перед тем как покинуть кабинет, – скажи Нине, чтобы она возвращалась в Москву. Помоги ей.

Дыбенко прибыл на квартиру Тухачевского бледный и взволнованный.

– Что случилось, Павел Ефимович? Где Миша?

– Пина Евгеньевна, случилось несчастье. Вернее – недоразумение: Михаила Николаевича арестовали. Вы сегодня должны вернуться в Москву. Билет доставят и вас проводят.

В тот же день она выехала в Москву. И этим же поездом в специальном вагоне под охраной везли ее мужа.

Пребывание в Самаре, действительно, было недолгим.

– Итак, гражданин Тухачевский, я – следователь Ушаков, – произнес сидевший за столом. Худое, с впалыми щеками лицо, глубоко запавшие глаза, голый череп. – Мне поручено провести следствие на предмет вашей враждебной деятельности.

– Вы несете чушь! – не сдержался Михаил Николаевич. – Так я арестован по этой причине?

– Давайте сразу условимся: вопросы буду задавать я. Вам дано право только на ответ. Итак, гражданин Тухачевский, продолжим. Чтобы не осложнять отношения, лучше будет, если вы во всем признаетесь сами.

– Я еще раз повторяю, что мне не в чем признаваться. Я честно исполнял свой воинский долг.

– Если бы… – многозначительно изрек следователь. – На вас имеется достаточно компромата. Вот заявление одного члена антисоветской организации. Оно подтверждает, что вы являетесь инициатором заговора… Вот и второе заявление…

– Написано под копирку.

– Зачем вы так? Они написаны в разное время, различными лицами… А вот любопытная информация секретаря парткома штаба Западного военного округа. Он обвинял вас в третировании коммунистов.



В памяти возникло лицо губастого партийного секретаря, бездельника и болтуна. Однажды Михаил Николаевич при всех упрекнул его в демагогии. Тот в отместку накатал в Москву донесение. На имя наркома Фрунзе.

Ознакомившись с письмом, Михаил Васильевич написал: «Партия верила тов. Тухачевскому, верит и будет верить». И вот этот «документ» приобщен теперь к делу.

– Так это же кляуза! – воскликнул подследственный. – Фрунзе не поверил, а вы пытаетесь ее использовать.



Следователь промолчал.

– Вот еще свидетельство. В нем прямо указывается, что в военных кругах готовится заговор против нашего правительства, против народа, и вы, Тухачевский, стоите во главе его.

– Я отказываюсь признать это. Все, в чем вы меня пытаетесь обвинить – ложь и клевета.

Но следователь будто не слышал, перевернул лист и продолжил читать.

Совсем не просто было опровергнуть подтверждаемую фальшивыми документами версию умельцев из НКВД.

Заплатив огромную сумму из средств своего ведомства за берлинское досье, Ежов делал все возможное, чтобы подтвердить достоверность немецкой фальшивки. На карту теперь была поставлена его, «железного наркома», карьера и жизнь. Сталин ошибок не прощал. Подручные Ежова стали спешно стряпать дело о военном заговоре.

Начали они с ареста заместителя начальника строительства столичной больницы Михаила Евгеньевича Медведева. Он был вне подозрений, но в прошлом комбриг руководил одним из управлений штаба РККА, который возглавлял Тухачевский.

Четыре года назад Медведева уволили из рядов Красной Армии.

– Арестовать, – приказал «железный нарком», когда кто то услужливо донес, будто бы от него, Медведева, когда он еще служил в армии, слышали о каком то заговоре. – Сейчас же арестовать!



И Медведева арестовали и начали кроить «дело».

– Когда вы услышали о заговоре? От кого?

– Кто то мимоходом сказал, не помню уже кто. Дело то было шесть лет назад, – признался комбриг.

Попытки навязать разработанную на Лубянке версию арестованным отвергались.

– Не церемониться! Уломать! – последовал приказ Ежова. И Медведева «уломали»: он безропотно стал подписывать все, что ему представляли.



К «делу» о заговоре подключили ранее арестованных военачальников Примакова и Путну. Оба они, герои гражданской войны, теперь в тюрьме переносили нечеловеческие мучения. Вскоре к ним присоединили и начальника главного управления кадров Красной Армии комкора Фельдмана. Не вынеся пыток, он написал письмо Ежову: «…Я готов, если это нужно для Красной Армии, выступить перед кем угодно и где угодно и рассказать все, что я знаю о военном заговоре…» Человека «сломали».

– Значит, вы отказываетесь давать показания? – со зловещим спокойствием спросил Тухачевского следователь.

– Мне не в чем признаваться. Никаких дел против народа я не вел.

– А вы подумайте. Добровольное признание смягчит вашу участь.

– Я вас не понимаю. Вы просите давать показания о делах, которые я не совершал.

– Не прошу, а требую, гражданин Тухачевский. И требую не я, а народ.

– Вы еще скажите – партия, – усмехнулся Михаил Николаевич.

– Не улыбайтесь! Именно партия требует.

– Партия не нуждается в измышлениях.

– Да, измышления ни к чему. Нужна правда, которую вы пытаетесь скрыть. Но вам это не удастся! Вы изобличены не только показаниями ваших сообщников, но и документами.

– У меня нет сообщников и нет документов.

– Хорошо. Это ваша подпись? – прикрывая текст рукой, следователь протянул переснятый на фотобумагу документ. – Нет, нет, в руки я не дам, смотрите так.

– Да, подпись моя. Но что это за документ? Ведь я подписывал тысячи.

– Потом покажем. Важно было установить подлинность вашей подписи… Так вы отказываетесь давать показания? – Следователь нажал под столешницей кнопку.



Вошел конвоир.

– Уведите арестованного.



Его отвели в камеру, где находился стол, пришел Ушаков, принес бумагу, чернила, стал уговаривать написать признание. В полночь его сменил другой следователь и тоже, не давая спать, требовал сделать признание.

А с утра опять продолжился допрос. Но он остался безрезультатным.

– Так продолжаться не может, – не скрывал раздражения следователь, и Тухачевского увели.



На этот раз Михаила Николаевича поместили в камеру с ярко светящимися лампами, свет которых жег каждую клетку тела. Единственный табурет. Спать не разрешали.

Утром его опять вызвали к следователю. И снова он отказался признать не существовавшее.

– Ну что ж, тогда я вынужден применить к вам другие меры.



Вошли два охранника и провели его к дверям соседней комнаты. Втолкнули внутрь и тотчас захлопнули дверь. Он успел увидеть трех бравых парней. И тут же удар свалил его с ног. Потом последовал жесткий удар в лицо, пах, живот…

Он не помнил, сколько времени был без сознания.

– Смойте с лица кровь, приведите себя в порядок, – приказал один из парней, когда он открыл глаза.

– Надеюсь, теперь вы согласитесь отвечать на вопросы, – не глядя на него, сказал следователь. – Пишите, как вам удалось связаться с польским агентом Домбалем…

– Поляком Домбалем? Он же был секретарем ЦК польской компартии.

– Не секретарем, а польским шпионом. Так и пишите – польским шпионом. И все такое прочее.

Склонившись над листом бумаги, он задумался, словно собираясь с мыслями. Две капли крови скатились по рассеченной брови и упали на бумагу. Он вытер лоб платком, а капли не стал смахивать.

– Возьмите, промокните, – протянул следователь промокашку.



Повинуясь, Михаил Николаевич взял ее, но не вытер кровь, а положил под влажную ладонь.

Эти два кровяных пятна так и остались на подшитом к делу 165 м листе допроса…

А где же была прокуратура страны, это недремлющее око справедливости? Что делал главный прокурор – совесть советской государственности? Должность эту в те трудные годы исполнял небезызвестный краснобай Вышинский. Получив юридическое образование и обладая эрудицией, он использовал их в своих личных интересах. В 1917 году, будучи председателем Якиманской районной управы Петрограда, он подписал распоряжение о розыске, аресте и придании суду как немецкого шпиона Ленина. Затем переметнулся от меньшевиков к большевикам. Был ректором Московского университета, потом стал работать в прокуратуре.

Став прокурором СССР, Вышинский в угоду сталинского произвола подменил вековые принципы законности порочной практикой насилия. Возведя критерий виновности в признании обвиняемого, он дал свободу применения к арестованным пыток и насилия.

Когда следствие по «делу» о заговоре было закончено, Вышинский пожелал с ним ознакомиться.

В присутствии Тухачевского полистал документы, сделал в тетради заметки. В заключение спросил:

– Вы признаете свою вину?

– Нет.

– Но тут же ваша подпись, удостоверяющая обратное… Я посоветовал бы вам не вступать в противоречие с теми показаниями, что давали на следствии. Признание ложных показаний лишь усугубит ваше положение. Надеюсь, жалоб нет?..



Весь разговор занял не более получаса.

И вот перед Вышинским восемь папок, восемь дел вчерашних военачальников, сегодня – врагов народа. «Нарушений в производстве следствия не установлено. Все обвиняемые признали вину. Можно судить».

За несколько дней до суда нарком Ворошилов вызвал к себе главного военного юриста Красной Армии Ульриха.

Небольшого роста, толстенький, светловолосый человек с пухлыми щечками, он всем своим видом показывал лакейскую преданность грозному начальству.

– На вас возложена честь председательствовать на судебном заседании, судить этих мерзавцев. В качестве заседателей будут назначены лица из высшего военного руководства. Завтра они будут здесь и вы проведете с ними инструктаж: расскажите им, как и что делать, какие вопросы задавать, как себя держать.

– Слушаюсь… Так точно… Есть… – поспешно отвечал военный юрист.

Он знал, что нарком говорит с голоса Сталина, что нерешительный Ворошилов почувствовал над собой угрозу. Особенно это стало ясно после похорон Орджоникидзе. Ульрих знал, что Серго застрелился после разговора со Сталиным. Ворошилов же не хочет такой участи.

– Суд военный и потому должен быть коротким, жестким. Все решить в течение дня, – назидал нарком. – Чтобы не было повадно другим, если такие еще появятся.

– А приведение в исполнение когда? Возможно обжалование…

– Никаких обжалований. Приведение приговора в исполнение – ночью.

– Слушаюсь.

А Михаилу Николаевичу, меж тем, вспоминалось далеко ушедшее прошлое, когда он был командующим Кавказского фронта.

В Саратов, где находился штаб Кавказского фронта, Михаил Николаевич прибыл ночью. У станционных ворот, через которые хлынула толпа приехавших, его остановил военный.

– Товарищ Тухачевский? Приказано вас сопровождать. Автомобиль на привокзальной площади.



И уже в этот день, 3 февраля 1920 года, он вместе с членом Реввоенсовета фронта Орджоникидзе и начальником штаба с головой ушли в дела предстоящей операции.

На приеме в Ставке перед отъездом из Москвы, главком Каменев его предупредил: «Главная задача вашего фронта – разгром войск Деникина. Вы, как командующий фронтом, должны сделать все возможное и даже невозможное, чтобы выполнить эту задачу. С Деникиным должно быть до лета покончено. Во что бы то ни стало его нужно разгромить».

Боевая линия Кавказского фронта на карте была обозначена красным карандашом. Она начиналась от устья Дона, продолжалась к станицам Багаевской и Цимлянской, далее тянулась вдоль Маныча и Сала на восток, к Астрахани.

– В нашем фронте четыре полевых армии и 1 я Конная армия, – докладывал начальник штаба Пугачев прибывшим. – На правом крыле, у Ростова находится 8 я армия Сокольникова, 9 я, 10 я и 11 я соответственно обороняются восточнее.

– А где Конная армия? – спросил Тухачевский.

– После неудачных боев у Батайска она сосредоточена в районе Багаевской. Приводит себя в порядок.

– Большие потери? – насторожился командующий. На 1 ю Конную армию он возлагал особые надежды. Это была та подвижная сила фронта, которая в предстоящей операции должна выполнить главную роль.

– Существенные, товарищ командующий, – ответил начальник штаба. – Но меры к ее пополнению приняты.



Орджоникидзе тактично молчал. От него не ускользнуло, что вначале в тоне начальника штаба угадывалась легкая снисходительность: ну как же, опытный полковник царской армии отчитывается перед вчерашним подпоручиком, к тому же намного моложе его! А Михаилу Николаевичу еще не исполнилось двадцати семи… Но разговор шел на равных.

Пугачев сообщил, что в настоящее время красные части потеснили деникинские войска, вышли к Манычу, а вот у Батайска потерпели неудачу. Более того, 30 января белогвардейские части сами перешли в наступление и вышли на подступы к Ростову.

Слушая доклад, Михаил Николаевич ловил себя на мысли, что прежнее командование не в полную меру оценивало силы противника, как бы занижало их, и что в действительности войска Деникина обладают боеспособностью, позволяющей не только отразить наступление красных войск, но и самим перейти в контрнаступление. И это контрнаступление, вероятно, произойдет не где нибудь, а у Ростова, против войск 8 й армии, и что необходимо предпринять решительные меры. Но какие?

Ему представили сведения о деникинских войсках, против которых предстояло действовать. Сравнение их с силами Кавказского фронта было неутешительным: у белогвардейцев было превосходство и в пехоте, и в кавалерии. При равенстве орудий и пулеметов неприятель имел значительное количество бронепоездов, бронеавтомобилей, самолетов. У деникинцев сильная боевая линия, значительные резервы, в том числе кавалерийские, а резервы Кавказского фронта, направленные главкомом, еще в пути, они подойдут недели через две, никак не раньше.

Из представленных разведчиками документов явствовало, что неприятель непременно предпримет наступление. И в ближайшие дни, нанеся удар по ослабленным частям 8 й армии.

– В том, что это произойдет, нет никакого сомнения, – сказал начальник штаба. – А потому предлагаю Конную армию подтянуть ближе к Ростову. В случае опасности она сможет без промедления быть в нужном месте.



Возможно, командующий и согласился бы, но у него были свои соображения по использованию Конной армии. Она – главная, решающая сила в предстоящей операции.

– Когда можно ожидать наступление противника? – спросил Тухачевский начальника штаба.

– Полагаю, не ранее 15 февраля, – ответил тот и стал перечислять обстоятельства, по которым определил срок.

– Верно говорит, – согласился Орджоникидзе.



«Конечно, это так», – соглашается и командующий, но он думает о том, что нельзя допустить, чтобы противник перешел в наступление и тем самым навязывал бы свою волю войскам Кавказского фронта. Никак этого нельзя допустить! Нужно вырвать из рук противника инициативу.

– Если Деникин начнет наступать 15 февраля, то мы должны упредить его. Перейти в наступление раньше… На сутки раньше, 14 февраля.

– До подхода наших резервов? – в голосе начальника штаба слышалось недоумение.

– Именно так. Мы нанесем удар теми войсками, какими ныне располагаем. Резервы используем по мере их прибытия, для развития успеха. И еще: до настоящего времени главный удар нацеливался на Батайск. Я предлагаю иное решение. Нужно сделать так, чтобы главный удар был для врага внезапным не только по времени, но и по месту. Мы нанесем его в полосе 10 й армии, у станицы Платовской.

– А Конная армия? Где же она будет использована? – спросил Серго.

– Конечно, на главном направлении.

– Но к 14 февраля она не сможет там быть! – поддержал сомнения Серго начальник штаба.

Михаил Николаевич небольшим циркулем стал измерять по карте маршрут, что то подсчитал, недовольно качнул головой: Конная армия и в самом деле не успевала к 14 февраля сосредоточиться у станицы Платовской.

– Может, начать наступать позже? – предложил Серго. – А я поговорю с Москвой, попрошу поторопить подход резервов.

– Нет, нет1 Всякая отсрочка нам во вред. Только 14 февраля!

– Но как же быть с Конной армией? – спросил начальник штаба. – Начинать без нее?

– Может, не стоит рисковать? – тревога передалась и Орджоникидзе.

– Без риска в нашем деле не обойтись. Тот не начальник, кто не рискует. А ответственность я. готов взять на себя.

– Зачем так говоришь? Мы все будем отвечать: и ты, и он, ия, – вспыхнул Серго. – Ну ладно, ты командующий, предлагай. Мы верим тебе.

Новый план операции существенно отличался от разработанного ранее прежним командованием. Удар из района станиц Великокняжеской и Платовской приходился на наиболее слабый участок белой армии и выводил красные войска в тыл вражеской группировки, к станице Тихорецкой. По выходу к ней отрезались пути отхода деникинским войскам, они оказывались в кольце.

– Идея замысла операции на первом ее этапе заключается в разгроме противника на передовых позициях, – объяснил командующий. – Затем в прорыв должна войти Конная армия и решительным наступлением развить успех.



Начальник штаба предложил включить в главную ударную группировку, которая должна нанести неприятелю поражение, четыре дивизии.

– Четыре дивизии мало, – не согласился командующий. – Необходимо добиться решительного превосходства, и четырех дивизий недостаточно. Нужно стянуть сюда другие дивизии.

– Но мы оголим другие участки фронта. Там будут пустоты.

– Пойдем на риск.



Для главного удара удалось сосредоточить тринадцать дивизий. Такого количества сил и средств еще никогда ранее не привлекалось. Тринадцать боевых единиц, стянутых к неширокому участку, где решался исход операции.

Развивая мысль, командующий объяснял Серго и начальнику штаба:

– Дивизии первой линии должны смять противостоящие неприятельские части, пробить в их расположении брешь. Следующие за ними части расширят участок прорыва, оттеснят силы белых к флангам, а заодно и углубятся в их расположение. А тогда уже введем в дело Конную армию. К этому времени она сумеет завершить переход и сосредоточиться в назначенном ей районе.



Рассуждения командующего были столь логично обоснованы и подтверждены расчетами, что против уже не возражал ни Орджоникидзе, ни начальник штаба, ни другие члены Реввоенсовета.

Но шла подготовка к наступлению и в штабе Деникина. Белогвардейской разведке удалось заполучить нужные сведения о частях Кавказского фронта, и специалисты скрупулезно изучали состав и состояние войск, анализировали и предугадывали возможные действия красных. Стало известно о переброске Конной армии Буденного на восток, к станице Платовской.

– Замысел большевиков ясен, – сказал Деникин. – Они хотят ударить по нашим силам с фланга, отрезать в тылу нашу основную коммуникацию. Но вместе с тем они ослабили ростовскую группировку. Мы этим воспользуемся.



Деникин давно вынашивал план отбить у красных Ростов, овладеть этими «воротами на Кавказ», а заодно захватить и столицу Войска Донского – Новочеркасск. После того, как он свершит это, перед ним откроется путь на Москву. И Антанта, он был уверен, окажет ему необходимую помощь.

Угадывая мысли главнокомандующего, генерал штаба Раковский стал излагать план наступления на Ростов. Две сильные группировки пехоты и кавалерии одновременно должны охватить город с запада и востока и выйти в тыл ростовской группировки. Город, таким образом, окажется в кольце.

– Ну что ж, пусть будет так, – дал согласие главнокомандующий.

– Кстати, Антон Иванович, у нас есть досье на нового командующего Кавказским фронтом красных Тухачевского, он сменил Шорина.

Раковский раскрыл папку и положил на стол. Среди офицеров Добровольческого корпуса нашлись такие, кто знал подпоручика Тухачевского, учился с ним вместе, а потом и воевал против германцев. Проворные контрразведчики сумели раздобыть его фотографию.

Деникин взял фото, всмотрелся в лицо молодого и полного уверенности человека. В прищуре глаз, решительном подбородке с ямочкой он угадал человека с сильной волей.

– У Тухачевского был чин гвардейского подпоручика, – пояснил штабник.

– Даже не поручика… Всего лишь взводный.

– Лет ему двадцать шесть. Кончил кадетский корпус и военное училище. Родом из дворян, начитан, весьма храбр. Участвовал в войне, удостоился шести орденов.

– Шести? Вы не ошиблись? – сообщение вызвало у него чувство уважения к противнику. Но он тут же отверг это чувство: отвага офицера отнюдь не равнозначна мудрости полководца. – Ну что ж, посмотрим, каков из него командующий. – Деникин отодвинул от себя папку досье.

14 февраля войска Кавказского фронта перешли в наступление. И хотя в штабе Деникина ожидали от красных активных действий, но такой удар был для них полной неожиданностью, к тому же раньше намеченного срока. В наступление перешли сразу три армии: 8 я, 9 я и 10 я. Первые две атаковали белогвардейцев у Ростова, однако их удары были отражены, а в отдельных местах даже заставили красных отступить. Но зато успех выпал на долю 10 й армии, где наносился главный удар. Преодолев по льду Маныч, красные войска после упорных боев ворвались во вражеское расположение.

Находясь в отдалении от войск, Тухачевский переживал за исход сражения. Это была его первая фронтовая операция… Нет, на Восточном фронте, где он командовал 1 й, а потом 5 й армиями, он проводил операции и не без успеха. Даже не очень дружелюбный Сталин назвал его завоевателем Сибири и победителем Колчака. Но там были армейские операции, а здесь фронтовая, в ней участвуют целых пять армий. В его подчинении находились 22 стрелковых и 7 кавалерийских дивизий, да, кроме того, еще конный и экспедиционный корпуса, действовавшие в Прикаспии.

Почти все время он проводил у карты, на узле связи, получая от войск донесения и тут же передавая свои распоряжения. Однако связь работала плохо, несмотря на все старания телеграфистов.

Вглядываясь в выведенные на карте значки и линии, он видел не только штабы армий и корпусов, их начальников, но и лихих конников, трудяг пехотинцев, неторопливых расчетливых артиллеристов. Видел боевые колонны и цепи, предугадывал действия сторон, разверЦувшееся сражение на огромном, почти восьмисотверстном пространстве…

Конная армия вошла в прорыв с опозданием. Находившаяся впереди 4 я кавалерийская дивизия Городовикова пошла не на запад, к станице Мече тинской, как было определено планом и приказом, а повернула на юг, к Торговой (ныне Сальск). Там вели бой стрелковые дивизии 10 й армии. Поддержанные конниками, 16 февраля они овладели этим важным пунктом. Туда же направились и главные силы Конной армии. А между тем их ждали у Мечетинской. Там вели неравный бой с превосходящими силами врага стрелковые полки 28 й дивизии Азина и кавалеристы Кавказской дивизии легендарного Гая. Эти дивизии приняли на себя удар белогвардейских конников генерала Павлова. Часть их сил схватилась с кавказцами, а остальные обошли фланги пехотинцев и зашли в тыл. Азин находился в боевой цепи.

– Отходите, товарищ командир! Мы тут без вас! – требовали красноармейцы. – Мы прикроем! Отходите, пока не поздно!..



Азину с ординарцем и двумя красноармейцами из охраны удалось вырваться из кольца. За ними пустились в погоню. Почти полторы версты продолжалось преследование. И тут случилось непредвиденное: лопнула седельная подпруга, Азин оказался на земле.

Под усиленной охраной Азина доставили в Тихорецкую.

– Кто вы? – спросил его полковник. Допрашиваемый молчал. – Не желаете отвечать? Но нам известно, кто вы. – Полковник положил на стол отобранные у командира именные часы и документы. – Вы – Азин. Нам известно, что вы – казак, уроженец Ростова. Не так ли? Мы предлагаем вам службу у нас. Этим вы спасете себя.

– Условия неприемлемы. Я – коммунист, к тому же не казак, а латыш. А коммунистов и латышей в плен вы не берете. Так что расстреливайте…

Сообщение о разгроме 28 й дивизии и Кавказской дивизии Гая поступило в штаб фронта с опозданием. Читая телеграмму, Михаил Николаевич испытывал щемящее чувство горькой утраты. Начдива Азина он знал по Восточному фронту как бесстрашного командира, до конца преданного делу партии. А лихого Гая он обожал, как брата.

Однако, несмотря на потери, 1 я Конная и 10 я армии продвигались вперед. Создались благоприятные условия для развития наступления на Тихорецкую. Замысел намеченной операции, в целом, претворялся. Все развивалось так, как предвидел командующий.

– Только вперед! – требовал он от войск. Он понимал, что всякое промедление непременно повлечет серьезные последствия. – Главный удар на Тихорецкую!



Деникин видел нависшую над ним смертельную угрозу. Но он не был бы Деникиным, если б поддался панике.

– Посмотрим, как красные запляшут, когда мы ударим по Ростову, – и приказал овладеть городом.



Этот план готовился еще раньше, и только неожиданный переход в наступление красных частей спутал карты белогвардейского командования.

В ночь на 20 февраля белогвардейские силы незаметно переправились через Дон и на рассвете атаковали части 8 й армии. Отбросив их за Мертвый Донец, к Семерникам, неприятель вышел к предместью Ростова. Одновременно его коннице удалось прорваться к станице Александровке, занять Большелогскую. У Ростова закипело горячее сражение. Бой шел с переменным успехом. Вскоре противник атаковал части соседней, 9 й армии, его конница прорвалась к Багаевской.

Брошенный туда корпус Думенко успеха не принес. Понеся потери, красные конники отступили.

Положение на правом крыле Кавказского фронта было критическим, и Реввоенсовет Республики принял решение об усилении 8 й армии силами Юго Западного фронта. Немедля Ленин направил члену РВС этого фронта Сталину телеграмму:

«Положение на Кавказском фронте приобретает все более серьезный характер. По сегодняшней обстановке не исключена возможность потери Ростова и Новочеркасска, а также попытка противника развить успех далее на север с угрозой Донецкому району. Примите исключительные меры для ускорения перевозок 42 й и латышской дивизий и по усилению их боеспособности. Рассчитываю, что, оценивая общую обстановку, вы разовьете всю вашу энергию и достигнете серьезных результатов».

Обстановка у Ростова и сам характер телеграммы настоятельно требовали незамедлительного исполнения ленинского распоряжения. Однако ответ Сталина был не таков.

«Мне не ясно, почему забота о Кавфронте ложится прежде всего на меня, – писал он. – Забота об укреплении Кавфронта лежит всецело на Реввоенсовете Республики, члены которого, по моим сведениям, вполне здоровы, а не на Сталине, который и так перегружен работой».

Ленин тотчас дал Сталину ответ:

«На вас ложится забота об ускорении подхода подкреплений с Юго Западного фронта на Кавфронт. Надо вообще помогать всячески, а не препираться о ведомственных компетенциях».

Ленинские телеграммы возымели действие: к Ростову стали стягиваться войска не только двух фронтов – Кавказского и Юго Западного, но и резервы главкома. Но чтобы ввести их в бой, требовалось время; белогвардейские же войска продолжали нескончаемые атаки. 21 февраля бои перенеслись в город. Особенно упорными они были в Нахичевани, где оборонялась 16 я дивизия. Кипел бой и в Новочеркасске.

Вечером главком Республики Каменев вызвал Тухачевского к прямому проводу.

– Обстановка под Ростовом и Новочеркасском достаточно катастрофична, – начал он, и Михаил Николаевич почувствовал недовольный тон строгого начальника. Представил его неулыбчивое лицо, проницательный взгляд. – Какие меры вы приняли, чтобы помочь 8 й армии?.. Как идет сосредоточение 42 й дивизии, что уже прибыло из этой дивизии? – допытывался он.



Пристроившись с картой у стола телеграфиста, Тухачевский называл дивизии, места их нахождения, доложил, как использовались поступившие в его распоряжение резервные части. Сообщил, что из 42 й дивизии сосредоточились три полка, которые находятся у Матвеева Кургана, что к опасному участку срочно подтягиваются и другие силы, назвал какие, упомянув в их числе и три пехотных полка Буденного, находившиеся в Синявке. Заверил, что все эти части могут оказать быструю помощь.

Наступила пауза: главком оценивал ответ. Сухо, вхолостую трещал телеграф, ползла чистая лента. Наконец, на ней обозначился текст:

– Я просто не могу понять, как вы могли перейти в наступление 14 февраля, если у вас фактически на этом фронте сосредоточились только две дивизии?



В вопросе не трудно было угадать если не раздражение, то решительное несогласие с принятым им, Тухачевским, решением. Стараясь не поддаваться чувствам, Михаил Николаевич отвечал:

– Относительно перехода в наступление – прежде всего, оно было необходимо, чтобы расстроить готовившегося к наступлению пополнившего противника… Если бы мы остались пассивны, то давно были бы уже за Донцом. Пополнения от мобилизации могли поступить только через полтора месяца, к тому же сроку могли лишь подтянуться перебрасываемые вами дивизии. Такого времени противник, приведший свои части в порядок, нам бы не дал… Считаю, что наступление не исключает возможности ввести со временем решающие силы подходящих резервов.



Он сделал паузу, и телеграфист, словно поторапливая, посмотрел на него.

– Подождите, – произнес Михаил Николаевич, осмысливая заключение ответа. Он догадывался, что главком не одобряет отход частей фронта, да и он, как командующий, осознает свою вину за это, но ведь на войне случается всякое и отход отнюдь не запрещенный маневр, он присущ современной войне, а потому и вполне допустим.

– Продолжайте, – сказал он телеграфисту и стал докладывать: – Кроме этих соображений, я считаю наше дело вовсе не проигранным, и если бы вместо Ростова и Новочеркасска стояли деревни, вас бы не обеспокоил этот участок.

Видимо, главком принял доводы командующего, понял допустимость отдельных неудач в проводимой большой фронтовой операции.

– Считаю, что и без предварительных разговоров со мной вы вправе были это сделать, – ответил главком после некоторой паузы. – Теперь может идти речь лишь о том, насколько правильно вами была оценена обстановка. Больше вопросов не имею. Всего хорошего.



В ответе главкома угадывалось согласие с тем, как поступил командующий фронтом.

Тухачевский вытер со лба пот, сдерживая волнение, аккуратно сложил карту.

А в штабе Деникина ликовали:

– Красные завладели Тихорецкой, а мы Ростовом и Новочеркасском. Поглядим, что они будут делать, когда мы двинемся на Москву.



Тухачевский понимал всю сложность обстановки. Но потеря Ростова и Новочеркасска не поколебала его решимости продолжать намеченную операцию. Не отказываясь от развития успеха 10 й и Конной армий, он приказал командарму 8 й армии Сокольникову совместными усилиями его войск и частями Юго Западного фронта выбить врага из Ростова, отбросить за Дон. Конной армии Буденного и 10 й продолжать наступать.

С утра 23 февраля части Сокольникова перешли в наступление, к исходу того же дня они выбили из города врага. Над Ростовом снова взвилось красное знамя. А вскоре пал и Батайск. Началось преследование отходивших к Кубани деникинцев.

Конная армия получила в эти дни передышку. Ее дивизии сосредоточились в районе Егорлыкской. Тогда то Ворошилов и Буденный решили побывать в Ростове, в штабе Кавказского фронта, представиться командующему и члену Реввоенсовета Орджоникидзе. Выехали они на отбитом у белогвардейцев бронепоезде, к утру подкатили к Батайску.

Неподалеку от станционного здания стояло несколько пассажирских вагонов, маячили часовые.

– Чьи вагоны? – поинтересовался начальник бронепоезда у красноармейца.

– Комфронтом и члена РВС, – ответил тот.

Михаил Николаевич вышел в тамбур и увидел двух военных. Туго обтянутые ремнями полушубки, оба в валенках. Передний, усач, козырнув, представился: «Буденный».

– Ворошилов, – назвал себя второй.



Неожиданное появление Буденного и Ворошилова в Батайске, когда армия находится далеко от него, насторожило Тухачевского. Ему вдруг вспомнились события 17 февраля, гибель Азина, разгром 28 й дивизии и жестокое поражение 2 й, кавалерийской дивизии Гая.

– Почему, товарищ Буденный, вы не выполнили мое распоряжение? Я требовал наступать Конной армии в направлении станицы Мечетинской, а вы повели ее в район Торговой? – Он произнес это сдержанно спокойно.



Требовательный к себе, Тухачевские умел строго спросить с подчиненных начальников, и даже с тех, кто был в больших чинах.

Буденный стал объяснять, что полки были утомлены переходом, что выпал глубокий снег и стояли морозы, и что движение к Мечетинской при сложившейся обстановке было не целесообразным.

Тухачевский, терпеливо выслушав, спросил:

– Вам известно, к чему привело невыполнение вами боевого приказа?



Конечно же, командарм знал о разгроме павловцами дивизий Азина и Гая. Ему также было известно, что там пострадал и конно сводный корпус Думенко.

– Решение на разгром Донского и Кубанского корпусов белых принималось совместно с командованием 10 й армии, – объясняя, сказал командарм.

– Но это решение не совпадало с замыслом операции, не способствовало быстрейшему выходу кавалерийских дивизий на пути отхода белогвардейских дивизий, – отметил Тухачевский. – Почему вас не оказалось у Мечетинской?

Неподалеку с тяжелым перестуком прогромыхал бронепоезд первоконников. В амбразурах торчали тупорылые «максимы», на бронеплощадке у орудия стояла артиллерийская прислуга.

– А почему вы здесь? Ведь я вас не вызывал, – спросил Тухачевский.

– Мы ехали в Ростов…

– Почему без разрешения оставили армию?



Неслышно войдя в салон, у двери стоял Орджоникидзе. Он сразу понял, что здесь происходит.

– Зачем, Михаил Николаевич, придираешься? Ведь противник разбит. Разбит усилиями Конармии… А ты говоришь… Даже Екатерина Вторая сказала, что победителей не судят… Будем знакомы – Орджоникидзе, – Григорий Константинович протянул Буденному руку.



Эта встреча состоялась 13 марта, а на следующий день Михаил Николаевич вместе с Орджоникидзе был в частях Конной армии, проводил смотр. Перед отъездом Тухачевский примирительно сказал Буденному:

– За вчерашнее, командарм, не сердитесь. Мне положено строго спрашивать за организованность.



Без дисциплины – нет армии. Вы с Ворошиловым это знаете.

В конце марта штаб Кавказского фронта вновь переместился в Ростов, заняв пятиэтажную гостиницу «Палас отель» на широком Таганрогском проспекте.

Придя однажды в свой кабинет, находившийся на втором этаже, Михаил Николаевич увидел на столе две аккуратно перевязанные стопки книжек.

– Что это? – спросил он адъютанта.

– Принесли из типографии, – ответил тот. – Ваша работа. А сдавал ее в печать товарищ Орджоникидзе.

Михаил Николаевич вытащил из пачки книжку и прочитал на обложке свою фамилию, заголовок, набранный крупным шрифтом: «Стратегия национальная и классовая». Внизу – Ростов на Дону, 1920 год. Он с благоговением держал свой первый печатный труд… Пройдет несколько лет и будут напечатаны многие его работы, журнальные статьи, книги. Но эта первая книжечка в скромной обложке будет для него самой дорогой.

Первый экземпляр он в тот же день направил в Москву, Владимиру Ильичу. Позже станет известно, что Ленин, прочитав работу, отзовется о ней положительно и, сделав на обложке надпись «Экз. Ленина», будет хранить в личной библиотеке. Второй экземпляр автор вручит Серго.

А 7 апреля на Таганрогском проспекте в театральном помещении города Ростова произошло первое заседание городского совета. Открыл его Тухачевский. Он окинул взглядом притихший зал.

– Дорогие товарищи славного города Ростова! Дорогие нахичеванцы! От имени героической Красной Армии поздравляю вас с освобождением и установлением на всей донской земле Советской власти. В жестоких зимних боях, преодолевая яростное сопротивление врага и проявляя решимость и храбрость, красные бойцы освободили многие города. В их числе Ейск, Армавир, Минводы, Георги евск, Ставрополь, Екатеринодар. Выйдя к Новороссийску и Туапсе, красные воины столкнули в холодные воды Черного моря остатки деникинских войск. Только благодаря героизму, мужеству красных бойцов нам удалось добиться такой великой победы. На ваши плечи, дорогие ростовчане, легла нелегкая ноша. После свершения Октябрьской революции рабочие города два года выдерживали невыносимый гнет буржуазии, гнет Добровольческой армии. И все это время мы вели на фронте жестокие бои за ваше освобождение…



Он говорил взволнованно, убедительно, звонко, и когда закончил, зал долго аплодировал. Потом председатель Донревкома Вегер от имени трудящихся Дона вручил Тухачевскому полевой бинокль.

– Пусть он послужит вам в грядущих боях. Война то ведь еще не кончилась. Пусть бинокль напоминает вам о Ростове, люди которого благодарны вам за ваши боевые успехи.



Председатель был близок к истине. Незадолго до того, в конце марта, Каменев направил Ленину письмо, в котором говорилось: «Ввиду важности польского фронта и ввиду серьезных предстоящих здесь операций, главнокомандование предлагает к моменту решительных операций переместить на Западный фронт командующего ныне Кавказским фронтом Тухачевского, умело и решительно проведшего последние операции по разгрому армий Деникина».

Владимир Ильич не стал возражать. Судьба молодого командующего определилась.

В апреле Михаил Николаевич уезжал из Ростова. В сопровождении адъютанта и военного коменданта станции он поднялся в вагон. Рядом прогромыхал тяжелый состав. На платформах – орудия, передки, бронеавтомобили, повозки. У распахнутых дверей теплушек теснились красноармейцы, виднелись конские головы, дымилась полевая кухня. Поезд следовал с юга.

– Эшелоны Первой Конной идут, – пояснил комендант.



– Их пропускайте без задержки. – Михаил Николаевич знал, что железнодорожные составы идут из Майкопа на Украину, вдогонку ушедшей туда Конной армии.

Сам же он ехал в Москву. На днях прислали вызов, дав на сборы трое суток. Он догадывался о новом назначении, хотя и не знал, какая должность ожидает.

Паровоз дал гудок, состав дрогнул, вагоны медленно покатились. В окне показались дома на крутояре с широкой на склоне улицей, проплыла базарная площадь с рядами лавок и навесов, церковь с зеленой крышей. Ничто уже не напоминало о недавних жестоких боях. Остро кольнула мысль: «Придется ли еще здесь побывать?» После всего произошедшего город был дорог Михаилу Николаевичу. Но грусть прощания оттеснило сознание того, что Ростовский узел разрублен, с Деникиным покончено, в донском крае утвердилась советская власть. Навсегда.

В девять часов утра 11 июня председательствующий Ульрих объявил о начале заседания Специального присутствия Верховного суда СССР.

Военный юрист Ульрих обратил на себя внимание немногих присутствующих и прежде всего сидящих за барьером на скамье подсудимых. Их было восемь.

Михаил Николаевич Тухачевский, 1893 года рождения, Маршал Советского Союза, командующий армиями и фронтами в годы гражданской войны, награжден орденами Ленина и Красного Знамени, кандидат в члены ЦК ВКП(б), член ЦИК СССР, первый заместитель наркома обороны СССР, а с 11 мая 1937 года – командующий войсками Приволжского военного округа.

Иона Эммануилович Якир, командарм 1 го ранга, 1896 года рождения, награжден тремя орденами Красного Знамени, член ЦК ВКП(б) и ЦИК СССР, командующий войсками Киевского военного округа.

Иероним Петрович Уборевич, командарм 1 го ранга, 1896 года рождения, награжден тремя орденами Красного Знамени, кандидат в члены ЦК ВКП(б) и ЦИК СССР, командующий войсками Белорусского военного округа.

Август Иванович Корк, командарм 2 го ранга, 1887 года рождения, награжден двумя орденами Красного Знамени, член ЦИК СССР, начальник Военной академии имени М. В. Фрунзе.

Роберт Петрович Эйдеман, комкор, 1895 года рождения, награжден двумя орденами Красного Знамени и орденом Красной Звезды, член ЦИК СССР, председатель Центрального Совета Осоавиахима СССР.

Виталий Маркович Примаков, комкор, родился в 1897 году, награжден орденом Ленина и тремя орденами Красного Знамени, член ЦИК СССР, заместитель командующего войсками Ленинградского военного округа.

Витовт Казимирович Путна, комкор, 1893 года рождения, награжден тремя орденами Красного Знамени, военный атташе в Великобритании.

Борис Миронович Фельдман, комкор, 1890 года рождения, начальник Главного управления Красной Армии.

Небольшой зал почти пуст. Заседание закрытое.

За широким судейским столом, покрытым красным сукном, расположились по обе стороны от Ульриха заседатели. Все начальники высокого ранга, субординация соблюдена: маршалы Советского Союза Буденный и Блюхер, командарм 1 го ранга начальник Генерального штаба Шапошников, заместитель наркома обороны, начальник Военно Воздушных Сил РККА, командарм 2 го ранга Алкснис, командующие войсками военных округов: Белорусского – командарм 1 го ранга Белов, Ленинградского – командарм 2 го ранга Дыбенко, СевероКавказского – командарм 2 го ранга Каширин. Здесь же и командир 6 го кавалерийского казачьего корпуса имени Сталина комдив Горячев. Все они при орденах, в отличие от сидящих за барьером подсудимых, с гимнастерок которых ордена давно сняты.

Восемь заседателей были определены Ворошиловым. Прежде чем утвердить их для этого поручения, он представил список Сталину. Тот пробежал глазами текст и сказал:

– Люди вашего ведомства, вы и решайте.



Назвав сидящих на скамье подсудимых, Ульрих огласил:

– Все указанные лица привлечены по обвинению в преступлениях, предусмотренных статьями 58 один Б, 58 восемь, 58 одиннадцать Уголовного кодекса РСФСР. Следственными материалами установлено участие обвиняемых, а также покончившего жизнь самоубийством Я. Б. Гамарника в антигосударственных связях с руководящими военными кругами одного из иностранных государств, ведущего недружелюбную политику в отношении СССР. Находясь на службе у военной разведки этого государства, обвиняемые систематически доставляли им шпионские сведения, совершали вредительские акты в целях подрыва мощи Рабоче крестьянской Красной Армии, готовили на случай военного нападения на СССР поражение Красной Армии и содействовали расчленению Советского Союза и восстановлению в СССР власти помещиков и капиталистов.



Ульрих читал сухо, беспристрастно, как и подобает судье, творящему справедливое дело. Однако он умело, словно артист перед микрофоном, придает то усилением голоса, то едва заметной паузой и скороговоркой нужный оттенок.

Михаил Николаевич слушал его, и в нем все более и более нарастало возмущение, неприятие всей этой лжи. И тут же вспоминались просьбы следователей и прежде всего Ушакова молчать, признавать все ради снисхождения суда и конечного искупления. «Своим отказом от показаний следствия вы только усугубите положение, – наставлял его Ушаков. – Кайтесь и просите прощение».

«Молчать? Смириться с ложью?» Нет, это не в его правилах. Он откажется от всех показаний, отвергнет наговор и от себя, и от всех, сидящих рядом на скамье.

– Подсудимый Тухачевский! – вдруг слышит он голос Ульриха, уверенный, даже торжествующий. – Признаете ли вы свою вину?



Он встает, видит, как напряжены сидящие в зале следователи и в том числе Ушаков.

И взоры сидящих за столом членов Присутствия – вчерашних его боевых сподвижников – Буденного и Блюхера, Белова и Дыбенко, Шапошникова и Алксниса, Каширина и Горячева – устремлены на него. Они ждут: признает он обвинение или отвергнет? Многие, если не все, не верят тому, что огласил председательствующий. Не верят, но боятся не только в том признаться, но даже думать об этом: сразу угодишь в пособники врага, а то и соучастники.

– Все, что зачитано – ложь, – слышатся в наступившей тишине слова Тухачевского.

– Михаил! Что ты? – воскликнул Уборевич.

И сидящие на скамье подсудимых приходят в движение. Застывают от неожиданности следователи.

Заявление, однако, не обескураживает Ульриха. На его лице проскальзывает что то вроде усмешки.

– Но ведь вы сами дали показания! Вот они. – Ульрих поднимает со стола серенькую папку. – С ваших слов записано. Везде ваша подпись.

– Все это вырвано силой.

– Уж не заявляете ли вы, что к вам применяли недозволенные приемы, пытки?

– Михаил, прекрати! – дернул его за гимнастерку Якир.

Михаил Николаевич медлит с ответом: он как бы оценивает ситуацию.

– Подсудимый Тухачевский! Я к вам обращаюсь: признаете ли вы свою вину?

– Признаю, – говорит он глухим, чужим голосом. И видит, как меняется в лице Ушаков, откидываясь на спинку кресла…

– Признаю, – отвечает Якир.

– Признаю… Признаю… Признаю…

Тухачевского обвинили в шпионской деятельности сразу на два государства. В архиве нашли документы, связанные с его поездкой в 1931 году в Германию под фамилией Тургуева. Тогда же пустили слух, что этот генерал Тургуев – шпион. Об этом донесли начальнику НКВД Ягоде. Тот прочитал шифровку, усмехнулся: «Это несерьезно. Сдайте в архив». Теперь этот документ извлекли из архива и обвинили Тухачевского в том, что он вел тайные переговоры с немцами.

Появилось еще одно обвинение: в 1925 году он, Тухачевский, встречался с польским шпионом Домбалем, передавал ему секретные сведения.

– Состоялась ли у вас с ним встреча? – спросил Ульрих.

– Да, состоялась, но только с Домбалем – главой Центрального Комитета Компартии Польши.

– Вы подтверждаете показания, которые давали на допросе в НКВД?

– Подтверждаю.

– Там же ясно указано, что Домбаль – польский шпион. Так, с этим все ясно. Теперь, подсудимый, ответьте на такой вопрос, – продолжал Ульрих. – Был ли у вас сговор по поводу отстранения Ворошилова от руководства Красной Армией?



Заседатели за столом насторожились. Многие считали назначение Ворошилова на пост наркома Обороны случайным. В военных делах разбирается с трудом, и слава первого полководца не что иное, как мыльный пузырь.

– Сговора не было, но военные руководители не желали мириться с его некомпетентностью в делах.

– Суд не интересуют качества, которыми вы наделяете товарища Ворошилова. Отвечайте: был ли у вас сговор против наркома?

– Сговора не было, высказывалось недовольство его руководством.

– А вот Уборевич говорил, что он намеревался поставить в правительстве вопрос о Ворошилове, а вы с Гамарником должны были на него нападать. И Гамарник должен был крепко ударить. Не так ли?

– Да, такой разговор был.

– Это не разговор, а сговор, а точнее – заговор, – подытожил Ульрих. – Только так, и не иначе можно квалифицировать ваши действия. Теперь, подсудимый, ответьте: разделяли ли вы взгляды лидеров троцкизма, правых оппортунистов, их платформу?

После недавних побоев у него часто болела голова. Неожиданно кровь прилила к затылку, он чувствовал, как она пульсировала, стучала в висках. Он слышал вопрос, но не мог ответить.

– Вы слышите, подсудимый? – напомнил о себе Ульрих, переложив на столе какую то бумажку.

– Да, – ответил он, вцепившись в перила барьера. Собрав волю, продолжил: – Я всегда был против Троцкого. И на всех дискуссиях выступал против правых. Я вступил в партию в трудное для Республики время, был предан делу и до конца дней моих останусь таким же.

Взглянув в сторону Шапошникова, председательствующий сказал:

– Вы хотели что то спросить? Пожалуйста.



Высокий, интеллигентного вида начальник Генерального штаба откашлялся.

– Скажите, то… то есть, подсудимый, вас обвиняют в деяниях по ослаблению мощи Красной Армии. Об этом имеется запись в следственном деле. В чем это выразилось?



Уж кто кто, а Шапошников не мог не знать о лживости этого обвинения. Вместе с Тухачевским они разрабатывали многие дела, обсуждали и писали в правительство предложения, многие из которых или отклонялись, или оставались без ответов.

Подсудимый хотел было ответить на вопрос вопросом: «Неужели вы этому верите?», но воздержался. Он вспомнил, что такой же вопрос задавал ему и следователь и сам тогда же записал ответ в столь утвердительной форме, что Михаил Николаевич возразил и подписал страницу после долгих уговоров.

– Наша армия в своем развитии отстала от армий многих стран Европы и прежде всего от германской: замедленные темпы строительства военных объектов, медленно шло формирование воздушно десантных частей, механизированных и танковых соединений, воздушных сил. Было немало упущений в боевой подготовке войск. Происходили они по ряду причин, и я, как заместитель наркома, не снимаю с себя вины за эти промахи.



Командарм Шапошников склонил голову, как бы удовлетворенный ответом.

И опять Ульрих, заглянув в лежащий перед ним лист, спросил:

– Подсудимый, как можно расценить настойчивое отстаивание концепции ускоренного формирования танковых соединений за счет сокращения численности и расходов на кавалерию?



При упоминании о кавалерии Буденный насторожился.

– Оно вполне объяснимо и закономерно, – начал Михаил Николаевич. – Будущая война будет войной моторов…

– Вы не читайте нам лекций, – прервал его Ульрих. – Отвечайте на поставленный вопрос.

Его дополнил Буденный:

– Пусть скажет, как он оценивает роль конницы в будущей войне? Как он оценивает Конную Армию?



Маршал говорил запальчиво, с нескрываемой обидой, как бы мстя за прошлое. А в прошлом они не раз конфликтовали по оценке участия конных соединений в будущей войне. Здесь у них взгляды были диаметрально противоположные. Ворошилов и Буденный делали высокую ставку на участие конницы, он же, Тухачевский, утверждал, что конница утратила свое значение и будущее за танками, самолетами, бронетехникой.

– Отвечайте на вопрос члена Присутствия, – потребовал председательствующий.

– В гражданской войне роль Конной армии трудно переоценить. Во многих сражениях она была мощной и решающей силой в достижении победных результатов. Однако в настоящее время кавалерия, убежден, отошла на второй план. При насыщенности войск огнем, кавалерия более других родов войск подвержена поражению. Нужно делать ставку на танки, бронетехнику…

– Ну вот, видите! Так может говорить только враг народа! – воскликнул Буденный. – И он руководил нашей Красной Армией!

– Все ясно, – произнес Ульрих. – К подсудимому Тухачевскому вопросов пока нет. Можете садиться.

Искушенный в судебных делах, Ульрих вел заседание уверенно, ловко отсекая то лишнее, что мешало или уводило от намеченного плана. Исход процесса ему давно был известен. Решение было предопределено еще тогда, когда его после наркома вызвал генсек. Тот не стал интересоваться ходом следствия и степенью виновности каждого. Сказал коротко и ясно: «Судить мерзавцев так, чтобы неповадно было другим». Этим было все сказано. Ульрих не посмел даже уточнять.

Весь этот суд с допросами, ссылками на документы, вопросами заседателей, или как их назвали, членами Присутствия и прочими правилами процессуального кодекса – есть ничто иное как умело инсценированный спектакль без свидетелей, защитников, без права на помилование. Правда, есть секретарь, но он знает, что писать в протоколе, а что пропустить.

Но сознавая, что процесс – спектакль, все играют в нем на полном серьезе. Понимали это и сидящие за барьером люди. И, понимая, вынуждены были в нем участвовать, надеясь на благополучный исход.

Подошло время обеда, был объявлен перерыв, и подсудимых под охраной провели в специальное помещение, подали в металлических мисках похлебку, кашу. И вчерашнему, разжалованному маршалу досталась алюминиевая ложка с перекрученным черенком и выцарапанной фамилией неизвестного владельца.

Потом их отвели в комнату ожидания, и здесь к ним поспешили следователи. Возле Тухачевского оказался Ушаков.

– Михаил Николаевич, вы держали себя достойно, только не возражайте, если опять будут спрашивать. И в своем последнем слове просите о снисхождении. Это поможет.



И опять зал, скамья за барьером.

– Встать! Суд идет!



Заседатели, словно спохватившись, вдруг стали задавать, порой невпопад, вопросы, недвусмысленно обвинять всех во враждебной деятельности.

Глядя на вчерашних соратников, Михаил Николаевич с трудом скрывал удивление: «Что с ними? Неужели они не понимают, что все это – грандиозный спектакль, не понятно кем и для кого устроенный». Допрос, однако, продолжался.

И вот, наконец, он закончился. Суд определил истину и степень вины каждого. Да вины ли?

– Подсудимый Тухачевский. – обращается Ульрих, – вам предоставляется последнее слово.



Михаил Николаевич готовился к нему, наметил даже, что сказать, но едва он встал, как боль снова охватила голову железным обручем. «Чертова боль!.. Вот она отходит… отпускает… Только бы не началась снова…»

– Председательствующий, члены Присутствия, боевые мои сподвижники… Обращаясь к вам, я честно заявляю, что у меня была горячая любовь к Красной Армии, горячая любовь к Отечеству, которое защищал с гражданской войны. И потом, на каких должностях бы я не находился, старался честно и достойно защищать интересы страны и интересы родной армии. Что касается встреч, бесед с представителями различных стран, и в том числе немецкого генерального штаба, их военного атташе в Советском Союзе, то они, действительно, были, но носили официальный характер, происходили на маневрах, приемах. Немцам показывалась наша военная техника, они имели возможность наблюдать за изменениями, происходящими в организации войск, их оснащении. Впрочем, такую возможность имели и мы и поступали точно так же. Но все это было до прихода Гитлера к власти, когда наши отношения с Германией резко изменились.



Его выступление находящиеся в зале воспринимали по разному. Ульрих чертил что то с отсутствующим видом на бумаге. На лицах многих заседателей застыла напряженность. Затаилась усмешка на губах Буденного. Строчил в тетради секретарь, пытаясь уловить последнюю мысль подсудимого, его последние слова. Впрочем, все равно потом его записи проверят и отредактируют… Ушаков слушал, нервно покусывая губы.

– Конечно, в моей работе были ошибки, недостатки, большие и малые, не признать их нельзя. И я признаю за это вину. Но никак не могу согласиться с тем, что они сделаны умышленно, что причислило бы меня к шпионам, предателям, врагам народа. Пусть люди знают, что я честно жил и честным приму каким бы оно ни было обвинение настоящего суда.



Он сел, чувствуя в теле такую слабость, словно сбросил с плеч стопудовый груз.

И выступления остальных были короткими. Даже Эйдеман, признанный поэт и умница, который часами мог декламировать с легким латышским акцентом свои стихи, на этот раз оказался косноязычным и сдержанным.

– Прошу сохранить жизнь.



Стрелки часов показывали 23 часа 36 минут, когда Ульрих закончил читать приговор.

– Приговор окончательный и обжалованию не подлежит, – висело в мертвой тишине пустого зала.



Было слышно, как Ульрих захлопнул папку, кто то из сидевших за длинным столом громыхнул тяжелым стулом, кто то с опозданием подавил вырвавшийся сон.

– За что? – Якир непонимающе уставился на военного юриста. Но его не слышали.



В окружении конвойных осужденных вывели из за барьера, провели отдельным ходом к «черному ворону».

Они сидели, ошеломленные произошедшим, никто не проронил ни слова. Лишь когда автомобиль остановился и снаружи послышался металлический лязг открываемых тюремных ворот, кто то определил:

– Лефортово.



Это была знаменитая московская тюрьма, известная строгостью режима и глухотой каменных стен.

И была последняя ночь.

Тухачевского провели в камеру с решетчатым окном, заделанным снаружи металлическим щитом, с парашей у двери и топчаном со свалявшимся матрацем. Под потолком ярко светила лампочка.

Он лег на топчан, пытаясь осмыслить пережитое. «Высшая мера наказания… Расстрел… Приговор окончательный, обжалованию не подлежит… Не подлежит…» – остро били слова приговора.

Это конец. Его уже никто и ничто спасти не сможет. Теперь он весь – в прошлом. И прошлое, вся его жизнь, волнения, тревоги, дела – стали неожиданно далекими, серыми, будничными.

Назойливо светила лампочка, и он прикрыл лицо руками, призывая самого себя к успокоению, к, возможно, еще зыбкой, как огонек свечи, надежде, что все обойдется, что кто то внесет ясность. Ведь миновала же его смерть, когда он поднимал в атаку солдатские цепи! И в побегах из плена косая пощадила его. В 18 м году он был бы расстрелян, но остался жив.

Потом он впал в забытье и ему почудилось, будто лязгнул засов двери и кто то вошел и остановился подле него.

Он отвел от лица руку, огляделся: нет, камера пуста. «Неужели галлюцинация?..»– «Сын мой, послушай меня, внемли Божьей воле». – «Кто ты?» – спросил он склонившегося над ним в черной сутане. Длинные седые волосы обрамляли немолодое благообразное лицо. Серебрился большой крест с изображением распятого Христа. «Кто ты?» – спросил он снова. «Я тот, кто по воле Божьей пришел, чтобы облегчить твою душу. Настал час избавления от грехов, лежащих тяжким камнем. Покайся, сын мой, в грехах своих, отрекись от них, и ты избавишься от страдания, пред уходом в мир иной». – «Мне не в чем каяться. Я жизнь свою и помыслы отдал великому делу освобождения народа от…» – «Не надо громких и фальшивых слов, они не твои, не повторяй чужих мыслей. Внемли моим словам: отрекись от того, что терзает совесть и душу. Очисти душу свою от скверны, и тебе станет легче». – «Я не творил ничего грешного». – «О, нет! Творил, сын мой! Были! И малые грехи, которых ты не замечал, и тяжкие, с людской невинно пролитой кровью. Их трудно простить, но Бог простит, если ты покаешься».

Незримый пришелец говорил с такой убежденностью, что противиться было невозможно.

«Хорошо, святой отец, я попытаюсь. Только мне тяжко. Я устал за эти дни. Трудно вспомнить».

Повинуясь странному пришельцу, Михаил Николаевич затих, стараясь вспомнить прошлое. И тут вдруг перед ним замаячил образ большеголового, с чуть пробивающимися усиками юнкера Яновского, балагура и любимца роты. Он стоит перед ним, фельдфебелем роты Тухачевским, одногодком и в прошлом товарищем, и просит его дать увольнение в город.

«Я прошу вас отменить отданное вами наказание. Готов потом нести вдвое большее, но разрешите сегодня увольнение в город».

«Нет, – отвечает Михаил с решительной непреклонностью. – Я лишен права отмены наложенного мной взыскания».

«Но это же совсем не так! Именно, только вы имеете такое право. Поймите, в город приехала моя сестра, всего на три дня, она проездом. Мы не виделись более двух лет».

«Не хочу вас отпускать, юнкер Яновский. Это мое право, и я им пользуюсь. – Он торжествует, что этот лихой гимнаст и насмешник вынужден подчиняться ему, и готов на все, что заблагорассудится ему, ротному фельдфебелю. – Пройдут две недели, и тогда можете обратиться ко мне с просьбой».

«Но сестра не может ждать! Поймите же! Вы, господин Тухачевский, без души, вы начисто лишены чувств…» Никто не слышал выстрела. Лишь после вечерней проверки нашли тело юнкера Яновского.

Начальник училища генерал Геништа тогда заметил: «Ревностность в службе, фельдфебель Тухачевский, отнюдь не исключает человечность».

Юнкера не простили ему смерть товарища. Написали оскорбительное письмо, назвали его холодным и расчетливым служакой, для которого личные интересы превыше всех человеческих чувств.

«Господи, прости меня… Прости тяжкий грех», – произнес глухим голосом Михаил Николаевич.

А потом явился образ жены Машеньки, Марии Владимировны, его первой любви. Он тогда был в Ростове, командовал Кавказским фронтом, когда получил от нее последнее письмо. «Я ухожу из жизни, продолжая тебя любить. Простить измену не могу…» Он Явственно почувствовал укол в сердце.

«Господи, прости… Прости».

Образ круглолицей женщины со спадающей с плеча косой сменился мужчиной в казачьей, с заломом папахе: Думенко – командир конного корпуса.

Его обвинили в измене, судили и суд вынес приговор: расстрел. Дело представили на утверждение командующему Кавказским фронтом Тухачевскому.

Он нехотя перелистал вшитые в папку показания с корявыми подписями: Буденный, Ворошилов, Щаденко. Вчерашние вахмистры и неучи, едва умеющие скрипеть пером, в один голос чернили лихого командира. Он мог тогда отвергнуть навет, и передать Думенко в соседний, Южный фронт. Об этом просили Сталин и Егоров, но он этого не сделал. Демонстрируя принципиальность и твердость большевика, он утвердил смертельный приговор. Росчерк пера стоил командиру жизни.

«Господи, прости меня… Господи, это в твоей воле…»

Потом припомнился Кронштадт: множество тел в солдатских шинелях и матросских бушлатах, они впаяны в лед, а между ними полыньи с черной водой. Снаряды с крепости крушили лед и валили людей, чтобы защитить засевших в фортах вчерашних мужиков. Они возмущались неприкрытым грабежом советской властью сельского люда.

Бывшему комфронта Тухачевскому была поставлена Вождем задача: уничтожить тех, кто осмелился выступить против новой власти! И он со свойственной ему точностью и непререкаемой исполнительностью выполнил приказ Вождя, заслужив за тысячи смертей благодарность из Кремля.

А вскоре последовало новое чрезвычайное поручение: ликвидировать на Тамбовщине мужичью смуту, уничтожить их отряды и принудить несогласных к неукоснительному исполнению высылаемых из Москвы директив. Он справился с этим заданием с блеском. О, сколько тогда было побито мужиков! Сколько семей лишились своих кормильцев!

«Господи, прости…»

Неужели пришел час расплаты? Неужели наступило время Божьего назидания: мне отмщение и аз воздам?

Но, ведь, он не виноват. Он исполнял чужую волю, потому что присягал на верность, был предан тому, кто диктовал…

Словно в тумане всплыл профиль Вождя: вздернутый крутой подбородок, большой лоб. Он даже вздрогнул от явственного видения человека, с которым встретился в Кремле в далеком 18 м году.

И тут осужденный и кающийся услышал внутренний голос: «А если бы тебе поручили убить царскую семью, исполнил бы ты этот приказ?» Он попытался не отвечать, но почувствовал от самого себя укор: «Отвечай же, кайся. Ты сам себе судья». И он признался, что исполнил бы это, как делали тогда другие: не щадя ни женщин, ни детей, если бы ему приказал Вождь.

«Господи, прости меня… Суди меня за все грехи тяжкие. Суди полной мерой…»

Отрешенный от всего, он не слышал ни шагов, ни голосов за дверью камеры. Только лязг замка и тяжкий скрип двери прервали его сон.

Вошли двое военных. Еще один в дверях.

– Одевайтесь.



С тревожным предчувствием он натянул сапоги. Неторопливо застегнул пуговицы гимнастерки. «Неужели опять допрос?» – промелькнула догадка.

В щель окна виднелась на черном небе одинокая звезда. «Тогда… Нет, не может быть… Какая нелепость…»

– Руки за спину! Выходите! – приказал щуплый человек в серой коверкотовой гимнастерке. Словно капельки крови на петлицах алели три квадратика.



«Щуплый» вышел из камеры первым. За ним, заложив руки за спину и твердо ступая, шел Тухачевский. Сзади следовал долговязый военный, с плоским лицом и тоже в форме, но без знаков различия в петлицах. Дежурный по коридору быстро захлопнул дверь.

Они прошли мимо освещенного стола дежурного, где лежала большая, раскрытая и исписанная чернилами конторская книга. Спустились по лестнице.

«Да, на допрос… Возможно, возникли сомнения в деле».

Прошли этаж… Еще один… Спустились еще… Путь преграждала решетка во всю ширину коридора. Завидя их, дежурный поспешил отомкнуть в решетке дверь, и тот маленький, с тремя «кубарями» в петлице, остался у двери, пропустив Михаила Николаевича.

Далее они шли уже вдвоем: впереди он, а за ним «долговязый».

Коридор неподалеку круто изгибался, и шедший сзади скомандовал:

– Налево! Не оглядываться!



По коридору гулко разносились шаги, казалось, их было не двое, а шел целый взвод.

Он не видел, как долговязый заученным движением поспешно вытащил из кобуры револьвер, выбросив вперед руку, навел оружие в затылок идущему.

Выстрел с треском разорвал тишину подземелья. Но Михаил Николаевич выстрела не слышал.
следующая страница >>