Александр галин библиотекарь Драма в двух действиях Действующие лица - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1страница 2
Похожие работы
Александр галин библиотекарь Драма в двух действиях Действующие лица - страница №1/2

Александр ГАЛИН

Библиотекарь



Драма в двух действиях

Действующие лица

Ковалёв


Инна Сергеевна

Юра


Валера

Грызлов


Наташа

Паша


Екатерина Федоренко

Действие первое

В бывшем монастыре расположились библиотека и артель инвалидов. Сквозь зарешеченные окна видно, как несколько незрячих делают свою нехитрую работу. Полки библиотеки, хранящие прежний порядок, пусты. В проходе два слепых баяниста, прислушиваясь друг к другу, растягивают мехи баянов. Появился П а ш а – крохотный мужичок с восторженным лицом. Его настигает Е к а т е р и н а Ф е д о р е н к о.

Паша. Опомнись, Федоренко!

Федоренко. Задавлю!

Паша. Ты чего делаешь?

Федоренко. Задавлю! Меня, многодетную, оправдают. (Настигла Пашу.) Смотрите сюда! Все смотрите! Свидетели!

Паша. Они незрячие. Катя, пожалуйста!

Федоренко. Я всех здесь поубиваю сегодня! Я буду судить окончательным приговором!

Паша. Катя!..

Федоренко. Значит, мне самой вести Модеста, да? Повтори!

Паша. Я не поведу больше никогда!

Федоренко. Повтори, гад! (Бьёт Пашу.) Считай, на что мы живём с пятерыми детьми. Считай!

Паша. Это ты рожаешь, а я за что отвечаю?

Федоренко. Думаешь, ты хозяин положения?

Паша. Я не думаю вслух, вслух думают попугаи.

Федоренко. Умным стал?

Паша. Я дураком никогда не был!

Федоренко (кричит). От дома отбился!

Паша. Я участник общественной жизни.

Федоренко. На тебе ещё по роже!

Паша. Сейчас я выйду из себя – наступит ужас!

Федоренко заметила вошедшую Н а т а ш у. Оставила Пашу, направилась к ней.

Федоренко. Увидела, что он тронутый, – села больному на шею!

Паша. Ещё одно слово от тебя – я продам Модеста и все деньги переведу в Фонд мира!

Федоренко. Я просила: ему нельзя читать. Просила: не давайте ему книги!

Наташа. Я вам уже сказала, нечего пьяной ходить сюда!

Федоренко. Ты мне подносила? Подносила мне? Угощала меня? Ну и нечего меня пьяной обвинять! Я больная, мне пить положено. Я на тяжелой работе надрываюсь!

Паша. За это тебе пенсия будет.

Федоренко. Чего вы меня гоните?! Я читать пришла в библиотеку!

Паша. Библиотека теперь закрыта.

Федоренко. Что же вы, девушка милая, не посоветуете, что посмотреть? Журналов мод, про здоровье дайте, пожалуйста.

Наташа. Я, по-моему, ясно сказала: уходите отсюда!

Паша. Это ж директор артели! Стыдись, Федоренко!

Федоренко. Дрова пилить, картошку копать – люди спрашивают: где Паша? А Паша теперь книги читает! Я ему Модеста сюда приведу – пусть разбирается с ним сам. (Уходит.)

Паша. Вот что делать?!

Наташа. Иди домой, раз жена зовёт.

Паша. Скажешь тоже! Какая она жена! Неужели я себе лучше бы не нашёл! Про неё мужики говорят: худая, на ощупь одна берцовая кость. А Модеста она приведёт сюда, с неё станется.

Наташа. Кто такой Модест?

Паша. Тошно вспомнить, до чего довели бедное животное! (Махнул рукой.) Есть важное правительственное сообщение для тебя.

Наташа. Какое? (Пауза.) Отдышись, докладывай спокойно.

Паша. Слышь-ка, тебя мужик спрашивает, слышь?

Наташа. Какой же такой мужик?

Паша. Так я его не видел. Подожди! Спрашивал по телефону. Я ему: пожалуйста, говорю, выйду её покличу. Нет, торопился. Просил сказать: сегодня приедет. Часа три назад звонил. А я забыл. Потом вспомнил – и сразу к тебе.

Наташа. Ну, пусть едет. Не сказал ни имени, ни фамилии?

Паша. Нет, не сказал. Я же и записал в блокнот твой: звонил мужик, едет мужик... мужчина.

Наташа. Спасибо, Павел. Теперь ответь: почему так мало людей в артели? Тебе было дано задание объявить людям: сегодня рабочий день. Не выходной – ра-бо-чий! (Кивнула на баянистов.) И нечего сегодня самодеятельностью заниматься! Иди выполни задание и продолжай дежурить.

Паша. Значит, мужик едет к тебе. Вот так, я передал.

Наташа. Иди, иди, Павел.

Паша. Совет дать?

Наташа. Не надо.

Паша. Лучше здесь найди, из местных. Какие твои годы! Будешь только по воскресеньям с мужчинами баловать, по выходным, – совершишь ошибку. Жизнь идёт, жизнь бежит, жизнь катится – кто, значит, друг к дружке навстречу не идёт, тот сподхватится.

Наташа. Паша, ты ведь немолодой человек, не мальчик.

Паша. Был мальчиком, был молодым. Жизнь идёт, жизнь бежит, жизнь катится...

Наташа. Ты намного старше меня, правильно?

Паша. Я тебя не крестил – вы, начальники, некрещёные, черти.

Наташа. Понимаешь, дружок, я – директор. Обращайся ко мне на вы. Напоминай себе. Ты моё имя-отчество помнишь?

Паша. Дева Наталья Петровна.

Наташа. Не надо шутить так. Изменись. Ты – наш актив, Павел. На тебе большая ответственность, ты зрячий. Подумай, на кого мне ещё рассчитывать? Ну хорошо. Больше не было звонков?

Паша. Да кто к нам звонит! Кому мы нужны!

Наташа. Ну, иди.

Паша. Природа, сказал Мичурин, нестерпимо требует скрещивания.

Наташа. Мичурин этого не говорил.

Паша. Это Мичурин-то?! Я был помощником товарища Мичурина по политчасти. Я был его комиссаром. Я ему с самого начала сказал: товарищ Мичурин, не жди милости от природы. (Засветился.) Один раз приехал к товарищу Мичурину Константин Эдуардович Циолковский, и схватились они с ним на тему о том, что всё-таки управляет жизнью человеческих существ? «Управляет, – настаивал Мичурин,– всеобщий закон движения материальных частиц через анальное кольцо. Это путь всего живого, его смысл». С этим Константин Эдуардович не согласился...

Наташа. Иди, Павел. В остальном я тобой довольна.

С двумя тяжелыми сумками вошёл К о в а л ё в . Остановился.

Ковалёв. Наташенька!

Паша. Значит, передаю ещё раз: едет мужик к тебе, мужчина.

Наташа (тихо, Паше). Пошёл отсюда! Быстро!

Паша уходит.

Ковалёв. Наташенька, я раздавлен. Какой это ужас: из одной очереди в другую очередь!.. Вы знаете, я, когда раньше видел табличку «В порядке живой очереди», думал: неужели есть мёртвая? Оказывается, есть! Мёртвая – это, знаете, запись на бумаге. Но это ненадёжно: бумага вдруг может исчезнуть. Мёртвая очередь производит клеймение на тыльной стороне ладони химическим карандашом. (Показал.) Вот, я – двести шестьдесят седьмой. Подошёл, не успел спросить, что привезли, – подскочил активист и в лицо прямо: будете стоять? Другой схватил руку, и вот. Оказалось, кости копчёные. И я бежал, а вслед кричали: номер скажи, номер!.. (Смеётся.) Меня проштамповали.

Наташа. Давайте помогу.

Ковалев. Спасибо, спасибо. Уж теперь я дотащу сам. Подождите, дева моя. Когда автобус поднялся на холмы, я увидел вдалеке наш монастырь, в окнах вашей артели горел свет... Вы меня ждали?

Наташа. Ждала.

Ковалев. Когда женщина ждёт, жилище приобретает смысл. Если никто не ждёт добытчика, он не может быть счастлив. Жилище его холодно и пусто.

Наташа. Надо было Юру послать.

Ковалев. Юрочка не может стоять в очередях. Когда он был совсем мальчиком, он меня спрашивал: «Дедушка, почему бог заставил нас добывать себе пищу, разве нельзя было сделать нас такими, чтобы можно было жить только дыханием?»

Наташа. Что купили?

Ковалев. Не знаю. Хватал всё, что попадалось под руку. (Громко.) Юра!

Наташа. Он ушёл куда-то.

Ковалев. Мать встречать. Как это я его не увидел? Вы не обратили внимание, он плащ надел? Там довольно прохладно... В очереди за огурцами рассказали историю: вроде бы один инвалид убил женщину курицей. (Пауза.) Ждали они кур. Сначала живыми стояли, потом, на ночь, мёртвыми, потом опять живыми. Наконец до неё дошла очередь, и подвернулся инвалид. Она в сердцах ляпнула что-то, а он её мороженой курицей по виску... Кто за всё это ответит, Наташенька?

Молчание.

Да-а! Самое-то главное я не рассказываю! Мы здесь в районе ничего не знаем, а в области всё время что-то происходит. Говорят, голос нашли и арестовали!



Наташа (отстранённо). Какой голос?

Ковалёв. Человеческий голос. Там за железнодорожным вокзалом всё ещё собираются толпы людей.

Наташа. А да, мне рассказывали...

Ковалёв. Но что поразительно! Он ведь никого не ругал, ничего такого запретного не говорил. Просто возникал и разговаривал иногда, читал отрывки из наших же газет. Милиция с ног сбилась, все этот голос искали! Никто не может понять, как он появлялся, откуда звучал голос. Я в очереди встретил знакомого, он своими глазами видел, как люди стоят и ждут. Ждут! Очень много молодежи, все на каком-то подъёме. Говорит, вокруг на улицах была паника, говорит, соли нет в магазинах, мыло всё раскупили... несколько юродивых там конечно... их отгоняют...

Наташа (смотрит в сумках). Это что?

Ковалёв. Вот это? Дайте-ка я очки надену. Так... Это хлорофос.

Наташа. Вы своих гостей морить собираетесь?

Ковалёв. У нас клопы, дева моя, клопы. У вас их нет?

Наташа. В моей комнате, слава богу, нет.

Ковалёв. Я вас поздравляю, дева вы моя прекрасная.

Наташа. Владимир Викторович, я же просила вас, не зовите меня так. Какая я вам «дева»? Вчера приезжала областная комиссия, я показывала территорию, а вы мне: дева! Я чуть со стыда не сгорела.

Ковалёв. Областная комиссия? Я думал, к вам прислали новых инвалидов. А я-то гадал: что у них, у бедных, не так? И видят, и слышат... Я ведь решил, что у них что-то с головой. Один особенно хорошо зевал, с таким искусством!

Наташа. При моём контингенте тоже не надо. Паша уже начал: дева Наталья Петровна! Они всё улавливают не хуже нас с вами.

Ковалёв. Сказали бы комиссии, что я тоже контингент.

Наташа. Они так и подумали. Масло растительное где?

Ковалёв. А где подсолнечник, спросите сначала. Где многие культуры и злаки, произраставшие на русской земле? На-та-а-лья Петровна! Что, что это за тетка такая! Я никогда не буду вас так величать. Конечно, вы большой начальник, а я всего лишь библиотекарь. У меня в подчинении только один человек, и тот – мой внук. У вас, понимаете ли, «специализированное предприятие», «артель картонажных изделий»! Слова-то какие! Бросает в дрожь. Хочется немедленно занять место в строю.

Наташа. Иногда я смотрю на вас...

Ковалёв. ...и думаю: не посадить ли его коробочки клеить?

Молчание.

Клеил, дева моя, клеил, и деревья валил. А вы думаете, где я библиотечному делу научился?.. В университете-то я изучал древние языки... Нет, вы – дева, юная, чистая дева! Ну улыбнитесь хотя бы раз!.. Оставьте эти проклятые сумки! Дайте посмотреть на вас. Двести шестьдесят седьмой заслужил: притащил столько провизии. Как я люблю, когда вы поднимаете волосы по-старинному, открываете лоб.



Наташа. Время идёт, у меня ничего не готово. Чем вы будете своих гостей кормить?

Ковалёв. Что это, и бусы у вас новые? Слова-то какие попадаются сегодня – бусы! Наташа, Натали, сядьте, дружочек.

Наташа. Только, ради бога, без «Натали»!

Ковалёв. Ну хорошо, хорошо. Я хотел вас спросить кое о чём.

Наташа. Вы как будто меня не слышите! Готовить пора.

Ковалёв. С Юрочкой общались?

Наташа. Водку всё-таки купили!

Ковалёв. Наташа, я не буду скрывать от вас: на коньяк у меня не хватило денег. Конечно, коньяк приличнее, но мы не можем позволить себе...

Наташа. Не надо было вообще ничего.

Ковалёв. Ну как это, как это! Приедут двое мужчин, – вы думаете, о чём говорите? Сегодня вы познакомитесь с Юриным братом.

Наташа. Мы знакомы.

Ковалёв. Ах да! Ну конечно! Валера же приезжал сюда уже при вас. Голова моя в сквозняке, уши надо заложить, всё выдувает. Это Юрочка пришёл ко мне в детстве с пальчиками в ушах и говорит: «Дедушка, ты мне сказал, что у меня в голове сквозняк, так я дырочки заложил». Такой был живой мальчишка!.. Ну, и как он вам?

Наташа. Кто?

Ковалёв. Валера. Единоутробные братья – а просто ничего общего, как будто и матери у них разные. А второй мужчина знаете кто? Юрочка вам не рассказывал?

Наташа. Я не спрашивала.

Ковалёв. Это наш новенький отчим. Он появился совсем недавно, мы его ещё не видели. Сегодня нам его показывают... Юра редко видел мать... Но я не об этом хотел... Наташенька, когда вы приехали сюда, вы озарили Юрину жизнь, не осталось следа от его спокойствия, опять появилась бессонница, эти его страшные головокружения... (Смеётся.) Читать стал меньше, поглупел... А какие беседы он проводит у вас в артели! Я тоже слушаю.

Наташа. Вы ему передайте: не надо обо всём с ними говорить.

Ковалёв. Почему?

Наташа. Люди они отсталые.

Ковалёв. А мне кажется, они всё понимают. Наташа, скажите откровенно... Как бы это выразиться точнее... Юрочка кажется вам неудачником? В тридцать пять лет выдаёт книги!.. Его мать оставила моего сына: когда Юрочке был год, у неё появилась новая семья. Сын рано умер, Юру растили мы с женой... Вы, наверное, знаете, Наташа, что Юра был осуждён?

Наташа. Да, знаю.

Ковалёв. Ужасно! Первый раз – совсем молодым человеком, ещё в Ленинграде. Его посадили в больницу, хотя он был совершенно здоров! И за что? Молодые люди надумали издавать журнал, студенты, – вот, собственно, и всё. Юра собрал стихи, рассказы и написал предисловие. Ему и пришлось отвечать. Никто не вступился за него. Столько профессоров в университете, доцентов – никто! Все молчали. Из университета, с последнего курса, – в сумасшедший дом! За что?.. А потом снова... колония... У него жуткая судьба! Он немногого добился в жизни. Брат Валера уже дважды был женат, обе спортсменки – альпинистка и слаломистка... Никак не могу понять, зачем он приезжал. Пил, ругался страшным матом – хорош был!.. Удачлив: на два года моложе Юры, а какая сделана карьера!.. (Пауза.) Вы же знаете, Наташа, их мать – диктор областного телевидения. Быть сыном такой известной женщины тоже ведь нелегко. Юра каждый день смотрит на неё, слушает, как она читает вести с полей, но они, можно сказать, не встречаются... Что всё-таки Валера тут делал месяц назад?.. Приехал вдруг на рыбалку с товарищем...

Наташа. И что?

Ковалёв. Может быть, это и хорошо. Товарищ очень мне понравился. Умный, непьющий. Но Валера... Не знаю... Помните, сколько он выпил тогда? А вы говорите, не надо спиртного!.. Ничего, Юрочку реабилитируют, он займёт моё место, будет вместо меня заведовать библиотекой, станет начальником. Тогда он вам понравится.

Наташа (с трудом). А вы куда собираетесь?

Ковалёв. Как куда! Наташенька, если бы не Юрочка, я бы давно уже прорастал каким-нибудь цветом. Только с годами, дева моя, начинаешь понимать, как хороша жизнь. Сколько грязи, ужаса в ней, а всё равно – такой вот день, такой вот полдень и вы!..

Молчание. Видно, что Ковалёв решился на разговор.

Неужели Юра не пробовал поговорить с вами?



Наташа. Мы всё время разговариваем: я говорю, он молчит.

Ковалёв. Он вам совсем не нравится?

Молчание.

Я вас мучаю.



Наташа. Ничего, я привыкла. Пойду попробую приготовить из того, что вы купили.

Ковалёв. Подождите. Я давно собирался начать этот разговор. Он ведь сам вам ничего не скажет. Я знал, что мне придётся признаваться за него. (Пауза.) У меня так заколотилось сердце!

Наташа. Владимир Викторович, не надо.

Ковалёв. Просто я волнуюсь. Я тоже ведь к вам привязался. Я хочу сказать: если вы... если Юра... тогда я смогу спокойно умереть: Юрочка один не останется. Ему нельзя одному. Он плохо приспособлен. Я, кажется, не то совсем говорю... Вы же видите, он к вам неравнодушен. Вы женщина, вы, конечно, давно это заметили. Простите меня, старого дурака. Я знаю Юру: он никогда не скажет того, что чувствует. Он сейчас на таком подъёме. Он счастлив. Я знал, что он когда-нибудь полюбит. Я боялся, что ему встретится недалёкая женщина. Вы добрая, чуткая...

Наташа. Это я-то добрая?

Ковалев. Вы работаете с такими людьми! Кто сейчас, в наш век, помнит, что есть несчастные, обиженные судьбой! Людям давно уже надо называться как-то по-другому. Вы приехали сюда по зову сердца...

Наташа. Предложили место с площадью – я поехала. Для женщины важна площадь, вот и всё.

Ковалёв. У вас общее дело. Как это хорошо, что Юрочка занимается с ними! Это хорошо, это важно. Разве не святая мысль пришла в вашу светлую голову?

Наташа. Составляли план мероприятий, надо было и культурную работу... Я вообще хотела, на перспективу. А он завёлся. Кстати, деньги небольшие у нас есть, я могу ему платить за кружок. По существу, он ведь кружок ведёт. Я предлагала, он не хочет.

Ковалёв. Вы ему предлагали деньги? Да разве бы он взял!

Наташа. Немного, на карманные расходы. У мужчины должны быть в кармане деньги, чтобы не было такого... когда женщина... платит. В Доме культуры смотрели лилипутов, он в перерыве мялся: не на что было в буфет пойти. Пусть оформляет кружок. Тем более, что с меня требуют, чтоб всё было оформлено официально: какого рода занятия, о чём...

Ковалёв. Наташенька, мы все свои деньги тратим на книги. Вы знаете, сколько нам отпускают новых книг. Тут стояли все вместе – и наши и библиотечные. Мы скромно живём... А куда ездили позавчера? Вас целый день не было.

Наташа. Надо было в область.

Ковалёв. Вы не поссорились с Юрой?

Наташа. С чего бы это!

Ковалёв. Всё! (С подъёмом.) Я должен был, вы говорите, купить растительного масла? Вот увидите, оно есть в нашем магазине. Приедет мать, я хочу, чтобы вы познакомились.

Наташа. Я не против. Вы придаёте этому какое-то значение?

Ковалёв. Да! Да!.. Почему Юра ушёл так рано? Так вы не заметили, плащ был на нём?

Наташа (покачала головой, засмеялась). Что он, ребёнок, что ли?

Ковалёв. Как вы редко смеялись в последнее время!

Наташа. Ему сорок лет скоро.

Ковалёв. Сорок? Тридцать шесть! Ему ещё нет тридцати шести. Не говорите ему ничего о нашей беседе. Иду в магазин. Я выжму из них масло!

Уходит. В глубине стоит В а л е р а , высокий, широкий в плечах.

Валера (подходя). Если гора не идет к Магомету... (Обнимает Наташу.) Я заскучал, заскучал...

Наташа. Мне о тебе доложили... Магомет... Вас позже ждут. Ты один? А остальные где?

Валера. Едут. Мы на двух машинах – они на своей, я на своей. Ты заскучала?

Наташа. Некогда было... Я собиралась в город завтра.

Валера. Завтра? Поедешь со мной сегодня.

Наташа. Нет, не надо, не надо.

Валера. Я сказал: сегодня, в моей машине!.. Забежал в твой паноптикум, в разговор вступил на проходной о Мичурине.

Наташа. Это местный дурачок. (Быстро.) Отойди, отойди! (Высвободилась, отошла от него.) Я еле высидела здесь неделю, пока ты в Москве был.Такие сны: каждую ночь – ты!

Валера (снова подошел ). Что же я делал с тобой?

Наташа. Отойди, отойди!

Валера. Ну так что я с тобой натворил во сне?

Наташа. С чего ты решил, что со мной?

Валера. Неужели с собой? И ты это допустила?

Наташа. Тихо, тихо, тихо... Прошу на вы, пожалуйста... Ну ладно, всё! Пошла вам готовить.

Валера. Это хорошо. Посмотрим, как ты готовишь. Я люблю поесть.

Наташа. Ну всё, всё! Прошу тебя, не надо...

Валера. Что такое? Звонить нельзя, целовать нельзя! Ты что, в тылу врага работаешь?

Валера крепко обнял Наташу, после короткой борьбы она ответила на его поцелуй.

Наташа. Отойди! Смотри, заявлю на тебя – загремишь за попытку изнасилования.

Валера. А если я тебя уговорю?

Наташа. Ну ладно, ну пусти... Ты что? Пусти!

Валера. Нет же никого. Если что – мы читатели, выбираем любимую книгу.

Наташа. Ну прошу тебя! Я ведь тоже не железная. Ну, пожалуйста, не надо. (Отходит.)

Валера. Не надо – так не надо... Ну а как ты тут вообще?

Молчание.

Значит, хочу предупредить: тебе сегодня предстоит испытание – познакомится с мамой поближе. Мой совет – старайся больше молчать. Мама не выносит, если рядом звучит чей-то голос кроме её. Особенно женский. Лады?



Наташа. С чего ты взял, что я рвусь с ней познакомиться поближе?

Валера. А зачем сразу негатив?

Возвращается К о в а л ё в .

Вот и мы, книголюбы. Владимир Викторович, принимайте читателя.



Ковалёв. Наташенька, я вернулся, мне всё-таки надо посмотреть плащ. Юра ушёл в плаще?

Валера. Добрый день, Владимир Викторович!

Ковалёв. Добрый день! Вы уже приехали? А вы Юру не встретили? Наташенька, представляете, плащ висит – не взял! Шарф не взял, хотя я его просил.

Валера. Да там не холодно. Он куда пошёл?

Ковалёв. Вам навстречу.

Валера. Я сейчас его найду. (Быстро.) Вы здесь дожидайтесь гостей, а мне братишку скорее увидеть хочется. Я не прощаюсь с вами, Наташа. Вы собирались готовить, правильно?

Наташа (с трудом). Посмотрим...

Валера. Мама с Михаилом с минуты на минуту подъедут. Я их обогнал.

(Тихо проходящей мимо Наташе.) Я не зря торопился, Наташа?

Что такое, Наталья Петровна?



Наташа, подхватив сумки, быстро пошла между полками прочь.

Владимир Викторович, сейчас я Юрку приведу. Давайте плащ. А вот и остальные силы! (Выходит.)



Г р ы з л о в осторожно, чтобы не уронить сложенные друг на друга пакеты и банки, мыкается между полками, оглядывается, придерживая подбородком ношу ; под мышкой у него длинный рулон.

Грызлов (баянистам). Мужики, слышь, мужики...

Молчание. Баянисты играют.

Грызлов (напряжённо). Кто-нибудь, скажите: где библиотека?

Ковалёв. Проходите сюда.

Грызлов. Не могу дальше, еле держу...

Ковалёв подошёл.

Чуть сейчас меня тронешь – пирамида рухнет. Подержи. Сними с ноги банку! Перехвати банку!



Ковалёв придержал банку. Грызлов осторожно двинулся вперёд.

Так, пошли дальше... Возьми с левой руки пакет. Тихо! Сверху который. Посмотри, разбились?



Ковалёв. Нет.

Грызлов. Перепелиные.

Ковалёв. Вы кто?

Грызлов. Багажник продуктов.

Ковалёв. Вы к кому?

Грызлов. Знакомиться после будем. Дорога к вам – одно название, что асфальт. Снимай теперь ногу. Куда ты? Сверху, с правой руки снимай баранью ногу! Клади её на пол... Не стой, сунь её куда-нибудь!

Ковалёв. Нет, на пол нехорошо.

Грызлов. На полку положи.

Ковалёв. На полки нельзя. Пойдёмте туда: там, в артели, есть столы.

Грызлов. Ну придумал! Такая нога! Отвернёшься – ребята её доедать будут. Клади на пол.

Ковалёв. Нет-нет, сюда читатели могут прийти. Я положу в артели на верстак. Там не украдут, там слепые люди.

Грызлов. По запаху найдут. Давай быстрее, дед, у меня центр тяжести нарушен!

Ковалёв помогает Грызлову освободиться от свертков.

Вот здесь... осторожно... Балык, джемы. Снизу джемы! Из кармана вынимай селедку. Не из пиджачного, из левого брючного. Не бойся, фасовка не наша – не протечет, можно на груди носить. Из-за пояса – коньяк... Так теперь рулон... Вынимай... Осторожно... Приткни пока куда-нибудь.



Ковалёв прислоняет рулон к полкам.

А вот это снеси в холодильник. Потом разберёшься... Ну вот, теперь полегче. Здесь свининка, килограммов семь. Хотел поросёночка взять – не было подходящих... Вы, значит, дед, который свёкор?



Ковалёв. Да, свёкор.

Грызлов. Я – муж, который отчим.

Ковалёв. Звать вас как прикажете?

Грызлов. Меня-то?

Ковалёв. Своё имя я пока помню: Владимир Викторович Ковалёв.

Грызлов. Грызлов моя фамилия. Михаил. Руки, не скажете, где можно помыть?

Ковалёв. Руки?

Грызлов. Забыли? (Достаёт маленький пакет, разрывает.) Попробуйте мармеладку.

Ковалёв. Нет, благодарю.

Грызлов. Не бойтесь, она аппетит не отобьёт. Сейчас наоборот доктора советуют сначала сладкое загрузить, потом остальное. Тут есть своя правда, иначе, когда сверху всего ещё какую-нибудь тортилу водрузишь, чувствуешь, как давит... В журналах про это пишут...

Ковалёв (неожиданно громко). В каких журналах?

Грызлов. В научных. (Пауза.) Значит, это библиотека? А куда же вы книги дели? Неужели все читают?

Ковалёв. Да, читают.

Грызлов. Всё больше про шпионов, или как?

Ковалёв. Да-да, может быть, вы и правы...

Грызлов. Ну, так как же насчёт рук? (Пауза.) Что с вами, отец?

Молчание.

Ну, ты садись, или что? Отец, тебе что, худо? Присядь, присядь, присядь...



Ковалёв. Благодарю вас...

Грызлов. Пойдём на воздух, а? Подыши. Оторвись, не бойся. Я держу тебя, пусти ты стул! Я держу тебя! Цепкий какой, вцепился... Молодец, ну вот, молодец...

Ковалёв. Не беспокойтесь. Извините.

Грызлов. Ну и умница, и сам пошёл.

Ковалёв (сел). Я устал сегодня.

Грызлов. О чём речь! Сиди отдыхай. Полегче?

Ковалёв. Совершенно.

Грызлов. Вы, значит, им дед? Отцом считаюсь я. Валерка на полтора года меня моложе – значит, сечь я его могу. А ваш должен быть старше меня.

Ковалёв. Юра на два года старше Валеры, на два с небольшим года.

Грызлов. Ну, тогда Юрка меня посечёт. Мать выглядит на нашу младшую сестру. Только что из тура: Италия, Франция, Испания. Всё время перед тобой южные очертания Европы... Много технических новинок, но не учитывают человеческий фактор. Нет такой заботы о людях, к которой мы привыкли. Понимаете? Тут сервис не спасает. На нас смотрят с нескрываемым интересом. (Вдруг замер.) Слышу голос! Голос! Голос!

Молчание. Входят И н н а С е р г е е в н а и П а ш а .

Инна Сергеевна. Что ты меня оставил, чёрт, машину сторожить?! Куда ты делся? Я там мыкалась по двору!

Паша. Вот они нашлись.

Инна Сергеевна. Попала в артель каких-то слепых!

Паша. Правильно, артель за стеной! Вот, открыли дверь и видим: в цеху работа не прекращается и в выходные дни. Кому стало скучно, те могут свои коробки делать, чтобы увеличить личную норму выработки. Кто хочет посвятить своё место в жизни искусству, тот, пожалуйста, играет на баянах. Никто не препятствует – пожалуйста. Свобода выбора во всём, пожалуйста! Там у монахов была трапезная...

Инна Сергеевна. Здравствуйте, Владимир Викторович. Где же Юра?

Ковалёв. Здравствуйте, Инна. Я думал, он пошёл вам навстречу.

Инна Сергеевна. Нет, я его не видела. (Паше). Возьмите себе апельсин.

Паша. Никогда не притронусь! Никогда не ешьте, не губите свои молодые годы!

Инна Сергеевна. Грызлов, дай ему апельсин.

Грызлов. Одного хватит тебе, Сусанин?

Паша. Особы женского вида сильно реагируют на чужеземные краски природы. Но товарищ Мичурин – хочу, чтобы вы знали, – прикасался только к плодам нашего произрастания. Бывало, приедет, с порога кричит: «Пашка, неси антоновки!» Наша антоновка считалась наилучшая в мире. Спорить с ней могла только орловская. Но наша, Тамбовской губернии, была сильнее. Однако орловская произрастала ближе к столице, вот её все и воспевали. Съест, бывало, Мичурин яблоко прямо с ветки – надолго задумается... Такой был пронзительный знаток природы товарищ Мичурин!

Инна Сергеевна. Вот с ним о яблоках. Грызлов, купи у него яблок.

Грызлов. Телевизор смотришь?

Паша. Нет, я дежурю. Я вахту смотрю.

Грызлов (указал на Инну Сергеевну). Ну-ка, представь её! Представь внимательно. Я бы на твоём месте и яблоки, и мёду ей принёс – всё от чистого сердца. Когда ещё к вам такие люди приезжали?! Неси, неси, не бойся.

Паша. А где они, яблоки мои?! Моих садов отлетел цвет. Нет у Пашки теперь прежних садов. Меня вот попросили подежурить в артели на дверях, а так – я свободный раб научной мысли...

Ковалёв. Спасибо, Паша, теперь мы сами.

Паша. У вас директорша? Владимир Викторович, скажите, пусть она вернётся. Мне уж нельзя больше сидеть. Надо инвалидов на лекцию собирать. Скажите ей: телефон молчит. Она просила, что звонки звонить будут. Передайте: нет больше звонков.

Ковалёв. Телефоны часто выходят из строя.

Паша. Товарищ Мичурин был справедливо против техники. Он правильно рассуждал: живая природа через способство скрещивания должна сама достичь огромных результатов. Я сопровождал товарища Мичурина по заданию правительства к Константину Эдуардовичу Циолковскому. Два вопроса задал товарищ Мичурин Константину Эдуардовичу: был ли Исаак Ньютон еврей? «Да,– сказал Циолковский, – но наука от этого не пострадала». «Нет, пострадала! – закричал товарищ Мичурин и погрозил Константину Эдуардовичу пальцем. – Его утверждение, что яблоко обязательно упадёт, оторвавшись от ветки, сделанное евреями, побеждено навеки. Через способство скрещивания мною выведен такой сорт яблок, что оно не упадёт на землю, а скорее наоборот, будет над ней плавно висеть ровно столько, сколько нужно, пока полеводы его не соберут в корзину». Константин Эдуардович надолго задумался. Он сделал записи в блокноте. «Нет! – воскликнул. – Оно обязательно упадёт!» Товарищ Мичурин засмеялся, достал яблоко, подкинул его... Яблоко тихо-тихо, плавно-плавно вот на таком расстоянии от земли и повисло. И секрет этого сорта он передал мне!

Молчание.

Инна Сергеевна. Чего это он про евреев начал?

Грызлов (Ковалёву). Этот мичуринец, он что, достопримечательность ваша?

Ковалёв. Паша, спасибо, теперь мы сами.

Инна Сергеевна (Грызлову). Видишь, ты меня оставил одну, он бы меня сейчас придушил, к чёрту, в коридоре!.. Где мой сын, Владимир Викторович? Где Юра?

Паша (вскрикнул). Вы мамо Юрия Алексеевича? Мамо?

Инна Сергеевна. О боже мой! Уберите вы его!

Грызлов. Ты что кричишь? Ну мамо, а что?

Паша. Низкий поклон, поклон вам, мамо!

Инна Сергеевна. Я в потёмках не разобрала, что он дурачок. Как тут только читатели головы себе не сворачивают!

Грызлов. Судя по этому читателю...

Инна Сергеевна (взглянув на Ковалёва, Грызлову). Вы познакомились, я вижу.

Грызлов. Состоялось знакомство.

Инна Сергеевна. Ну и чудесно. Владимир Викторович, мне бы переодеться с дороги. Забыла, где-то у вас тут дверь в жилищный отсек. Как-то я среди полок пробиралась, помню. У вас тут что, ремонт надумали делать?

Ковалёв. Нет, артель расширяют: коробки нужны.

Инна Сергеевна. А где книги? У вас, я помню, было много книг.

Ковалёв. Книги уже собраны, ждём, когда нас перевезут. Куда – пока неизвестно.

Инна Сергеевна (Грызлову). Пойдём! Что ты стоишь?

Грызлов. А провизию оставить? Ногу надо сразу в духовку. Как ты смотришь на это, мамо?

Инна Сергеевна. Сунь в духовку. Делай как знаешь, что ты меня спрашиваешь? Не проводите меня, Владимир Викторович? Мне надо в порядок себя привести перед встречей с сыном.

Ковалев. Я покажу.

Инна Сергеевна уходит. Ковалёв идёт за ней.

Грызлов (смеётся). А всю дорогу стонала: мяса хочу, мяса!.. Духовка-то у них есть? (Подхватил часть пакетов. Паше.) Стой здесь на посту. (Выходит.)

Паша один, оцепенел, восторжен и светел. Не замечает, как баянисты, поднявшись, потянулись в сторону артели. Г р ы з л о в быстро возвращается, деловито собирает пакеты.

Ну что, мичуринец, улыбаешься? Узнал диктора вашего? Кто вам глаза на мир открывает, кто вам тьму египетскую освещает с голубого экрана?! Картошка есть? Что тут у вас растёт?



Паша. Пальмы не растут.

Грызлов. Не скажи. Я, когда в город въехал, вижу – свинью на поводке прогуливают. Глядишь, и пальмы вырастут.

Паша. Федоренко Модеста ведёт.

Грызлов. Федоренко? Она кто?

Паша. Старшая моя сестра, Екатерина Федоренко.

Грызлов. Ну-ка помоги мне.

Паша берёт пакеты, но вдруг застывает как вкопанный.

Паша (тревожно). Вон там сидели два музыканта. Почему молчат баяны? Работать пошли.

Грызлов несёт пакеты, Паша ему помогает. В опустевшей на миг библиотеке стали отчетливо слышны угрюмые и монотонные звуки работающих механизмов артели инвалидов, в зарешеченных окнах прибавилось движения. Входят В а л е р а и Ю р а . В отличие от оживлённого Валеры Юра бледен и молчалив.

Валера. Может быть, голос не один был. Мало ли что он несовершеннолетний! Думаешь, Кулибин, будущий Попов?

Молчание.

Я отношусь к нему с такой же симпатией, как и ты. Парень засунул аппарат в водопроводную трубу, сам сидел дома, за три квартала, и разговаривал в микрофон – и всё, весь голос!



Молчание.

Кое-что он себе напозволял: там собирались толпы. А почему они собирались – ведь парень нёс в общем-то чепуху. А-а?



Молчание.

С тобой трудно говорить, брательник. Если ты молчишь, то хоть кивай в ответ... Посмотри на себя: губы синие, руки дрожат. Ну-ка вытяни вперед. Ты зарядку делаешь, как я велел, на холоде? Вытяни руки, закрой глаза.



Юра выполняет.

Указательным пальцем дотронься до кончика носа... Нет, не моего... Это ухо, дорогой мой.



Молчание.

Тебе надо спать и жрать, спать и жрать! Показываю: раз, раз... другой рукой: раз... Ты понял меня: делай зарядку на холоде... Так вот, из-за этого голоса бабушку богомольную задавили в толпе, пьяные девки повалили милиционера. Парень с огоньком играл всё-таки, с огоньком! Знаешь, что такое фанатичная толпа? Там творилось такое – трамваи не могли пройти! Пошли слухи. На этом голосе, между прочим, многие большие люди погорели: «затянули», «сразу не просекли»... Чтобы засечь этого Кулибина, вызвали специалистов из Москвы с аппаратурой. Пусть бы он в кружке «Умелые руки» всё это смастерил – нет, ему захотелось вещать!



Юра. Нельзя?

Валера. Может, прикажешь пустить его на телецентр, чтобы он у мамы хлеб отбивал? Не-е-ет, брат! Мама читает, что подают.

Молчание.

Мой тебе совет: найди себе живность, мягкую белую живность с длинной косой, и всего себя, нерастраченного, отдавай, отдавай до полной потери пульса. Найди себе здесь какую-нибудь бухгалтершу заготконторы – она всё примет, всё оприходует. Найди себе бухгалтершу... или кассира.



Молчание.

Это очень хорошо. У меня была любовница инкассатор. Встречались в рабочее время. Времени на ласку не было – всё второпях, она в портупее. Я об одном думал: не застрелила бы сгоряча! Знаешь как пришлось стараться? До того однажды переусердствовал, что она забыла у меня свой пистолет.



Молчание.

Я слышал, ты собираешься писать письмо в защиту этого самого голоса? И куда это письмо пойдёт?



Молчание.

Юра. Кто тут тебя так информирует?

Валера. Если бы только меня!
Возвращаются Г р ы з л о в и П а ш а .

Паша. Юрий Алексеевич, в артели все работают. Говорят: беседа отменяется.

Юра. Я ничего не отменял.

Паша. Ура! Значит, я собираю, как всегда, к положенному часу. Ура!

Паша выходит. Молчание.

Грызлов. Славные читатели у вас тут. (Пауза.) Все такие?

Валера. Познакомься, Юра, с нашим, вернее, с маминым... Забыл отчество. Миша, скажи ему сам.

Грызлов. Понятно, в общем... Грызлов я, Михаил.

Валера. Отчество дай, отчим, не жмись,

Грызлов. Валера, скорее, мне Юру надо по отчеству называть.

Юра. Я не возражаю. Юрий Алексеевич.

Валера. Зови его просто «отчим».

Грызлов. Лучше просто Миша. (Берёт рулон.) Мы тут вам в подарок привезли... Валерий, можно развернуть?

Валера (улыбнулся). Разверни, разверни.

Грызлов (разворачивает рулон). Как вам, Юрий Алексеевич?

Молчание.

Это клеёнка. У нас используется как гобелен. Артикул: изображение подводной охоты в Индийском океане. Девушки с гарпунами, против них акула. Ничего, кроме аквалангов, на них нет. В этом особенность. Её на стол редко кто кладёт – в основном на стенку клеят. В основном на стенку клеят, слышите? (Пауза.) Я что, непонятно излагаю?



Молчание.

Валера. Прими, брат, не обижай его. Он от чистого сердца. Такой, понимаешь, у него вкус, так сказать, к жизни.

Грызлов. Если что-то смущает в рисунке, можно, конечно, и на стол девушками вниз накрывать. Закуску, горячее там... Потом на десерт – девушек кверху. По-разному можно. В быту этом, конечно, они на Западе превзошли самих себя. Всё продумано до мелочей.

Юра. Оставьте это себе.

Молчание.

Валера. Значит, оставь.

Грызлов. Да у меня на службе лежит рулон с километр.

Валера. На какой службе, отчим? Я до конца так и не уяснил.

Грызлов. Отдел управления внешних сношений кооперации Центросоюза.

Валера. Михаил, так ты по внешним сношениям?

Грызлов. Давно уже. Механика простая. Чего ты смеёшься, Валера? Мы им даём грибы, ягоды, они нам – обувь, трикотаж.

Валера. Натуральный обмен?

Грызлов. Он самый. А чем так не нравится клеёнка-то?

Молчание. Рассматривает клеёнку.

Валерий, вот эта ничего. А тебе какая бы приглянулась?



Валера. Вот эта.

Грызлов. Акула?!

Валера. Да.

Грызлов. О вкусах не спорят.

Юра. В Мордовии цены бы не было такому гобелену!

Грызлов. Понял.

Молчание.

Валера. Подаришь кому-нибудь ещё. Забери.

Молчание.

Грызлов (заворачивая клеёнку). Я там заступил на трудовую вахту, надо с ногой разобраться. Пойду.

Валера. Иди.

Молчание.

Грызлов. Инне Сергеевне что сказать? Вы здесь будете или к ней пойдёте?

Валера. Не регламентируй. Как пойдёт, так и пойдёт.

Грызлов. Значит, без протокола?

Валера. По-семейному.

Грызлов. Просто?

Валера. Перебираешь, много говоришь.

Грызлов. Смолк. (Собрал оставшиеся пакеты, вышел.)

Молчание.

Валера. Дышите ровнее, Юрий Алексеевич. Я после первой встречи тоже с комком был оставлен.

Молчание.

Потёмки маминой души. Я знаю их больше, поэтому даю совет: разведём руками.



Молчание.

Теперь вернёмся к письму про этот проклятый голос. Написал ты его?



Входит К о в а л ё в .

Юра. Что, дед? Почему ты такой бледный?

Ковалёв. Я хотел тебя искать, с плащом...

Юра. Зачем ты в город потащился?

Ковалёв. Действительно, глупо. Они привезли всё с собой. Наташа обрадовалась: теперь ей есть из чего готовить. Она меня уже отругала. Вы не поссорились? (Быстро.) Мне показалось, что она на тебя обиделась. Нет? Ты считаешь, мне показалось? Ничего не случилось?

Юра. О чём ты?

Ковалёв (возбужден). Я говорю о Наташе, о нашей Наташе. А что ты стоишь здесь? Пойди туда, там мать тебя ждёт.

Валера. Товарищи, давайте снимем этот минор, иначе реакции будут самые разнообразные со стороны Инны Сергеевны. Последствия трудно будет предсказать. Она волновалась, советовалась со мной: стоит ли тебе Михаила показывать. Ты её совесть.

Ковалёв. Наташа там возится на кухне. Надо хоть как-то помочь... Вы с ней о чём утром разговаривали?

Юра. Дед, успокойся.

Входит И н н а С е р г е е в н а . Успела переодеться.

Инна Сергеевна. Наконец-то я вижу моих сыновей. Мне показалось, Юра, что ты прячешься и не желаешь со мной говорить.

Молчание.

Подойди, поцелуй меня. Ты рад?



Юра подошёл, поцеловал мать. Она прижимает его голову к груди. Плачет.

Ковалёв. Он смотрит все местные передачи: ждёт, когда вы появитесь на экране!

Инна Сергеевна. Не надо. Я там скучная и нудная. Кстати, что я тебе действительно советую посмотреть – мы делаем сейчас новую рубрику «Демократия на марше». Молодые ребята снимали в самых неподходящих местах. Такие смелые задают вопросы – тебе должно понравиться... Но подожди: у вас ведь нет телевизора! Как же ты смотришь, Юра?

Ковалёв. Сидит один в клубе артели и смотрит.

Инна Сергеевна. Боже мой! Он смотрит и не может ко мне приехать хотя бы на неделю! Ничего, скоро это кончится.

Ковалёв. Дай-то бог! Дай-то бог!

Инна Сергеевна. Владимир Викторович, как можно жить без телевизора? Я подарю вам телевизор. У Грызлова стоит несколько новых запакованных японских. Кстати, на японском телевизоре я выгляжу совсем иначе. У них другая яркость, краски – абсолютно живые! На нашем сидишь скукоженная, как будто тебя перед этим в рассоле вымачивали. Я подарю вам японский, увидите – будет совершенно другая картинка!

Валера. То есть на нашем – овощи, на японском – икебана!

Ковалёв. Я прошу меня простить, Наташа согласилась нам помочь, я должен туда пойти. А то как-то нехорошо... (Уходит.)

Валера (подошёл к Инне Сергеевне). Позволь и мне поцеловать тебя, мать. Когда я с тобой живой виделся последний раз!

Инна Сергеевна. Ты же не приходишь ко мне!

Валера. А разве ты приглашаешь?

Инна Сергеевна. Валерик, я разговаривала сейчас с этой Наташей. Эта та, которую я видела с тобой в ресторане? Это она была, правильно? Я её тогда не разглядела как следует... Она там готовит... Мышка-полёвочка. Смотрится у плиты. Не понимаю, что ты в ней нашёл?

Валера (тихо). Мама, ты говоришь сейчас не о том.

Инна Сергеевна. Обеды, ужины – это её стихия? Посторонняя женщина нам стряпает – в этом какая-то двусмысленность. Я сказала Михаилу, чтобы он помог ей.

Валера. Михаил неплохой кулинар?

Инна Сергеевна. По-моему, замечательный! Он вообще талантливый во многих отношениях, но готовит, действительно, из ряда вон хорошо.

Валера. Надо будет обязательно попробовать, правда, Юра?

Инна Сергеевна. Это, видимо, ирония, да? Ну и попробует! Почему ты его упрашиваешь? Попробует. Почему он должен отказываться?

Валера. Я ведь не возражаю. Я именно так и говорю: Юре необходимо попробовать. Я вообще считаю, что ему надо больше внимания уделять чреву.

Инна Сергеевна. Юра, какой-то ты неопрятный. Всегда один и тот же свитер на тебе... Найди наконец себе женщину! Брат у тебя хлопотун – видишь, даже здесь у него полёвочка, мелкий грызунок...

Валера. Мама, отдохни.

Инна Сергеевна. Юра, почему ты до сих пор один? Можно уже подумать чёрт знает что! Это и для здоровья важно. Может, ты горбиться перестанешь. Не сутулься!.. Ты понимаешь, что я имею в виду, Юра? Нехорошо, уже нехорошо это. Пора, Юра.

Молчание.

Пойдём, я хочу, чтобы ты поближе познакомился с Михаилом. Поговори с ним. Он многое видел в жизни, долго работал за границей.



Юра. Мы познакомились.

Инна Сергеевна. Будь со мной тоже совершенно откровенен, тебе не понравился Михаил? Ты не прав. Его надо узнать поближе. Он естествен, а не груб. Правда, его никто никогда не воспитывал, но этим он и хорош. Но я не скажу, что это животное. Духовное ему не чуждо. Он добр к птицам, например. Любит голубей. Голуби – его страсть. Ты бы видел, как он смотрит в небо! Друзья мои, дети, я бы хотела, чтобы вы подружились с Мишей. Он там священнодействует у плиты. Воскресный семейный обед – мы все вместе, большой семьей. Господи, спасибо тебе, что я дожила до этого дня! Юрочка, как я счастлива, что мы наконец вместе! Юрочка! Юрочка! Бедный мой!

Валера. Мама, почему бы тебе не расслабиться? Отдохни, ты слишком активна.

Инна Сергеевна. А ты молчи, охотник на мышей! Тебе никто не говорил, что ты похож на Микки Мауса?

Входят Г р ы з л о в и К о в а л ё в .

следующая страница >>