Александр Копытин арт-терапия жертв насилия «Психотерапия» Москва 2009 ббк 88. 5 К 65 - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Александр Копытин арт-терапия жертв насилия «Психотерапия» Москва 2009 ббк 88. 5 - страница №1/5

Александр Копытин

арт-терапия жертв насилия


«Психотерапия»

Москва

2009

ББК 88.5 УДК 159.9 К 65

Копытин А.И. и др.

К 65 АРТ-ТЕРАПИЯ ЖЕРТВ НАСИЛИЯ /Сост. А. И. Копытин. - М: Психоте­рапия, 2009. - 144 с: ил.

Учебное пособие посвящено методу арт-терапии, который использу­ется применительно к сложным случаям психотерапевтической практики, в частности при работе с людьми, пострадавшими от всевозможных форм насилия: от физических травм в детстве до сексуального насилия.

В качестве инструментов арт-терапевтической диагностики и коррек­ции опыта перенесенного насилия у детей и подростков автор использовал рисуночный тест Сильвер, тест «Нарисуй историю» и технику стимульного рисования. На конкретных клинических примерах показано использо­вание различных методик арт-терапии: рисование пальцами, рисование на зеркале, на кукле, создание коллажей, фотографий и др.

Книга будет полезна студентам-психологам, психологам-консультан­там и психотерапевтам, работающим с последствиями насилия у детей и взрослых и с синдромом посттравматического стрессового расстройства.

ISBN 978-5-903182-52-7

© Копытин А. И 2008

© Издательство «Психотерапия», 2008
ОГЛАВЛЕНИЕ

ВВЕДЕНИЕ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .4

ГЛАВА 1. Методы арт-терапевтической помощи

жертвам насилия (Копытин А.) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .8

ГЛАВА 2. Отражение опыта перенесенного насилия в организованной и спонтанной изобразительной деятельности. Графические признаки перенесенного насилия у детей и взрослых (Копытин А.) . . . . . . . . . . . . . . . .19

ГЛАВА 3. Тесты Сильвер как инструмент

арт-терапевтической диагностики и коррекции : опыта перенесенного насилия у детей и подростков (Копытин А Свистовская Е.) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .33

ГЛАВА 4. Использование фотографии в работе

с жертвами насилия (Копытин А.) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .60

ГЛАВА 5. Отражение и преодоление опыта насилия в процессе индивидуальной арт-терапии, проводимой в доме ребенка: описание случая (Сучкова Н.) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .80

ГЛАВА 6. Случай лечения нервной анорексии у перенесшего насилие подростка средствами арт-терапии (Свистовская Е.) . . . . . . . . . . . . . . .л,95

ГЛАВА 7. Лечебно-коррекционные механизмы и факторы проработки травматичного опыта в процессе арт-терапевтической работы с жертвами насилия (Копытин А.) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .109

ГЛАВА 8. Насилие в современном искусстве и арт-терапевтической экспрессии: некоторые параллели (Копытин А.) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .125

ЛИТЕРАТУРА . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .137


ВВЕДЕНИЕ

Развитие арт-терапии в нашей стране и за рубежом в послед­ние годы сопровождается исследованием ее терапевтического потенциала применительно к разным патологическим состоя­ниям и категориям клиентов. Значительный интерес у специ­алистов вызывают возможности применения арт-терапии в качестве ведущего или вспомогательного метода лечебно-коррекционных воздействий в отношении лиц, пострадавших от насилия. Данная категория лиц может включать как взрослых, так и детей, перенесших однократную или многократную пси­хическую травму, связанную с насилием. Хотя в настоящем издании основное внимание уделяется применению арт-тера­пии к детям, пострадавшими от сексуального, физического или морального насилия, в нем также обсуждаются возможности оказания арт-терапевтической помощи перенесшим насилие взрослым.

Психологические последствия насилия стали предметом особого интереса специалистов в области психического здо­ровья сравнительно недавно. Благодаря проведенным иссле­дованиям стали очевидны масштабы деструктивного воздей­ствия насилия на психическое здоровье населения. Более при­стальному изучению подверглись психические нарушения, развивающиеся вследствие перенесенного насилия (входящие в группу различных нозологических форм под общим назва­нием «Реакция на тяжелый стресс и нарушения адаптации», включая и посттравматическое стрессовое расстройство) и вызванные им защитно-приспособительные реакции (психо­логические защиты и копинг-поведение).

Насилие может проявляться в межличностных отношени­ях, в отношениях субъекта с разными социальными институ­тами, а также в отношениях между разными сообществами. Оно может проявляться в семье, и при этом его жертвами час­то становятся женщины и дети. Такие проявления именуются домашним насилием, связанным, в том числе, с физическими актами агрессии мужчины против женщины, с которой он состоит в интимных отношениях. Подобные проявления так­же могут включать различные формы жестокого обращения с ребенком — сексуальное, физическое и эмоциональное наси­лие, а также отсутствие родительской заботы.

Насилие над ребенком может приводить как к кратковре­менным, так и хроническим нарушениям в эмоциональной, познавательной и поведенческой сферах. У подвергавшихся насилию детей часто формируется низкая самооценка, ухуд­шается эмоциональная и поведенческая саморегуляция, отме­чаются нарушения пищевого поведения и школьной адапта­ции, симптомы посттравматического стрессового расстройства или депрессии. Вызванные насилием нарушения развития могут в дальнейшем вызвать также сексуальные проблемы и расстройства личности, приводить к криминальному и анти­социальному поведению. Во многих случаях эти нарушения сохраняются на протяжении длительного времени, вызывая состояния психосоциальной дезадаптации у взрослых. Неред­ко одним из последствий насилия в детстве выступают диссо­циативное расстройство и так называемое расстройство мно­жественной личности.

В последние годы предметом особого внимания также ста­ли психологические последствия организованного насилия, заключающегося в целенаправленном и систематическом при­менении террора и жестокости для контроля над отдельными индивидами, группами или сообществами. Организованное насилие может осуществляться как государственными, так и негосударственными структурами или группами населения. Оно может проявляться в причинении боли или травмы, убий­стве, унижении, устрашении, а в некоторых случаях и в унич­тожении целой группы людей, этнического сообщества или представителей политической оппозиции. Так, разные прави­тельства могут для осуществления насилия использовать воо­руженные силы, полицию и политические организации. Оп­позиционные группы и террористические организации, что­бы получить власть или достичь иных целей, также могут про­являть насилие, устрашать гражданское население, вызывать социальные беспорядки.

В настоящее время активно развиваются методы психоло­гической помощи жертвам насилия. Некоторые из этих мето­дов характеризуются системной, междисциплинарной направ­ленностью и учитывают сложную, комплексную природу на­силия и его представленность на разных уровнях социальной организации общества. С учетом этого, помимо клинических и психологических данных, при разработке и реализации не­которых из этих методов принимается во внимание широкий набор различных социальных и культурных факторов пато- и саногенеза и привлекаются социальные и культурологические теории. Работающие в рамках такого подхода специалисты, помимо решения диагностических и лечебно-коррекционных задач, нередко создают условия для повышения уровня обще­ственного сознания граждан и роста их социальной и куль­турной активности.

Очевидно, что проблема насилия может рассматриваться на разных уровнях, включая:

• личностный, связанный с выявлением и коррекцией эмоциональных, познавательных и поведенческих нару­шений, вызванных перенесенной травмой;

• межличностный, связанный с диагностикой и коррек­цией нарушенных отношений личности или нескольких людей, например, членов семьи или коллектива;

• общинный, связанный с развитием местных сообществ и гармонизацией отношений между их представителями;

• социокультурный и социополитический, связанный с развитием социальных институтов и общественного соз­нания представителей разных социальных групп.

Вклю­чаясь в разные виды организованной совместной дея­тельности, представители этих групп могут работать над изменением системы общественных отношений таким образом, чтобы минимизировать проявления тех или иных форм насилия и защитить от него себя и других граждан.

Имеющиеся в литературе данные указывают на значитель­ный потенциал арт-терапии в оказании помощи пострадавшим от насилия детям, подросткам и взрослым. При этом нередко подчеркиваются те особенности арт-терапии, которые делают ее избранным методом применительно к данной категории клиентов. Предполагая невербальный характер выражения травматичного материала, арт-терапия делает ситуацию рабо­ты с ним более безопасной для клиента. Большое значение имеет и то, что художественная экспрессия доступна как взрос­лым, так и детям; способна затрагивать опыт, связанный с раз­ными стадиями психического развития, в том числе весьма ранними. Это может обеспечивать выражение травматичных переживаний, связанных с довербальным опытом клиента или при отсутствии развитых речевых навыков.

Поскольку сексуальное насилие является сложным предме­том для обсуждения, а его жертвы во избежание разглашения обстоятельств преступления нередко вынуждены молчать, арт-терапевтический подход является для них более приемлемой формой работы со специалистом. Даже не раскрывая психо-травмирующих обстоятельств, пострадавшие от насилия мо­гут благодаря работе с изобразительными материалами полу­чать разнообразные положительные эффекты.

В последние годы возрастает также интерес специалистов к определению графических индикаторов перенесенного наси­лия, что может иметь большое значение как для диагностики вызванных им нарушений психической деятельности, так и в экспертной работе, связанной с проведением расследований случаев насилия.

Авторы книги делятся опытом применения арт-терапии с пострадавшими от насилия детьми, подростками и взрослы­ми. Данный опыт на сегодняшний день пока весьма ограничен и нуждается в дальнейших практических исследованиях, ко­торые могли бы показать терапевтическую эффективность метода, а также надежность и валидность тестов, основанных на использовании графических индикаторов насилия.
Глава 1

МЕТОДЫ АРТ-ТЕРАПЕВТИЧЕСКОЙ ПОМОЩИ ЖЕРТВАМ НАСИЛИЯ
Методы арт-терапевтической помощи перенесшим насилие детям и подросткам

Многие авторы подчеркивают большую ценность исполь­зования арт-терапии в работе с детьми и подростками, постра­давшими от насилия, в частности, сексуального насилия. Это связано с невербальным характером экспрессии во время се­ансов арт-терапии, что позволяет отреагировать весьма слож­ные чувства, в том числе деструктивные и самодеструктивные тенденции. При этом, благодаря использованию различных ма­териалов и образов, ребенок может выражать подобные пере­живания, не причиняя себе и окружающим вреда.

Изобразительная деятельность сама по себе может являть­ся мощным терапевтическим фактором. Она допускает самые разные способы обращения с художественными материала­ми. Одни из них позволяют достигать седативного эффекта и снимать эмоциональное напряжение. Другие — отреагировать травматичный опыт и достичь над ним контроля. Перенос чувств клиента на изобразительные материалы и образы так­же делает арт-терапевтический процесс более психологически и физически безопасным для обеих сторон и предоставляет дополнительные возможности для рефлексии и когнитивной проработки травматичного опыта с опорой на метафоры и сред­ства символического дискурса.

Очень ценным при работе с детьми-жертвами насилия яв­ляется то, что в своих отношениях со специалистом ребенок может установить оптимальную для себя дистанцию, посколь­ку художественные материалы и образы являются своеобраз­ными посредниками в его транзакциях со специалистом. Ис­пользование вербальных средств коммуникации делало бы равмированного ребенка слишком уязвимым в терапевтичес­ких отношениях.

Все это помогает ребенку благодаря арт-терапии восстано­вить чувство собственного достоинства (Franklin, 1992; Stember, 1980) и реализовать более широкий репертуар защитно-при­способительных реакций. Некоторые авторы также отмечают большую ценность физического контакта жертв насилия с раз­личными материалами, что позволяет не только актуализиро­вать и отреагировать травматичный опыт (Sagar, 1990), но и оживить сферу физических ощущений, заблокированных в результате травмы (Carozza & Hierstiener, 1982).

Большое значение имеют защитные, контейнирующие свой­ства изобразительных материалов и объектов и символических образов, способствующие «удержанию» сложных переживаний и их последующей трансформации в положительные. Дети ин­туитивно находят такие способы взаимодействия с материала­ми, которые в наибольшей мере этому способствуют. Так, Сейгар описывает то, как дети, перенесшие сексуальное наси­лие, создают из изобразительных материалов разные смеси и затем помещают их в те или иные емкости (Sagar, 1990).

Подобная работа с материалами способствует интеграции личности ребенка и имеет подчас весьма конкретное и риту­альное выражение. Сейгар (1990) связывает свои наблюдения за особенностями поведения детей, перенесших сексуальное насилие, с идеей о художественном образе как талисмане.

При работе с детьми-жертвами насилия в настоящее вре­мя используется как индивидуальная, так и групповая арт-терапия. Подходы к индивидуальной арт-терапии могут быть различными, в том числе по степени директивности специа­листа. Пиик (Реаке, 1987) описывает свою работу, называя ее «настолько неинтрузивной и недирективной, насколько это возможно» для того, чтобы клиент мог ощутить полный кон­троль над ситуацией. В то же время Хейгуд (Hagood, 1992) ут­верждает, что до тех пор, пока не будет использована та или иная форма директивной терапии, ребенок будет избегать об­суждения переживаний, связанных с сексуальным насили­ем. Левинсон (1986) описывает «высвобождающую чувства терапию» в форме организованной игровой деятельности, которая, по ее мнению, способствует отреагированию чувств, связанных с перенесенной травмой.

В то же время интенсивный характер отношений при ин­дивидуальной арт-терапии создает потенциально опасную си­туацию для клиента, способную провоцировать травматичный опыт (Young & Corbin, 1994). Доверие пережившего насилие ре­бенка к психотерапевту нередко формируется очень медлен­но, и это может произойти лишь при наличии четких границ и структуры психотерапевтических отношений, а также при бе­зусловном принятии его переживаний и изобразительной про­дукции арт-терапевтом (Malchiodi, 1990).

В отличие от индивидуальной терапии, групповая терапия лишена тех сложных моментов, которые связаны с интенсив­ными терапевтическими отношениями и провоцирующими ревиктимизацию вмешательствами арт-терапевта в личное про­странство ребенка, например, из-за его слишком директивной позиции специалиста. Поэтому большинство клиницистов ре­комендуют использовать в работе с жертвами сексуального на­силия в первую очередь групповую арт-терапию (Knittle & Tuana, 1980; Steward et al 1986). Эта форма терапии также позволяет преодолевать чувства социальной изоляции и стигматизированности, переживаемые многими жертвами сексуального насилия (Knittle & Tuana, 1980; Carozza & Hierstiener, 1982; Berli­ner & Ernst, 1984; Wolf, 1993), а также детьми из дисфункциональ­ных семей.

Групповое взаимодействие со сверстниками в присутствии двух психотерапевтов в какой-то мере способствует формиро­ванию у жертв насилия опыта положительных семейных от­ношений (Steward et al.r 1986; Young & Corbin, 1994). Для подро­стков же индивидуальная арт-терапия может быть малопри­годной из-за присущего им негативного отношения ко взрос­лым и социальным авторитетам. При этом арт-терапевтическая работа в условиях группы сверстников им больше подхо­дит (Knittle & Tuana, 1980).

Наряду с групповыми занятиями, с пострадавшими от на­силия детьми могут также проводиться групповые занятия со­вместно с матерями и иными близкими ребенку лицами, о чем пишет, например, Хейгуд (1991).

Проведенное в Великобритании исследование (Мэрфи, 2001), направленное на определение того, какие формы арт-терапии наиболее часто используются в работе с несовершеннолетни­ми жертвами сексуального насилия, показало, что дети до пяти лет участвовали, главным образом, в индивидуальной арт-те­рапии, в то время как подростки занимались, в основном, в груп­пах. Групповая арт-терапия, как правило, была рассчитана на более короткий срок и продолжалась не более девяти месяцев.

61.4% подростков, направленных на индивидуальную арт-терапию, занимались ею более одного года, причем, четверть из этого числа — более трех лет. Лишь в некоторых случаях индивидуальная арт-терапия была рассчитана на короткий срок.

60% респондентов в исследовании Мэрфи (2001) заявили, что применяют недирективный подход. Использование недирек­тивного подхода эти специалисты аргументировали тем, что ребенок, перенесший сексуальное насилие, особенно нужда­ется в хорошем контроле над ситуацией, поэтому директивность со стороны арт-терапевта будет им болезненно воспри­ниматься. По их мнению, свободный выбор изобразительных материалов усиливает веру ребенка в свои силы и ощущение контроля над травматичными переживаниями, что является важным психотерапевтическим фактором.

Некоторые респонденты в исследовании Мэрфи (2001) так­же отмечали, что определенная директивность в начале инди­видуальных занятий способствовала снижению тревоги, не­редко проявляющейся у детей, ощущающих себя один на один со взрослым, либо в тех случаях, когда ребенок испытывает замешательство. Директивность подразумевала, в частности, чтение какой-либо истории или сказки, либо предложение ис­пользовать новые изобразительные средства. Некоторые рес­понденты высказывали предположение, что жертвы сексуаль­ного насилия в ряде случаев сами склонные к насильственным Действиям, нуждаются в более директивном подходе.

При проведении групповой арт-терапии как правило возни­кает необходимость организовать совместную работу участ­ников, а потому элементы директивности будут неизбежны, то же время, директивность в одних случаях может сводиться к поддержанию специалистом определенной структуры за­нятий и поддержанию их четких временных границ, при пре­доставлении участникам значительной свободы действий. В других случаях ведущие дают участникам групп различные задания или темы, либо рекомендуют им те или иные конк­ретные материалы и способы деятельности, считая, что это способствует снятию напряжения и позволяет предотвратить хаотичное «выплескивание» чувств.
Методы арт-терапевтической помощи взрослым-жертвам насилия

Используемые на сегодняшний день формы и методы арт-терапевтической помощи взрослым — жертвам насилия вклю­чают разные варианты индивидуальной и групповой работы, различающиеся как с точки зрения организации процесса, так и теоретической модели или «идеологии», которые лежат в их основе.

Наряду с традиционными, психодинамическими моделями работы, связанными с представлениями классического психо­анализа, теории объектных отношений и юнгианством (пост-юнгианством), в последние годы арт-терапевтами все более ак­тивно используются феминистский, мультикультуральный, нарративный и иные подходы.

Примером использования психодинамического подхода в арт-терапевтической работе с женщиной-жертвой сексуаль­ного насилия, может являться статья американского арт-терапевта Гуд (Good, 2007). Она описывает процесс арт-терапии с пациенткой с хронической формой посттравматического стрессового расстройства, у которой также диагностируется крупное депрессивное расстройство и диссоциативное лично­стное расстройство. Пациентка в детстве и подростковом воз­расте систематически подвергалась физическому, морально­му и сексуальному насилию со стороны матери, которая даже заставляла девочку заниматься проституцией.

Данный автор считает арт-терапию наиболее эффективной формой помощи пациентам с диссоциативным личностным расстройством, поскольку характерный для них защитный механизм диссоциации связан с повышенной активностью во­ображения: «Перенесшие насилие дети нередко используют защитный механизм диссоциации с целью защиты от травма­тичного опыта. Они уходят в мир воображения . Этот иллю­зорный мир их фантазии может сохраняться и во взрослой жизни» (Good, 2007). В то же время, когда внешняя ситуация уже не несет угрозы, защитный механизм диссоциации осла­бевает, что позволяет использовать методы, основанные на во­ображении, с целью соединения реальной картины мира с вир­туальной.

В своей работе с пациенткой Гуд использовала комплекс различных техник, включая направленное воображение, ра­боту с метафорами, релаксацию, а также работу с разными изобразительными материалами. Важное место отводилось технике фотоколлажа. Свой подход в целом она характеризу­ет как в основном базирующийся на пост-юнгианских пред­ставлениях, дополненных представлениями когнитивной психотерапии.

Работа с воображением и использование имажинативных техник арт-терапии описывается также таким австралийским автором, как Б. Стоун (Стоун, 2006). Ее статья представляет собой описание работы арт-терапевтической группы с исполь­зованием диалогов с визуальными образами. Группа состояла из испаноговорящих женщин, выходцев из Южной Америки, перенесших психологическое и физическое насилие и являю­щихся политическими беженцами. Эти женщины участвова­ли в специальной реабилитационной программе, важным эле­ментом которой выступала арт-терапия. Особое внимание арт-терапевт обращала на работу с телесным образом «я» женщин, поскольку их восприятие собственного тела и сенсорная сфера серьезно пострадали в результате насилия. Благодаря исполь­зованию визуализации собственного тела и передаче его обра­за в рисунке с последующим «общением» с телом были достиг­нуты положительные эффекты арт-терапии. Так, посредством Диалога с телесным образом «я» клиентам с ПТСР удалось обрести внутреннюю силу. Хотя основным языком арт-терапевта был английский, а участниц группы — испанский, общение средством визуальных образов позволило преодолеть языковой барьер. Долгосрочные эффекты программы проявились в том, что через шесть месяцев после завершения занятий уча­стницы группы отмечали сохраняющиеся положительные эффекты, выражающиеся в устойчивом положительном телес­ном образе «я».

Другой автор, Хеуш (2006), также описывает работу с жерт­вами организованного насилия, беженцами с Ближнего Вос­тока. Многие участники группы — как женщины, так и муж­чины — оказавшись в заложниках, перенесли сексуальное на­силие и пытки. Этим автором был использован тематический подход к групповой арт-терапии. Хотя он является широко рас­пространенным при работе с разными категориями пациен­тов, его использование в работе с жертвами насилия таит в себе как преимущества, так и риски. Одним из них, по признанию самой Хеуш, является риск преждевременной провокации травматичного опыта участников группы, когда они еще не готовы к его проработке. Следствием этого может быть то, что пациенты неоднократно пытались избавиться от созданной ими согласно инструкции арт-терапевта изобразительной про­дукции. Данная статья также примечательна тем, что в ней подробно описываются реакции контрпереноса арт-терапев­та, вызванные сложным психологическим материалом участ­ников группы. Проявление таких реакций потребовало от нее дополнительной работы над собой, в том числе с использова­нием изобразительных средств, направленной на преодоление отрицательных переживаний и осознание причин их появле­ния. Подход этого автора также тесно связан с психодинами­ческим пониманием процесса арт-терапии.

Использованию феминистского подхода к работе с жертва­ми насилия посвящены, в частности, публикации таких авто­ров, как МакГи (McGee, 2007), Фабр-Левин (2002). Арт-терапевт из Шотландии МакГи следующим образом описывает свой вы­бор феминистского подхода: «Когда я в 1987 году закончила курс арт-терапевтической подготовки на базе Хартфордширского университета, основанный на психодинамическом под­ходе, и начала работать, я обратила внимание на глубокий конфликт, в котором психоанализ находится с психологичес­кой реальностью клиентов . Исходя из того, что сообщают жертвы насилия, нам необходимо радикально пересмотреть всю систему психоаналитического мышления».

В своей работе она обращает особое внимание на социальные условия жизни своих клиентов (в основном, женщин) — мас­совое домашнее насилие, религиозные предрассудки, распрост­ранение алкоголизма и других форм зависимости, безработи­цу, отсутствие жизненных альтернатив. Данный автор прово­дит арт-терапевтическую работу на базе центра семейной пси­хотерапии, в деятельности которого реализуется принципиаль­но новая концепция помощи, основанная на раскрытии ресур­сов местных сообществ. Арт-терапия является органичной час­тью такой системы, которая направлена на поддержку местных сообществ путем решения трех основных задач:

• помощь семьям, группам и организациям в раскрытии их потенциала, в том числе потенциала взаимной психо­логической и социальной поддержки,

• создание равных возможностей для представителей раз­ных социальных групп, в том числе не имевших ранее доступа к некоторым услугам,

• расширение спектра услуг для населения.

Нельзя не отметить такого важного элемента «идеологии» центра семейной психотерапии, как признания важности уча­стия представителей местных сообществ в демократическом процессе, различных групп активистов, а также установления взаимодействия с парламентскими группами, что позволяет ре­шать вопросы, связанные с насилием в разных сферах жизни на основе координации усилий многих людей.

Большой интерес представляет описание процесса индиви­дуальной арт-терапии, проводимой МакГи с клиенткой 45 лет с депрессивным расстройством, которая в детстве пережила сексуальное насилие со стороны отца. МакГи подчеркивает важность недирективного подхода в работе с жертвами наси­лия: «При работе с жертвами насилия очень важно сохранить недирективность для того, чтобы свести к минимуму угрозу для клиента». Занимая во время работы с клиенткой позицию свидетеля, арт-терапевт ориентировалась на диалог с нею и даже уступала ей инициативу. В течение первых нескольких недель клиентка не создала ни одного рисунка. Значительная часть занятий проходила в молчании. И клиентка, и арт-терапевт переживали порой сложные чувства, и арт-терапевт не­редко ими делилась, позволив клиентке тем самым почувство­вать себя в более безопасном положении. Постепенно она ста­ла рисовать и достигла заметных положительных результатов. Как отмечает МакГи (2007): «Арт-терапия играет важную роль в обретении клиентами внутренней силы, осознании ими сво­их интересов и своего «я», которые они длительное время иг­норировали. Она помогает им выразить и проработать болез­ненный опыт, о котором они часто стараются умолчать . Вы­ражая свой опыт и говоря о нем, они также помогают специа­листам лучше понять природу насилия . Рост общественного сознания невозможен без создания таких организаций, кото­рые могли бы использовать переживание насилия как основу для изменения социальной политики».

Инновационная форма арт-терапевтической работы с груп­пами психологической поддержки семей в связи с фактами сек­суального насилия, основанная на социально ориентирован­ном подходе, также описывается в статье Коэн-Либман (2007). Внимание к социальному контексту и социальным факто­рам насилия характерно и для такой представительницы фе­министского подхода в арт-терапии, как Фабр-Левин (2002). Она отмечает, что « .без использования представлений тео­рии культуры с целью изучения природы угнетения западные модели психотерапии будут лишь способствовать сохранению тех форм практики, которые являются проводниками устарев­ших и ложных представлений о человеке. В контексте теории культуры выражение «личность — это политика» обозначает взаимоотношения между личностью и ее субъективным опы­том с одной стороны и правоустанавливающими, политичес­кими структурами с другой стороны. Основная задача феми­нистской арт-терапии заключается поэтому в осознании жен­щиной своей личной силы и восстановлении здорового чув­ства «я»». Важную роль, по мнению Фабр-Левин, при этом может сыграть арт-терапия. Это автор также подчеркивает, что в процессе арт-терапии клиент не только может осознать себя, но и получить ценный опыт физического воплощения образа, основанный на телесной экспрессии, что отсутствует в «раз­говорной» психотерапии: «Вербальная экспрессия, может быть, и позволяет нам осознать многое, но не дает возможно­сти пережить катарсис на телесном уровне, что позволило бы нам быть более активными в отношениях с окружающим ми­ром». Более того, вербальная психотерапия, по мнению этого автора, может способствовать угнетению женщин, поскольку «язык является инструментом структурирования и упорядо­чивания мира, средством манипулирования реальностью». Данный автор так же, как МакГи (2007), подчеркивает ценность позиции психотерапевта в качестве свидетеля и его отказа от направляющих воздействий.

Как отмечает в своем предисловии к книге «Феминистские подходы к арт-терапии» Лаптон (Lupton. Feminist Approachers to Art Therapy. 1997): «Практика терапии искусством может осу­ществляться на двух разных уровнях. Один из них личност­ный. Он связан с использованием изобразительного искусст­ва, литературного творчества или драматического исполне­ния .", с целью визуального или вербального выражения чувств теми, кто переживает психологический или физический дистресс или социальное неблагополучие . Арт-терапия, осуще­ствляемая на этом уровне, не пытается затрагивать социальные и культурные условия жизни человека. На деле такие практи­ки индивидуализируют имеющиеся у человека проблемы, по­скольку обращают внимание лишь на особенности биографии и личности клиента. Другой подход к использованию арт-те­рапии имеет явный политический оттенок. Изобразительное творчество при этом используется для отражения и критичес­кого анализа социальных и культурных условий жизни лю­дей, в которых они переживают боль, неблагополучие, стигма­тизацию или неравенство. Этот тип изобразительного творче­ства ориентирован на публичное представление его продуктов и стремится выступать катализатором социальных изменений. Искусство активизма стремится бросить вызов доминирую­щим формам медицинского и психиатрического обслужива­ния и привлечь внимание общества к тому факту, что опреде­ленные социальные группы, такие как женщины, представи­тели бедных слоев населения, инвалиды, геи и лесбиянки, старики, безработные и иммигранты в условиях доминирующей культуры являются жертвами систематической стигматиза­ции и насилия» (р. 1).

На сегодняшний день в литературе также отражен опыт при­менения арт-терапии с лицами, перенесшими психическую травму и, в частности, с участниками боевых действий с це­лью работы как со специфическими для ПТСР симптомами, так и с коморбидными состояниями и функциональными проблемами (Фоа, Кин, Фридиан, 2005).

Такой опыт может представлять большую ценность и при работе с лицами, пострадавшими от насилия, с учетом общно­сти клинической картины расстройств, развивающихся вслед за полученной психической травмой в условиях военных действий и при совершении насилия. И в том, и в другом слу­чае могут действовать аналогичные психологические механиз­мы, приводящие к развитию ПТСР и иных нарушений психо­социального функционирования личности. Публикации, по­священные арт-терапевтической помощи участникам боевых действий, также позволяют лучше понять механизмы и фак­торы терапевтической эффективности арт-терапии с жертва­ми насилия.
Глава 2

ОТРАЖЕНИЕ ОПЫТА ПЕРЕНЕСЕННОГО НАСИЛИЯ В ОРГАНИЗОВАННОЙ И СПОНТАННОЙ ИЗОБРАЗИТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ДЕТЕЙ. ГРАФИЧЕСКИЕ ПРИЗНАКИ ПЕРЕНЕСЕННОГО НАСИЛИЯ У ВЗРОСЛЫХ

Графические признаки насилия в изобразительной продукции детей

На сегодняшний день существует большое количество пуб­ликаций, в основном американских, посвященных исследова­нию графических признаков перенесенного детьми насилия. Предметом повышенного внимания среди специалистов в об­ласти психического здоровья, в первую очередь арт-терапевтов, становится обнаружение графических индикаторов пе­ренесенного сексуального насилия (Cohen & Phelps, 1985; Sidun & Rosenthal, 1987; Hibbard & Hartmann, 1990). Такие индикаторы нередко привлекаются в ходе участившихся судебных рассле­дований. В США, например, имеются случаи использования детских рисунков в качестве свидетельств совершенного пре­ступления, при этом арт-терапевты иногда участвуют в рас­следовании в качестве экспертов.

Наряду с арт-терапевтами, поиском графических индика­торов перенесенного сексуального насилия занимаются кли­нические психологи, используя с этой целью различные гра­фические методики. Так, в литературе описаны некоторые подходы к выявлению перенесенного сексуального насилия с использованием рисуночных тестов (DiLeo, 1996; Jacobs, Hashima & Kenning, 1995; Pinto & Bombi, 1996). Chantler, Pelco и Mertin (1993) сравнили изображения человеческих фигур, вы­полненных двумя группами детей — перенесших и не пере­несших сексуальное насилие. Эти авторы указывают на значительно более частое наличие в рисунках детей, пострадав­ших от насилия, таких признаков изображений, как «обрезан­ные или укороченные руки, плохая интегрированность час­тей тела и отсутствие ног».

Кауфман и Вол (1992) изучали рисунки детей предпубертатного возраста, перенесших сексуальное насилие. Результаты их исследования свидетельствуют о более частом наличии при изображении человеческих фигур таких признаков, как «об­резанные» конечности, заштрихованный или отсутствующий рот и глаза, неровная поза, заштрихованные или оторванные гениталии и плохая интегрированность частей тела.

В то же время существует высокий риск гипердиагности­ки на основе анализа изобразительной продукции участни­ков арт-терапевтического процесса или детей, проходящих клинико-психологическое обследование, направленное на оценку их состояния и выявление психологических послед­ствий насилия. Согласно исследованиям Мэрфи (2001), лишь треть опрошенных ею арт-терапевтов Великобритании счи­тали оправданным использование «графических индикато­ров» сексуального насилия у детей. Большинство полагали, что «графические индикаторы» являются слишком жестки­ми и «культурно детерминированными». Кроме того, изоб­разительная продукция, создаваемая в ходе арт-терапии, час­то связана с контекстом психотерапевтических отношений. Респонденты отмечали субъективный характер образов и сложность их однозначного толкования, с чем связывалась нецелесообразность их использования для получения свиде­тельств насилия.

В целом, изобразительная продукция и способы обращения детей с разными изобразительными материалами отличают­ся большей вариабельностью по сравнению со взрослыми, а потому значение визуальньно-графических индикаторов на­силия не следует переоценивать. Символические элементы изображения, имеющие большую значимость в диагностике сексуального насилия у взрослых, не могут при работе с деть­ми рассматриваться в качестве надежных индикаторов наси­лия уже потому, что способность к символической экспрес­сии проявляется у детей в процессе арт-терапии постепенно.

Такой экспрессии зачастую предшествуют досимволические изобразительные формы и простейшие манипуляции с мате­риалами.

Если говорить о наиболее характерных для перенесших на­силие детей изобразительных проявлениях, то, согласно Сей-гару (1990), такие дети нередко стараются смешивать разные краски и материалы, которые они затем размазывают по плос­кой поверхности или помещают в какую-либо емкость для того, чтобы арт-терапевт сохранил их в надежном месте. Подобного рода работы могут выражать некую «тайну», которую ребе­нок должен был до этого держать в себе самом.

В изобразительной деятельности перенесших сексуальное насилие детей часто отмечается обильное использование воды или иной жидкости или добавление к ним иных материалов. Ребенок, как правило, стремится сохранить подобный раствор или «кашу» в течение нескольких недель, закрывая его в ка­кой-либо емкости. Иногда дети заявляют, что этот раствор яв­ляется «ядом» или «лекарством».

Элдридж (2000) приводит многочисленные примеры смеши­вания пострадавшими от насилия детьми самых разных мате­риалов. Создаваемую ими смесь они нередко ассоциируют с фекалиями или пищевыми продуктами. Так, Элдридж приво­дит в качестве примера работы одного мальчика, который был увлечен смешиванием разных красок и созданием из них «гря­зи». То, что у него получалось, он обычно хранил в баночках. Он также добавлял в созданные смеси все, что попадалось ему под руки — даже мух и опилки: «Он словно стремился к тому, чтобы смесь вобрала в себя как можно больше всяких вещей для того, чтобы быть «настоящей грязью» (с. 38).

Художественные объекты и материалы нередко становят­ся для таких детей своеобразным «козлом отпущения». Де­ти совершают с ними деструктивные действия (Sagar, 1990; Levinson, 1986). Нередко деструктивные манипуляции приоб­ретают особенно активный характер, приводя к загрязнению окружающей среды и самого ребенка. Иногда при этом дети испытывают трудности в контейнировании сложных пережи­ваний и их деструктивные действия направляются на специа­листа или на самих себя.

Многие респонденты-арт-терапевты в исследовании Мэр­фи (2001) отмечали стремление детей портить «хорошие» или «чистые» рисунки путем их закрашивания, сжигания или протыкания: «Эта тенденция определенным образом связы­валась с тем, что дети, являющиеся жертвами насилия, сами склонны его совершать. Гнев и желание наказать обидчика направляются на изобразительные материалы и являются причиной повреждения уже созданных образов. Глиняные фигурки протыкаются или сминаются. Дети могут бросить сырую глину в рисунок, на котором изображен обидчик, они также могут сминать готовые рисунки и бросать их в мусор­ное ведро, топтать их или рвать на куски».

Как отмечает Мэрфи (2001), «Дети также используют изоб­разительные материалы необычным образом. Они наклады­вают один слой краски на другой, заворачивают материалы в бумагу или ткань, а затем разворачивают их. Кроме того, они иногда имеют склонность выбирать те материалы, которые обычно не используются в художественной работе, а также любые иные материалы и предметы, находящиеся в кабине­те. Запах изобразительных материалов имеет для них боль­шое значение, они с удовольствием используют глину, мыло, воду или краску, нередко нанося их на свою кожу. Раскра­шивание ладоней и рук, а также лица, по-видимому, переда­ет переживаемое ребенком состояние «внутренней загряз­ненности» и «хаоса». По этой же причине некоторые дети весьма настороженно относятся к нанесению краски на свои кожные покровы, и процедура смывания краски пред­ставляет для них особую значимость. Поэтому они нередко просят арт-терапевта помочь им помыться, по-видимому для того, чтобы быть уверенными в том, что они «чистые»».

Некоторые перенесшие насилие дети в процессе изобрази­тельной работы неосознанно «проигрывают» травматичную ситуацию вновь и вновь, словно стараясь обрести над ней конт­роль. В то же время, учитывая символическую, метафоричес­кую природу художественных образов, ребенком, как прави­ло, не осознается их связь с конкретными обстоятельствами насилия. В то же время осознание связи образов с конкретны­ми обстоятельствами жизни может происходить в определенный момент терапии спонтанно или благодаря интервенциям со стороны специалиста.

Элдридж (2000) описывает случай из своей практики, когда перенесший насилие мальчик раскрашивал в ходе арт-терапевтического занятия куклу красным цветом. Затем он стал обма­зывать ее цементом и клеем. В следующий раз, когда он полу­чил в школе выговор, он еще раз раскрасил куклу. Его первыми словами в процессе работы были следующие: «Это похоже на кукольную порнографию».

Для перенесших насилие детей также характерно создание изображений ущербных или неполноценных персонажей, а также таких, которые испытывают страх и отчаяние, либо на­ходятся в опасной для них ситуации. Это может отражать осо­бенности самовосприятия таких детей. Подобные особеннос­ти образа «я» детей — жертв насилия хорошо проявляются как в спонтанной, так и организованной изобразительной деятель­ности, в том числе при использовании некоторых проектив­ных графических методик, например, тестов Сильвер. Приме­нение этих тестов с целью диагностики перенесенного наси­лия дополнительно обсуждается в следующей главе.

По мнению Мэрфи (2001), некоторые рисунки детей — жертв насилия свидетельствуют об их попытках преодолеть психическую травму посредством механизма «расщепления»: это проявляется в поляризации изображения на две части, от­ражающие разные грани переживаний — положительную и отрицательную.

В художественной деятельности детей из неблагополучных семей, переживших насилие, а также тех, кто оказался свиде­телем сцен насилия, часто присутствуют повторяющиеся эле­менты. Такие дети используют искусство для самоуспокоения, часто применяя повторяющиеся линии, штрихи и точки при рисовании, смешивая и накладывая краски друг на друга или при работе с глиной делая повторяющиеся удары или другие движения.

В последние годы для определения признаков перенесенно­го насилия в изобразительной продукции детей стали приме­няться специальные арт-терапевтические диагностические ме­тодики, такие как рисуночные тесты Сильвер и диагностическая рисуночная серия (ДРС). Данные об использовании рису­ночных тестов Сильвер приводятся в следующей главе. Сведе­ния о диагностическом потенциале ДРС приводятся ниже.
Особенности рисунков детей с диссоциативным расстройством, являющихся свидетелями или жертвами домашнего насилия

Тест «Диагностическая рисуночная серия» был разработан американскими арт-терапевтами Барбарой Лесовиц, Шийрой Сингер, Анной Райнер и Бэрри Коэном в 1982 году (Lesovitz, Singer, Rayner, Cohen) в качестве системного инструмента арт-терапевтических исследований (Cohen, Hammer, Singer, 1888). Тест состоит из трех заданий. Каждое из них предполагает соз­дание отдельного рисунка.

При выполнении первого задания — свободного рисунка — испытуемому дается инструкция: «Нарисуй что-нибудь, исполь­зуя эти материалы». При выполнении второго задания («Рисо­вание дерева») испытуемого просят нарисовать дерево, а при выполнении третьего задания испытуемому предлагается: «Изобрази, как ты себя чувствуешь, используя линии, формы и цвета». При выполнении теста используется один и тот же на­бор материалов: три листа ватмана (размером 18 х 24 дюйма) — по одному листу на каждое задание; набор художественной пастели, включающий 12 цветов.

Некоторые арт-терапевты начали использовать ДРС в рабо­те с детьми, перенесшими разные формы семейного насилия, а также являющимися свидетелями насилия над матерями (Woodward, 1998). При этом некоторые из них обращают осо­бое внимание на характерные для перенесших насилие детей диссоциативные тенденции, связанные с использованием в психотравмирующей ситуации защитного механизма диссо­циации. Проводя исследования с помощью ДРС, эти авторы используют задания теста для подтверждения и более глубо­кого изучения диссоциативных тенденций ребенка, а также определенных особенностей его поведенческой, эмоциональ­ной и познавательной сфер, являющихся следствием психи­ческой травмы. Так, проводя индивидуальную арт-терапию с детьми, свидетелями домашнего насилия, Woodward (1998) ис­пользовала ДРС наряду с другими арт-терапевтическими ме­тодиками. В своей публикации она приводит пример работы с мальчиком по имени Мэтью, рисунки которого указывают на диссоциативные тенденции. Она пишет, что «наиболее харак­терными проявлениями в изобразительной продукции, создан­ной на основе ДРС, являются в изобилии представленные ма­гические и фантастические персонажи и сцены. Эскапизм и психическая диссоциация в качестве основных защитных ме­ханизмов Мэтью отчетливо проявляются во время использо­вания ДРС» (р. 28).

Согласно данным Кокс и Собол (Сох & Sobol, 1994), рисун­ки детей с диссоциативным расстройством, являющихся сви­детелями или жертвами домашнего насилия, при выполнении ими ДРС характеризуются следующими особенностями:

1.Наличием в изображений объектов, летающих в про­странстве и не расположенных на базовой линии.

2. Неадекватным использованием цвета.

Данные признаки, по мнению Кокс и Собол (1994), указы­вают на аномалии развития познавательной сферы ребенка, связанные с перенесенным насилием. Кроме того, рисунки та­ких детей характеризуются:

1. Сильным нажимом, часто сочетающимся со слабым на­жимом.

2. Прерывистыми, состоящими из точек линиями.

3. «Блуждающими», неуверенными линиями.

4. Размазыванием мелка по поверхности бумаги, нередко приводящим к созданию грязной поверхности.

Данные особенности, по мнению Кокс и Собол, указывают на попытки ребенка модулировать, то есть изменить, в том числе смягчить отрицательные переживания. На характерную Для таких детей неспособность удерживать аффект, по мне­нию этих авторов, указывают следующие признаки изобра­жения:

1. Выход за границы листа бумаги.

2. Создание каракулей. Удары мелком по поверхности бумаги.

Кроме того, для таких детей характерна слабая организа­ция изображения, в том числе:

1. Необычное расположение основного образа на листе бумаги.

2. Низкая интегрированность изображения, характеризу­ющаяся слабой связью между его элементами.

3. Наличие многократно повторяющихся образов.

4. «Перенасыщенность» изображения, наличие в нем слиш­ком сложных в структурном отношении образов, в том числе за счет добавления к рисунку надписей, содержа­тельно не связанных с образами.

5. Помещение образов в контур.

6. «Наслоение» образов друг на друга.

7. Наличие разделенных, сегментированных образов.

При выполнении второго задания для рисунков таких де­тей также характерно следующее:

1. Хаотичное изображение ствола, корней или кроны.

2. Изображение распадающегося дерева.

3. Дерево вовсе не различимо.

4. Низкая интегрированность образа дерева.

В то же время Кокс и Собол (1994) указывают, что выявлен­ные ими маркеры диссоциативного расстройства не являются достаточно надежными и должны использоваться главным об­разом в качестве вспомогательных признаков при проведении клинического обследования. Таким образом, ДРС может исполь­зоваться для определения диссоциативных тенденций (то есть указывать на использование ребенком в психотравмирующих ситуациях определенных защитно-приспособительных реак­ций в форме диссоциации), но не для постановки диагноза.
Графические признаки насилия в изобразительной продукции взрослых

Определенные особенности изобразительной продукции взрослых могут указывать на высокую вероятность насилия, перенесенного ими в детстве или в разные периоды последую­щей жизни. Следует, однако, признать, что в зависимости от момента совершившегося насилия и действия защитных ме­ханизмов, психотравмирующие обстоятельства и связанные с ними переживания могут в той или иной степени подвер­гаться вытеснению или искажению. В некоторых случаях лишь в определенный момент психотерапии, благодаря ослаб­лению защит или вследствие переживания психического рег­ресса прошлый опыт может быть актуализирован и отреагирован в той или иной форме.

Во многих случаях жертвы насилия стараются скрыть пси­хотравмирующие обстоятельства из-за страха нежелатель­ных для себя или насильника (если он является близким че­ловеком) последствий. Известно, что лишь третья часть слу­чаев сексуального насилия предается огласке, но еще мень­шая часть их становится предметом расследования. Нежела­ние жертв насилия заявлять о пережитом вызвало необходи­мость использования таких косвенных индикаторов, которые могли бы указать на негативный опыт. По мнению Спринг, травматичный опыт сексуального насилия может выражать­ся в создаваемых клиентами визуальных нарративах (пове­ствованиях) как своеобразных «закодированных посланиях» (Spring, 1985, 1986, 1988). Рисунки являются тем символичес­ким языком, с помощью которого этот опыт может быть отреагирован и проработан.

Знакомство с арт-терапевтическими публикациями, посвя­щенными работе со взрослыми — жертвами сексуального на­силия и нахождению его графических индикаторов, позво­ляет говорить о том, что эта тема затрагивалась начиная с Наумберг (Naumburg, 1958). Систематическое изучение гра­фических признаков перенесенного сексуального насилия стало активно проводиться в США и некоторых других стра­нах, начиная с 1970-х годов. Оно было связано с желанием специалистов определить графические признаки, которые могли бы служить своеобразными ключами для раскрытия вытесненного травматичного опыта. Эти исследования осно­ваны на анализе спонтанной или создаваемой на основе при­менения определенных инструкций и стандартизованных графических методик изобразительной продукции жертв сек­суального насилия.

Так, исследование графических признаков перенесенного сексуального насилия проводилось в США Спринг, начиная с 1970-х годов. Она провела анализ около 6000 рисунков, со­зданных более чем 2000 испытуемыми, являющимися жерт­вами сексуального насилия. Сравнивая рисунки женщин, пе­ренесших однократный или многократный опыт сексуально­го насилия, с рисунками, созданными людьми без подобного опыта (контрольная группа), она выделила ряд визуально-гра­фических признаков сексуального насилия. Эти признаки она связала с поведенческими и психофизиологическими эф­фектами психической травмы и вызванными ею защитно-приспособительными реакциями.

Хотя было выявлено много графических признаков сексу­ального насилия, наиболее часто встречающимися оказались лишь два. Одним из них являлось стилизованное или иска­женное изображение глаз. В качестве другого признака выс­тупали треугольники или угловатые формы, так называемые клиновидные формы (edged forms). Определяя проявление графических признаков сексуального насилия на разных эта­пах процесса терапии (арт-терапии), Спринг удалось выявить их постепенную редукцию, отражающую ослабление или полное исчезновение симптомов дистресса.

Посредством использования техники визуального диало­га (Spring, 1978), позволяющего создать связные автобиогра­фические повествования, ею был определен художественно-символический язык, характерный для жертв сексуального насилия. Сравнивая две клинические группы (женщины с од­нократным и многократным опытом сексуального насилия) с контрольной группой, она обратила внимание на отсутствие в изобразительной продукции женщин из контрольной груп­пы вышеназванных графических признаков.

Уже в начале исследования Спринг стала применять тех­нику визуального диалога. Эта техника впервые использова­лась в момент поступления женщин для прохождения курса терапии и в дальнейшем неоднократно повторялась на раз­ных этапах лечения. Женщинам предлагалось создать серию из пяти рисунков на определенные темы, позволяющих оп­ределить их отношение к себе, другим людям и миру. Статистический анализ разных признаков, связанных с созданием этих рисунков, дает основание считать технику визуального диалога валидной и способной подтвердить обратное развитие симптомов психической травмы, связанной с сексуальным насилием.

Изобразительная продукция, создаваемая с самого начала вплоть до середины курса терапии, согласно данным Спринг, характеризуется частым присутствием графических призна­ков насилия. Середина курса является своеобразной кульми­нацией, где символическое проявление травматичного опыта становится наиболее ярким и отражает его актуализацию в на­стоящем. Рисунки, созданные в этот период, являются своеоб­разным «портретом травмы» (Spring, 2001). При этом авторы рисунков, как правило, оказываются способны выразить пе­режитый ими травматичный опыт как в визуальной, символи­ческой форме, так и вербально.

По мере выражения травматичного опыта и установления над ним контроля, клиенты обнаруживают ослабление симп­томов дистресса и постепенное исчезновение графических признаков насилия. Сравнение рисунков, начиная с середи­ны вплоть до окончания курса лечения, позволяет подтвердить клинические наблюдения, указывающие на достижение ре­миссии и готовность к терминации, что становится возмож­ным благодаря проработке и интеграции травматичного опы­та. Графические признаки насилия постепенно исчезают, и изобразительная продукция участниц лечебной программы становится практически ничем не отличимой от продукции участниц контрольной группы.


Клиновидные формы

Треугольные, угловатые формы, как правило, символизи­руют действие или движение. Они могут быть единичными или множественными, накладываться друг на друга, пересе­кать все пространство рисунка, либо располагаться параллель­но друг другу. Пересекающиеся линии также могут передавать растерянность и создавать кластеры клиновидных элементов.

«Клиновидные формы могут выражать поведенческие ре­акции, связанные с посттравматическими эффектами, в част­ности, реакции, связанные с переживанием угрозы. Такие формы нередко изображаются в красном или черном цветах. Красный цвет может накладываться на черный, выражая гнев, который стремится подавить переживание угрозы . Такие формы также могут выражать чувства страха, раздражения, растерянности и конфликта. Авторы рисунков с изображени­ем клиновидных форм, комментируя свою продукцию, неред­ко связывают эти формы с травматичным опытом ПТСР» (Spring, 1988,1993,2007).
Изображения глаз

В рисунках часто встречаются стилизованные, искаженные изображения глаз. Они нередко дополняются изображением слез, как правило, синего цвета, а также бровей клиновидной формы. Изображения глаз могут быть единичными, либо со­ставлять группы или быть рассеянными по всему простран­ству рисунка (Spring, 2007). Эти изображения обычно не на­кладываются друг на друга, но могут накладываться на другие формы. Такие изображения указывают на эмоциональные реакции на травматичные события, переживание чувства вины, которые могут быть осознанными или не осознанны­ми. Такие изображения также могут символизировать пере­живание греховности и наказания, религиозные представле­ния, созерцание и наблюдение, а также восприятие себя в ка­честве объекта наблюдения, печаль и скорбь (Webbick, 1978). Жертвы насилия часто признают связь таких изображений с переживанием эмоциональных последствий травмы (Spring, 1988,1993).


Сочетание клиновидных форм и изображений глаз

В одном рисунке могут сочетаться клиновидные формы и изображения глаз, отражающие комплекс психофизиологи­ческих и поведенческих реакций, связанных с сексуальным насилием. Такое сочетание визуальных признаков может также указывать на общую симптоматику острой реакции на стресс и хронического ПТСР (Solomon & Siegel, 2003; Spring, 1993,1994, 2001). Такие комбинации часто составляют абстрак­тные композиции, в которых также могут присутствовать об­разы клетки или темницы, либо другие элементы, создающие барьеры между разными частями рисунка (Spring, 1985— 1986, 1986, 1993, 1994). Такие барьеры могут указывать на разделе­ние, сепарацию или разрыв отношений, либо, как полагает Ван-дерколк (Van der Kolk, 1987), стремление защитить себя от дис­тресса.

Сочетание клиновидных форм и изображений глаз в одном рисунке может также указывать на сочетание психофизиоло­гических и поведенческих реакций, вызванных сексуальных насилием, а также актуализирующихся в настоящем и связан­ных с травмой переживаний.
Использование рисуночных тестов для диагностики сексуального насилия

Проводя психотерапию взрослых и используя графические методики, Лев-Визель (1999) обратила внимание на значимость таких графических индикаторов перенесенного сексуального насилия, как двойные контуры лица в области подбородка и щек, «пустые», заштрихованные или отсутствующие глаза, заштрихованный или отсутствующий рот. Эти особенности изображений характерны для рисунков тех взрослых, кото­рые перенесли сексуальное насилие в детстве.

В дальнейшем этот автор провела дополнительное исследо­вание, связанное с определением графических индикаторов перенесенного сексуального насилия на основе использова­ния рисуночного теста фигуры человека Маховера. Возраст испытуемых в ее исследовании был от 27 до 43 лет. Первая опыт­ная группа включала 10 мужчин, проходящих лечение от алко­голизма и наркомании и признавшихся в перенесенном ими в детстве сексуальном насилии. Вторая группа включала десять женщин, также перенесших сексуальное насилие и наблюда­ющихся в центре семейной психотерапии. Третья группа яв­лялась контрольной и включала десять мужчин и десять женщин, считавших, что условия их воспитания были вполне удов­летворительными, и отрицавших факты сексуального или фи­зического насилия в детстве. В результате проведенного ис­следования автору удалось выявить достоверные различия между участниками опытных и контрольной групп по четы­рем признакам.

1. Контуры лица: «двойной» подбородок и «двойные» ску­ловые дуги были характерны для рисунков испытуемых, перенесших сексуальное насилие.

2. Глаза: точки; заштрихованные и пустые окружности вместо глаз — были характерны для большинства испы­туемых первой и второй групп.

3. Гениталии: у большинства лиц первой и второй групп в рисунках отмечались изображения некоего барьера, от­деляющего верхнюю и нижнюю части тела, например, в виде ремня.

4. Руки и кисти рук: для большинства рисунков фигуры человека, созданных участниками первой и второй групп, были характерны слишком длинные или слишком корот­кие руки, руки, «оторванные» от тела, либо их полное отсутствие, что было явным контрастом по сравнению с рисунками лиц из контрольной группы.

В то же время этот автор отмечает, что использование рису­ночного теста фигуры человека требует осторожного подхода к интерпретации изображений. Поспешные попытки их тол­кования как указывающих на перенесенное сексуальное на­силие могут приводить к ошибочным заключениям.



следующая страница >>