Алекс Родин - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Алекс Родин - страница №1/6

Алекс Родин

В ПОИСКАХ ВЕТРА СИЛЫ Эту книгу я посвящаю всем тем, у кого в душе найдет она отклик В поисках ветра силы Праморе Тетис Smiles of the Beyond c Alex Rodin, 2000

От автора Это странная книга о странных людях, ищущих странные вещи - личную силу, подлинность мира, мгновения вечно настоящего. Ее цель - не излагать какие-то идеи, а описать личную историю автора. События, о которых идет речь, происходили в эпоху 80-х и были связаны с поисками форм духовности, способных объединить древние учения с современной жизнью. Результатом этих поисков для меня стала глубокая личная трансформация и обретение новых, альтернативных ценностей.

Я благодарен за причастность к моей жизни многим людям, имена которых упомянуты на этих страницах. В особенности же я хотел бы поблагодарить Тину, разделившую со мной даль дорог и будни повседневности; а также Виктора Висенте (vvicente@planet.nl), с которым начинались мои странствия по дорогам силы.

В ПОИСКАХ ВЕТРА СИЛЫ Пролог Дар Великий Полдень Чигирин Трахтемировское посвящение "Время - солнечный сок..." "Где вкус твой, реальность?" Ветер силы Солнечная дорога Голубая звезда "Назавжди" ПРАМОРЕ ТЕТИС "Мы входим в лето все глубже и глубже..." Полдень. Солнце. Мед.

"Не думайте и не действуйте, а просто будьте..." Праморе Тетис Альфа и Омега Сказки Настоящего Weltinnenraum Пепси-кола Метафизическое лето Парапамир Злота осiнь Ахилл SMILES OF THE BEYOND Даль Море Хан Хай Избранник свободы "Свiт ловив мене, та не впiймав" Smiles of the Beyond Путешествие в голубую даль Пустыня безветрия Дерево бодхи Год Дракона В ПОИСКАХ ВЕТРА СИЛЫ Пролог В апреле 2000 года, когда настали первые по-настоящему теплые дни, земля в лесах покрылась ковром весенних цветов и воздух был наполнен их ароматом, я снова оказался в мире Бучацких гор.

У порога сельского дома, с которым были связаны многие годы моей жизни, появилась первая трава, с жужжанием летали шмели, в саду пели птицы и высоко в небе парил орел, раскинув свои широкие крылья. Впервые после долгой зимы я переступил порог хаты, вдыхая запахи глины, дерева, сена и мышей. Топор и коромысло в углу, деревянный стол, несколько старых почерневших горшков и высохшая ветка калины на белой стене...

Зачерпнув кружкой воды, оставшейся в ведре с осени, я сел на лавку в прохладном полумраке. В эту весеннюю пору, когда на деревьях еще не было листьев и через окна хаты были видны далекие горизонты за рекой, во мне ожил зов дорог, зов странствий - то чувство, которое так влекло меня в этих горах уже двадцать лет.

Прошедшие годы были посвящены поискам альтернативных форм духовности, способной объединить в себе различные пути и учения, древние и современные, и подходящей для человека конца ХХ века. Эти поиски и привели меня на дороги странствий. Так я стал, подобно многим представителям поколения, выросшего под влиянием эпохи 60-х, "бродягой западного мира", ищущим нечто странное и более редкое, чем золото, бывшее предметом поиска бродяг прошлых веков - ищущим запредельное.

И вот, в очередной раз я здесь - в месте, связанном для меня с вдохновляющими мгновениями созерцания, творчества и свободы; месте, где жизнь подарила мне странствия молодости и встречи с необыкновенными людьми. Двадцать лет назад я впервые попал сюда. С тех пор надолго рюкзак, ватник, рваные джинсы и кирзовые сапоги стали такой же привычной частью моей жизни, как огонь костра, запах сельской хаты, палящее солнце, холодные ветры и яркие звезды.

Воспоминания пронеслись передо мной... Тогда, в 80-е, когда мы были бродягами на дорогах, нам временами казалось что эти леса и горы действительно являются волшебной страной, фантастическим миром мечты и мифа. В те годы моя жизнь достигла своего зенита, как достигает его в час полдня солнце. Это была пора метафизической юности, и если спросить, как я вижу самого себя сейчас, спустя много лет, то я отвечу - все так же, как летом 1985 или 1986; свободным от всего странником, идущим по дороге.

Сегодня здесь, в этих горах, все изменилось и мало что напоминает о тех временах - разве что сами очертания холмов на горизонте или настроение, приходящее иногда ночью у костра... Но воспоминания со временем не только не угасают а, наоборот, становятся все более яркими.

И я решил, что нужно написать об этом книгу. В начале 80-х я записывал свои впечатления и мысли, потом несколько раз пытался упорядочить эти дневники странствий, перепечатал на машинке и давал читать их друзьям тех лет. Но это, конечно же, не была книга в настоящем смысле этого слова, а просто разрозненные заметки, сделанные в разное время. А сейчас стало ясно, что пришло время по-новому осмыслить тот период жизни.

Вернувшись через несколько дней домой, я достал старый чемодан - напоминание о той давней поре - где среди карт, записных книжек и других вещей хранилась толстая папка с пожелтевшими от времени страницами. К осени появилась эта книга - "В поисках ветра силы".

Дар Стремление к поискам самого себя было свойственно мне всегда. В четырнадцать лет я читал книгу Радхакришнана "Индийская философия", а к восемнадцати у меня сложился круг друзей - Костя, Витя, Оля и другие - чьи интересы были связаны с вещами сугубо эзотерическими. Я был погружен в разные тусовки, встречи в кофейнях, обмен странными книгами в плохо читаемых ксерокопиях и тонкие магические переплетения человеческого общения, связанные с выяснением, "у кого Муладхара больше". В то время ничто, казалось бы, не предвещало, что мне суждено стать охотником за силой, странствующим по полевым дорогам.

Но одно дело - читать книги о духовном пути и вести бесконечные разговоры на эту тему, а совсем другое - найти свой путь, точку приложения тех или иных учений к собственной жизни. Путь этот для каждого свой и о нем не сказано ничего в самых умных книгах - там содержатся лишь описания опыта других людей, могущие стать для каждого из нас намеком на что-то свое. Собственный же путь можно найти только в процессе бытия, в переживании, изживании самого себя. Я нашел его в 1976, в Год Дракона.

Тем летом я случайно попал на днепровский остров возле Триполья. Так получилось - не буду здесь пересказывать все подробности - что попал я туда не по своей воле и в плохом настроении. Жизнь казалась бессмысленной и хотелось напиться.

Отойдя под каким-то предлогом от компании, с которыми мы приплыли на катере на остров, я ушел на другую его сторону и решил искупаться.

Погрузившись в глубокую прозрачную воду, я испытал великий кайф. Сознание прояснилось, и когда я вышел на берег, у меня возникло чувство, как будто лопнул какой то мутный и грязный непрозрачный пузырь, бывший вокруг меня постоянно, к которому я привык настолько, что не замечал его. Казалось, что до этого я спал и блуждал в душном лабиринте сновидений, а тут проснулся, открыл глаза и увидел, что стою на чистом песке и прозрачная волна ласково ложится на берег у моих ног; в лицо светит яркое солнце, над головой простирается бескрайнее синее небо и белые чайки носятся в нем, а искрящаяся поверхность реки уходит вдаль до самого горизонта.

Ветер донес запах воды, смешанный с запахом дыма от проплывающей баржи.

Вот он, вкус реальности... чувство бесконечности жизни... В этот момент мне не было никакого дела до того, что будет со мной через пять минут или через день.

Но этот яркий миг закончился. В следующие дни, продолжая жить "обыкновенной" жизнью, одурманенной алкоголем и пустыми разговорами, я временами возвращался в мыслях к тому мигу на острове, который остался у меня в памяти, как раскрытое окно в залитый светом настоящий мир. Так я неожиданно обрел дар силы и, сам еще не зная того - ключ к себе и свой путь.

После того лета чувство бесконечности мира стало приходить ко мне чаще и чаще, а сама моя жизнь начала все больше отклоняться от своего обычного течения.

Опьяненный вкусом реальности, вкусом свободы, я обстриг длинные волосы, купил новые джинсы с красными подтяжками и продал эзотерические книги.

Зачем читать, если там все ненастоящее? А настоящее - вот оно, в запахе ветра и в уводящей вдаль дороге. "Жизнь - бесконечна"... Потом я объявил своим прежним друзьям, что навсегда уезжаю в другой город. Потому что если "жизнь бесконечна", то с интеллектуалами и эзотериками больше разговаривать стало не о чем - что они знают о вкусе реальности...

Закончилось дело тем, что меня выгнали с четвертого курса исторического факультета, потому что я не появлялся на занятиях три месяца, шляясь по улицам.

Но это изгнание уже не имело для меня никакого значения и я воспринял его равнодушно.

Такой период отречения от прошлого продолжался до лета 1979 года, принесшего новый "дар силы". Однажды в июле мы с другом юности Ефремом, сейчас ставшим известным фотографом, решили отправится на лодке на далекий остров возле Щучинки, в 80 километрах ниже Киева. Сбежав после обеда с работы (а мы тогда работали в Институте Патона) и собрав вещи, мы отвязали лодку и заправили 100 литров бензина, потому что поездка предстояла неблизкая.

Вырулив под железнодорожным мостом на фарватер, дали полный газ и - вперед, на юг, туда, где распахнулась перед нами даль вечернего неба над рекой. Ниже Триполья плыли в полной темноте, ориентируясь по огням на буях. Небо над нами было чистым и Млечный Путь пролег от горизонта до горизонта вдоль реки, как переливающаяся бесчисленными звездами дорога в неизвестное. Так мы плыли довольно долго и чувство счастья нарастало во мне. Через пару часов мы добрались до нашего места и легли спать в лодке, качавшейся на волнах под звездами - а счастье не исчезало, оно продолжало свой танец в глубине души.

Три дня и три ночи мы провели там, у песчаного обрыва высокой дюны, подмытой рекой. Противоположный берег, высокий и гористый, образует здесь дугу, похожую на лук, а наша дюна была в центре этой дуги. Перед нами простирался весь яркий мир того давнего лета с его безбрежным небом, контурами незнакомых гор на горизонте, белой точкой "метеора", отчаливающего от какой-то пристани на правом берегу и уходящего за дальний мыс. Там, впереди, распахнулась бескрайняя даль, непознанная, огромная и зовущая своими дорогами, на которых мы еще не были, но куда ничто не мешало отправится, если есть бензин в баке и чувство свободы в сердце.

Когда день угасал и небо загоралось красками зари, мы отплывали на середину реки, бросали якорь и там ночевали на плаву. Плещущая волна качала лодку, а над головой в небе медленно плыли звездные течения и странные фигуры созвездий поднимались из-за одного края горизонта, проделывали свой непостижимый путь и исчезали где-то за Днепром.

На исходе третьего дня чувство счастья переполнило душу - но уже пора было возвращаться. Надев свою побелевшую от солнца запачканную бензином военную форму со следами сорванных погон, ставшую символом этого лета, я оттолкнул лодку, дернул за ручку мотора, заведя его с пол-оборота и для меня начался новый период жизни, потому что за эти три дня и три ночи произошло что-то неожиданное. Я нашел "место силы", где, казалось, был шанс на исполнение мечты. Непреодолимый зов влек меня к далеким горам на правом берегу с их едва видимыми белыми обрывами. О них ничего не было известно, но я чувствовал, что где-то там есть место, изначально для меня созданное... И если в жизни и суждено свершиться чему-то необыкновенному, то это сможет произойти именно там. Такое предчувствие возникло в душе, когда я смотрел с кормы лодки на удаляющуюся сзади дугу далеких гор.

Позже я узнал, что далекий мыс, на который я смотрел с дюны - это гребень горы "Маркiв Шпиль". Так я впервые увидел эти места и ощутил зов.

Когда-то давно, в детстве, у нас дома была старая карта Украины - ее купил отец, когда меня еще не было на свете. Не знаю почему, но еще тогда мое внимание привлекла излучина Днепра между Ржищевом и Каневом. Между селами "Трахтемиров" и "Зарубинцы" (ничего не говорящими для меня загадочными названиями) Днепр делал крутой поворот, образуя полуостров, на котором желтым цветом были показаны холмы. Там, напротив Переяслава, когда-то находилось небольшое село "Монастырец" или, иначе, "Монастырок", названное так от бывшего возле него в древности Трахтемировского монастыря. Сейчас оно заброшено и от него не осталось ничего кроме едва заметных развалин нескольких хат. Но во времена моего детства, когда я рассматривал зеленую карту, село еще жило своей жизнью. Сверкало над крутыми горами солнце, старые липы дарили свою тень;

бездонная синева неба раскидывалась над рекой и журчал из-под обрыва крутой горы Маркiв Шпиль источник... прохладная тишина сельской хаты и голубой небесный свет на ее белых стенах; парное молоко, свежий хлеб и красные вишни... Место, изначально для меня созданное... духовная родина...

Великий Полдень Летом 1980 начались первые путешествия по холмам Приднепровья вместе с Виктором Висенте, верным спутником моих странствий. Мы обследовали холмы, поля и овраги в окрестностях Триполья, Стаек, Ржищева. Так мы добрались до Ходорова - села на правом берегу Днепра, как раз напротив дюны, где я был в прошлом году. В окрестностях Ходорова мы не раз бродили по полевым дорогам в зной Великого полдня, созерцая пустоту неба в безжизненных ярах, пугавших своей неведомой силой.

В те годы меня вдохновлял образ Заратустры. Сделав из чистых листов бумаги толстый фолиант с кожаными застежками, переплетенный в грубую мешковину, я всюду носил его с собой в солдатском рюкзаке, неторопливо переписывая туда текст книги Ницше, под настроение изменяя его и перенося события в яры возле Ходорова, придавая им сельский колорит, от которого мы тогда с Виктором тащились - деды, петухи, "бджоли" и т.п. С этой рукописной книгой я носился несколько лет, никому ее не показывая - единственным человеком, кто ее случайно видел, была моя подружка Ира, с которой мы познакомились летом 1981 года на сельскохозяйственных работах недалеко от Переяслава. Дальнейшая судьба книги примечательна - зимой, в начале 1983 года я вдруг понял, что слишком привязался к ней и, вспомнив слова дона Хуана, что воин не должен иметь материальных вещей, в которых бы фокусировалась его сила, решительно бросил книгу в печь - она превратилась в дым, растаявший в небе над трахтемировскими горами.

А символом лета 1980 года стали полевые дороги возле Ходорова и колючие ветви дикой груши, переплетавшиеся на фоне неба. Что искали мы на тех дорогах? Великий Полдень, тот миг, когда ты становишься малым, как, как атом, как точка; неподвижным, как камень на дороге и засыхающая груша на склоне над яром. Пусть остановится время - вечность; пусть мир сожмется в одну точку, в которой не останется ничего, кроме всевмещающей, всепоглощающей небесной бездны...

Когда настала осень, а потом зима настроение "сжимания мира в точку" проявилось еще больше. Я тогда приучал себя мало есть, несмотря на мороз ходил в кожаной куртке и сильно мерз, испытывая общую слабость, апатию, блаженную внутреннюю пустоту и холод - тот холод, который поднимается изнутри тела и от которого не спасешься никакими свитерами. Казалось, это грань биологической гибели и ощущение того, что смерть где-то рядом, завораживало.

А в ту зиму было много морозных дней и яркого солнечного света.

Пошатываясь от слабости, я шел после работы домой; улыбаясь, широко открытыми глазами смотрел на свет догорающего солнечного дня на пустых стенах комнаты; садился в угол на пол, надевал ватник, нажимал кнопку магнитофона и слушал музыку - Майлс Дэвис, "Get Up With It". В бесконечной неопределенность ее звуков, в которых, как в звуках эхо-бытия, в звуках свистящего ветра и в бесформенных далеких звуках ночи казалось бы, нет ничего, угадывалась не только вся мыслимая музыка, но и вообще все возможное.

Все это напоминало пустое бездонное небо над Ходоровом, небо "Великого Полдня".

В нем тоже, казалось бы, нет ничего кроме бездонной синевы. Но если запрокинуть голову и долго смотреть в его пропасть, время останавливается, и в этом мгновении вечности уже есть все, что было и все, что когда-то будет. Как будто в небе, в котором пустота и небытие доведены до своего логического завершения, рождается бесформенный неопределенный звук, далекий и огромный, размытый и неописуемый - звучание самой Вселенной, подобное гулу морской раковины, приложенной к уху. "Благословенная, играй на Вселенной - пустой раковине, в которой твой ум может резвиться бесконечно..." - вспоминаются мне слова Шивы из книги Пола Репса "Кости и плоть Дзэн", которую мы зимой в конце 1980 года читали с Мариной, подругой тех лет.

И чем дольше вслушиваешься в этот звук, тем больше он проникает в тело, становясь "невидимым ветром", танцующим во мне. Тогда исчезала слабость, голод и холод; не надо было ни горячего чая, ни теплого ватника. Все это уже не имеет значения, существовала только неслышимая музыка, звучащая во мне...

Вот какое странное настроение жило в душе в ту зиму. Я познал прелесть пустоты и небытия; понял, как можно сидеть целыми днями на полу под батареей, глядя в одну точку - как кот, жмурящийся на солнце или как ходоровский петух на засохшей груше. Можно плюнуть на все, нигде не работать, обрасти бородой, ходить в ватнике, спать на вокзалах - все это уже не имеет никакого значения. Лишь бы звучала во мне, как эхо, своим звуком всевмещающая небесная пустота - эта совершеннейшая музыка Вселенной.

Чигирин Летом 1981 года я нанялся на работу в археологическую экспедицию к одному известному в то время профессору по имени Дмитро Якович. В планы археологов входило обследование берега Днепра от устья реки Рось, находящегося ниже Канева, до Кременчуга. Моя задача была проста - управлять моторной лодкой "Казанка" и возить на ней археологов, куда они скажут. Идея мне понравилась, обещая знакомство с интересными людьми и возможность посетить места, в которых я никогда раньше не был.

Наше путешествие началось первого августа 1981 года. Погрузив в лодку экспедиционное снаряжение, я довел свою доверху заполненную всяким барахлом "Казанку-5" в порт, где ее и другую нашу лодку - катер "Амур" должны были погрузить портовым краном на баржу, чтобы доставить их таким образом в Черкассы.

Всего нас было 7 человек - Дмитро Якович, археолог Лена, двое студентов - Володя и Юра, еще один студент из Черкасс - Миша по прозвищу "Философ", водитель "Амура" Саша и я.

Порт поразил меня скоплением судов, высокими бетонными стенами пирсов, ревом сирен, ошалелыми чайками, низко летавшими над мазутно-радужной водой и портовыми кранами, проносящими над головой многотонные ржавые контейнеры (а что, если оборвется? Не успеешь даже и пискнуть...) Мы пришвартовались к борту самоходки под названием "Богучар", прибывшей в Киев из Запорожья. Наши лодки подняли портовым краном на палубу баржи, а вечером "Богучар" загрузился контейнерами и отправился в путь. Саша отправился пить водку с механиком, которого все называли "Ильич", а я пить отказался, за что Ильич меня сразу же стал презирать - "Який же ти хохол, якщо не п'†ш горiлки i не …си сала з часником!" Но я решил, что пусть меня считают кем угодно, а только за право гордо носить свой хохол "сало з часником" есть не стану. Забравшись в "Казанку", я накрылся брезентом и уснул.

Так исполнилась моя давняя мечта - на барже уплыть куда-то далеко вниз по Днепру - уплыть в неизвестность, где я еще никогда не был. Баржа плыла медленно и можно было долго сидеть возле якорных лебедок на горячем железе. Там всегда был свежий ветер, а река уводила за собой вдаль, обещая за каждым поворотом и за каждой далекой горой новые места и новые впечатления.

По прибытию в Черкассы мы стали снимать лодки. В порту была страшная суета и довольно большая волна; а люди все пьяные, и крановщик тоже пьяный. Спустили мы Сашин "Амур" на воду, потом стали спускать мою "Казанку" и вдруг вижу - лодка в петлях тросов начинает медленно наклоняться и сползать кормой вниз. Народ вокруг пораскрывал клювы, а крановщик высунулся из своей будки, бросив рычаги. Лодка медленно выскользнула из тросов и с высоты 15 метров рухнула мотором вниз в воду, погрузившись вертикально почти по самый нос, потом вынырнула и перевернулась вверх дном. Хорошо, что я накрыл груз брезентом и перевязал тросом - а то бы разлетелось барахло в разные стороны. А вот висевшая на руле потертая джинсовая куртка "Lee Rider", в кармане которой было 25 рублей, а также правый кирзовый сапог пошли на дно. Так остался я в одних только рваных кедах. Еще потонули оба весла и все инструменты.

Собрав кое-как плавающие вещи, мы перевернули лодку и на буксире оттащили ее на остров немного ниже Черкасс, где и заночевали. Утром я стал возится с мотором.

Честно говоря, я думал, что он вообще не заведется - но промыв топливом цилиндры, я вытер тряпкой систему зажигания, раз пять хорошо дернул за ручку и - о чудо! - мотор завелся. Потом этот мотор "Нептун-23" верно служил мне весь месяц, заводясь с пол-оборота и претерпевая разные испытания, обычные в дальних путешествиях.

На следующий день мы поплыли вниз вдоль правого берега. В течении всего нашего путешествия стояла жаркая погода - грозы были всего два раза.

Водохранилище сильно зацвело и вода была похожа на зеленую масляную краску. Но, несмотря на это, путешествие было увлекательным - водный простор, незнакомые горизонты и каждый день новые берега.

Так мы добрались до Адамовки, где остановились на некоторое время, совершая поездки на лодках к разным местам на побережье. Неподалеку было село Стецовка, расположенное в устье реки Тясмин, и однажды мы отправились туда покупать за 20 рублей на ферме барана - "на шашлык". После этого мы с Дмитром Яковичем зашли к сельскому учителю истории Васе. Пока Дмитро Якович и хозяин обедали, я рассматривал иконы и другие предметы древности, которые Вася, краевед и большой любитель старины, собирал повсюду. Меня заинтересовала одна икона, называвшаяся "Неопалимая купина", привлекая некой силой, вложенной в нее безвестным мастером.

На иконе были изображены солнце, луна, звезды на синем фоне и лестница в небо.

По углам были нарисованы бык, орел, лев и человек - символы четырех стихий, а в центре богоматерь. У нее было лицо земной женщины, в котором угадывался призрак совершенной красоты, но в то же время ничего человеческого не было в нем.

"... сегодня умерли все боги. Сегодня мы хотим, чтобы жил сверхчеловек.

Такова в великий полдень наша последняя воля...".

Из Адамовки мы два раза ездили в Чигирин. В этом небольшом старинном городе, бывшем когда-то столицей Украины, была тогда своя прелесть. Мы шли по мосту через Тясмин, а на дне неглубокой речки шириной метра полтора лежала телега со всей сбруей и оглоблями, перевернутая колесами вверх. В магазинах пахло пылью и собачей шерстью, и радовало только обилие дешевого эфедрина, который в те годы можно было свободно купить в любой аптеке по 42 копейки за упаковку. Ведь тогда народ еще был наивен и не знал, для чего его можно использовать.

В Чигирине возникало чувство, что время как будто остановилось - странное чувство, влекущее и манящее, зовущее погрузиться в него без оглядки... чувство вечности не раз возникало у меня в этом местечке, над которым возвышается высокая гранитная скала - "Кам'яна гора". На ней стоял когда-то замок Богдана Хмельницкого, а в наше время на вершине горы построили кафе "Ластiвка" - милое провинциальное деревянное здание в стиле 50-х годов с широкими окнами. Однажды, наслаждаясь чувством вечности, я забрел в это кафе, сел за столик, чувствуя себя легко и свободно - в кафе никого не было; взял шоколадку и бутылку пепси-колы, добавил туда семь единиц эфедрина, и через 15 минут, когда настал приход, передо мной распахнулась неописуемая словами огромность мира.

Где-то вдали, над едва различимым горизонтом (а с высокой горы было видно далеко) поднимались, как холмы, бело-розовые облака; синела река, желтели поля, за ними были какие-то перелески - "дiброви", как их называют на Украине, и неведомые селения.

Удивительный мир был вокруг - заполненный ясным светом и теплотой любви. Светило яркое солнце, а ветер все качал и качал ветви кленов за окном, то налетая из глубины неба, то на короткий миг стихая. А здесь, за стеклянной стеной призрачного инобытия не было ни ветра, ни звуков, ни яркого солнца - только тень, небесный свет и чувство огромности мира. Я был молод, жизнь только начиналась, старое было забыто, а впереди раскрывалась бесконечная даль, манящая и зовущая в себя...

"Подай нам долю, що не зна† спину"...

Так мне и запомнился навсегда Чигирин с его горой - полдень, тишина и бескрайняя даль за окном. И ощущение невидимого ветра - ветра силы, начинающего свой танец в глубине сердца. Даже сейчас, спустя двадцать лет, я иногда вспоминаю это мгновение, и когда жизнь начинает утомлять (а с годами это бывает, как обычно, все чаще...) мне хочется бросить все нахуй, стать маленькой птичкой - той ласточкой, которая лепит гнезда под крышами домов - и улететь далеко-далеко, в Чигирин, на высокую гору где, может быть, еще сохранилось кафе "Ластiвка" и где вечно длится то самое мгновение - огромность мира, бесконечная даль, застывшие на горизонте розовые облака и невидимый ветер, танцующий во мне...

Несколько дней после этого был шторм и мы никуда не плавали. Компания ела жареного барана и пила водку. Я в этом пиршестве участия не принимал и уходил на самый конец бетонного мола, ограждавшего порт с севера. Там, среди разбитых волнами бетонных плит стоял небольшой маяк метра три в высоту. Забираясь на него, я подолгу сидел на небольшой площадке, смотря вдаль.

Когда шторм утих, мы покинули Адамовку и взяли курс на восток, на левый берег водохранилища, достигавшего здесь в ширину двадцати километров.

Нашей целью был небольшое местечко Градижск, расположенное под высокой отдельно стоящей горой со странным названием "Пивиха".

За кормой лодки тянулся белый след пены, в небе сверкало солнце, а во мне снова жило то ощущение, которое не покидало меня все это лето - несет меня куда-то жизнь, а куда несет - кто его знает... Завтра будут новые острова, новые холмы на берегу, новый городок или поселок, и - ветер в лицо. И не нужно ни о чем не думать - все происходит само, сжимай только руками руль "Казанки", вот и все...

В эти дни справа от меня в лодке сидел Миша-философ из Черкасс, мы временами разговаривали и о нем я хочу сказать пару слов, ибо был он явно "не простой хлопец". Когда Миша брал стакан водки, он долго думал, глядя в него и загадочно ухмыляясь.

- Мiша, ти шо? - спрашивал я у него.

- Мiркую про смисл iснування - отвечал он. - Тобi цього не збагнути, то тiльки для вищих iстот...

- Та невже?

Миша хотел покупать лодку, уже сдал на права и расспрашивал меня всякие подробности об устройстве мотора, а временами просил подержаться за руль.

Еще Миша учился в Киевском университете на историческом факультете. Через несколько лет я случайно узнал о дальнейшей его судьбе. В университете студенты-второкурсники организовали националистический кружок, к которому примкнул и Миша. Они начали готовить смену власти и стали делить между собой будущие посты в правительстве. Кто-то из их компании почувствовал себя обделенным и донес в КГБ. Последствия были обычными для того времени.

По дороге на левый берег мы нашли маленький каменный остров - посередине водохранилища из воды выступала гранитная скала шириной метров двадцать.

Выглаженная волнами и лишенная всякой растительности, она отвесно обрывалась в воду. Когда мы измерили якорем глубину, то даже у самой скалы она оказалась больше пятнадцати метров. Как образовался такой гранитный остров посреди русла было непонятно, ведь ни на правом, ни на левом берегу никаких скал не было.

От Градижска должен был начаться наш обратный путь назад вдоль левого берега и мы на несколько дней остановились возле этого маленького городка, совершенно безликого. Если бы человек упал в Градижск с неба, он вряд ли смог бы определить, где он находится - одноэтажные домики, центральная улица с душными магазинами, пахнущими нафталином; базар, пыль, стаи собак, горячее солнце...

Скоро мы отправились дальше и когда миновали устье реки Кагамлык, перед нами оказался большой Жовнинский остров, расположенный выше устья реки Сулы, поблизости от селений с загадочным названиями - Старый Коврай, Ирклиев...

Несколько дней мы обследовали берега в районе острова, а как-то остановились на ночлег под высоким обрывом недалеко от села Васютинцы.

Медленно гасло небо над далеким и невидимым отсюда правым берегом. На костре варился нехитрый ужин, искры взлетали вверх и гасли в небе, мы неторопливо беседовали о чем-то несущественном, сидя в мягких креслах, снятых с лодки и поставленных вокруг костра, а жизнь с ее заботами казалась в этот миг далекой и нереальной.

Снова ко мне пришло чувство огромности мира - я смотрел на гаснущую зарю, о чем-то разговаривал со своими спутниками, подкладывал дрова в костер, а оно не исчезало - это чувство дали, открывшейся передо мной;

чувство далекого пути, по которому я иду в поисках чего-то неведомого, что на протяжении всех веков ищут страники, потом сопровождало меня на протяжении всей эпохи 80-х...

На следующий день мы взяли курс на Черкассы, а хорошая погода окончилась. Небо заволокло серой мглой и стало понятно, что скоро будет дождь. Темные волны катились ровными рядами, а берег едва угадывался вдали туманной полосой. Через несколько часов, уже под сильным дождем, мы добрались до Черкасс. За бетонным волнорезом напротив лодочной стоянки мы нашли своих товарищей, пивших чай у костра. Шумели волны и летели низкие тучи. Вытащив на берег лодку, я выпил чаю с вареньем, пригрелся в ватнике и почувствовал себя весьма комфортно.

Дождавшись прихода "Богучара", который должен был отвезти нас обратно в Киев, мы без приключений погрузили лодки и на этом наше путешествие завершилось. Шел дождь, штормило, под полом баржи монотонно стучал дизель, а я спал на верхних нарах в каюте, накрывшись ватником.

Вернувшись в Киев, я встретился в начале сентября с Виктором, и мы поделились друг с другом впечатлениями о прошедшем лете. Я рассказал о своем путешествии в Чигирин и про огромность мира, а Виктор поведал мне весьма интересную историю своих похождений. Он решил отправиться из Киева пешком в Трахтемиров, подобно древним странникам, вверив себя судьбе и ночуя где придется, на обочине полевых дорог.

Такие путешествия возможны только в молодости, когда мы легки на подъем, свобода и дух странствий опьяняет, а неведомое не пугает, а лишь влечет к себе. Не мы были первыми в подобных странствиях, и не мы последние...

Выйдя из Киева ночью, он отправился по шоссе через леса Конча-Заспы в сторону Триполья, а оттуда по старой приднепровской дороге через Витачев, Стайки и Гребени дошел через пару дней до Ржищева, где заночевал в кустах возле церкви - как паломники в старину... Так он добрался до Трахтемирова, места в те времена для нас культового, но совершенно неведомого, ибо тогда мы там еще не бывали, а лишь видели из "метеора" или какие-то холмы, долины и песчаный мыс.

Когда Виктор в час великого полдня, в кирзовых сапогах и с бритой головой пришел, изнуренный жарой и с натертыми ногами, в Трахтемиров, в то время уже заброшенный и безлюдный, на мосту его ожидала баба Ольга, трахтемировская колдунья, о которой еще будет речь дальше. Баба понимающе посмотрела на его бритую голову, очки, котомку за плечами, сапоги и повела к себе, где дала воды и сказала, что тут неподалеку живет еще один такой же придурок (а сейчас, спустя много лет, со всей очевидностью понимаешь, что местное население считало нас конечно же никем иным, как полными придурками). Так Виктор познакомился с человеком, которого мы позднее стали называть Шкипером.

За несколько лет до того Шкипер, наш с Витей ровесник, оказался в археологической экспедиции доктора Максимова, после чего некая странная сила заставила его оставить город, где у него были работа и квартира, устроиться на службу лесником и поселиться в Трахтемирове. Так оказалось, что не только мы ищем силу в этих горах. Оказывается, есть и другой человек, никак с нами не связанный, но тоже пришедший сюда по странному зову. Такое, конечно, случается в жизни редко, но это было.

Тогда, в начале 80-х, в этих холмах и селах еще не было ни дачников, ни длинноволосых местных адептов, ни "новых русских" на джипах - только звери в ярах и сельские деды, тоже имевшие в те годы гораздо более дикий и аутентичный вид, чем сегодня. Поэтому встреча Виктора со Шкипером, постоянно живущем в сельской хате в Трахтемирове над яром - более того, ведущего эзотерический образ жизни по заветам дона Хуана - была сенсацией.

Через несколько дней мы решили отправиться в Трахтемиров. Приехав на "метеоре" поздно вечером в Ходоров, мы шли по полевой дороге уже ночью, под яркими звездами, заночевав в скирде соломы на горе Ритице недалеко от Трахтемирова.

На следующий день утром мы зашли к Шкиперу. Так началось мое с ним знакомство, которому суждено было потом продолжаться многие годы.

Поговорив с ним о странных вещах и обменявшись загадочными взглядами, мы пошли дальше, решив добраться до легендарной Зарубиной горы. Еще не зная в то время дорог, мы пробирались через яры, лезли через колючие заросли и по обрывам.

К середине дня мы вышли на берег залива, образованного песчаным холмом, выступающим поперек течения реки. Это и была Зарубина гора. Наше внимание привлекли разноцветные песчаные осыпи и каменные глыбы на склоне. В небе сияло еще жаркое осеннее солнце, и белые горы облаков стояли по краям горизонта. Мы долго купались в прозрачной воде и лежали на песчаных осыпях. Хотелось бы остаться в этом райском заливе, на теплом чистом песке, стекающем среди камней, но времени у нас было мало и, надев рюкзаки, мы поднялись на вершину горы.

Оттуда нашему взору открылись далекие горизонты и огромный мир, заполненный ясным небесным светом. С трех сторон была вода и гряды неведомых гор уходили вдаль, сколько можно было разглядеть, а от огромных глыб облаков, залегших над горизонтом, лился молочно-белый свет.

К нам обоим одновременно пришло чувство бесконечности мира, как будто из какого-то замкнутого, душного внутреннего пространства мы вырвались на свободу, как птицы, вылетевшие из клетки. С душами, наполненными ясным светом и чувством открывшегося смысла бытия, мы шли по незнакомым, впервые увиденным дорогам. На одной горе с голой каменистой вершиной - позднее оказалось, что это была гора Каменуха - мы присели отдохнуть у огромного камня. Дорога круто спускалась вниз к пристани, видневшейся на краю села.

Вдаль простиралась голубая водная поверхность и горы облаков, застывшие над горизонтом, отражались в этом голубом зеркале белыми столбами света.

Мы переглянулись - одна и та же мысль одновременно посетила нас: как будто мы находимся не на склонах приднепровских холмов неподалеку от села с прозаическим названием, а где-то в ином мире, на другой планете. Это мгновение сразу напомнило мне и Чигирин, и то, что было со мной на острове в Год Дракона. Я рассказал об этом Виктору и, к моему восторгу, он все понял.

Чувство безграничности мира, в котором мы очутились, и знание, что рядом с тобой верный друг, который так же как и ты переживает это заветное мгновение, наполнило душу счастьем, изменив отношение ко всему на свете.

Казалось, что наши жизни стали простыми, ясными и прямыми как стрела - устремленными в неведомую даль будущего.

Трахтемировское посвящение В начале 1982 года Шкипер объявился в Киеве. Закончился первый период его пребывания в трахтемировских горах, и он хотел отправиться в Азию на поиски новых мест силы. Несколько раз мы встречались зимой, обсуждая эту тему - меня тоже влекли горы и пустыни Азии, хотя в то время я в них еще не бывал. Позже, через пару лет, мы независимо друг от друга действительно попали в та края, а Шкипер со своей подругой Таней даже прожил там довольно долгое время. Но это было впереди.

Однажды весной 1982 года Шкипер сказал, что в ближайшем будущем не собирается бывать в Трахтемирове и я попросил у него ключ от хаты. Через пару дней, в начале мая, с ключом в кармане я приехал в Ходоров. Была сильная гроза, и я шел по дорогам под проливным дождем. Так началось лето 1982, проведенное в Трахтемирове.

Вначале сельская хата с ее непривычными запахами и сыростью произвела на меня тягостное впечатление, но потом я быстро освоился и часто приезжал сюда. Хата стояла в стороне от других домов, да и самих местных жителей в Трахтемирове почти не было, поэтому кроме бабы Ольги и деда Прокопа я почти никого и не видел.

Целыми днями я бродил по холмам и глубоким темным ярам, на дне которых среди обрывов синеватой глины журчали ручьи. Все здесь было неведомым, удивительным, загадочным и я казался себе фантастическим существом, оказавшемся в столь же фантастическом мире - поистине, в горах силы.

Недалеко от Трахтемирова я нашел хорошее место на берегу, под обрывом горы Круглый Дуб - по словам местных жителей, когда-то на горе действительно рос старый дуб, а у ее подножья был источник. Мне же понравился большой песчаный обрыв, куда я приходил почти каждый день, выкапывая на песчаном склоне себе гнездо метрах в десяти над водой, и там лежал с утра до вечера, погружаясь в великий полдень. Вечером, когда солнце начинало клониться к закату, оно отбрасывало на воде свою дорожку и можно было долго созерцать, как красный шар утратившего свой зной светила медленно садится в воду.

Когда я возвращался из своих странствий к хате, стоявшей на горе под ясенем с густой кроной, меня неизменно завораживал голубой вечерний свет на белых стенах.

От ясеня было видно заходящее солнце, реку с плывущими баржами и далекие холмы возле Ходорова. Открывая скрипящую дверь с прибитой на ней подковой, я заходил с жары в прохладную комнату, где сразу же окружала полная тишина. Зачерпнув кружкой воды из ведра, я садился на лавку у окна...

Выросший в городе, в интеллигентской среде, я неожиданно полюбил пространство сельской хаты с его запахами глины и сена, как может любить эти вещи только потомственный горожанин, давно оторвавшийся от природных корней, сильно истосковавшийся по ним и вдруг прикоснувшийся к чему-то новому и неведомому для себя - к настоящему...

Здесь, в этой хате, где, казалось, даже само время течет по-иному, у меня не раз возникало чувство, как будто после долгой отлучки я вернулся домой - вот протяну ноги под старым одеялом, прижавшись спиной к теплым камням печи, и тогда растают все заботы и желания, и только будут потрескивать догорающие дрова, а ветер, налетая издалека из-за Днепра, станет шуметь в кроне старой вербы, нависающей над крышей.

В том году я впервые познал удовольствие топить печь. Мне нравился сам процесс, потому что было в нем что-то таинственное и волшебное, труднообъяснимое, но свойственное многим людям, побуждая их сидеть у камина и у костра. Осенью, когда мы жили в трахтемировском доме вдвоем с Висенте, я иногда натапливал печь до сильного жара, Виктор забирался на верхние нары, сделанные за печью, где было теплее всего, и там лежал под стенкой, блаженствуя. В те сентябрьские дни я почти каждую ночь просыпался около трех часов, зажигал свечу и читал книгу "За пределами обозримой Вселенной" - квазары, черные дыры, далекие галактики...

Воздух над трахтемировским мысом, с трех сторон окруженным водой, обычно был более прозрачен, чем в других местах, и от этого звезды здесь казались ярче, а отсутствие электричества в остатках бывшего села делало ночи по настоящему темными. Наверное, именно поэтому с нашей горы над Днепром межзвездные темы казались особенно волнующими. Бывает, почитаешь ночью при свете свечи книгу про далекие галактики, а потом откроешь скрипучую дверь хаты, выйдешь за порог, голову поднимешь - и вот они, мириады звезд, мерцающих и переливающихся над крышей - звездные течения, поднимающиеся из-за темных гор над Монастырком и совершающие свой извечно загадочный путь.

Давно минуло то удивительное время и кроме воспоминаний от него не осталось почти ничего. Но у меня до сих пор сохранилась эта книга, купленная где-то в Кагарлыке и лежавшая пару лет в трахтемировской хате.

Иногда я нахожу ее на дальней верхней полке книжного шкафа, беру в руки, раскрываю наугад - "...спиральная галактика в созвездии Волосы Вероники удалена от нас на три миллиона световых лет..." - и настроение трахтемировских ночей сразу же оживает в сердце, как будто все это было лишь вчера.

Живя в сельской хате, где быт упрошен до минимума, я стал замечать в себе пробуждение детской изначальной радости - радости от всего, от того, что солнце светит и трава растет; скребется за печью мышь и шумит ночной ветер над крышей; сено пахнет травой, а вода из колодца - холодной свежестью. Наверное, так жили все мы в детстве, когда источник счастья в глубине души еще был чистым и незамутненным. Потом, по мере взросления, приобретая опыт и узнавая мир вокруг, человек постепенно замусоривает этот источник беспричинной радости всяким хламом, который не только не добавляет счастья, но часто вообще не представляет никакой ценности.

Так источник изначальной радости все реже пробивается на поверхность, пока от нем не забывают совсем. На самом же деле он не пересыхает никогда - просто он не может пробиться наружу. И всегда есть шанс оживить его, шанс отпустить себя на волю и забыть слово "зачем" - как неизвестно это слово воробью, который летает просто потому, что летается; и звезде Арктур, которая светит вовсе не для того, чтоб мы могли ее видеть, а просто так. И если опустошить свою душу до конца, убрать тот тяжелый камень, которым завален источник счастья, он пробьется на поверхность и принесет блаженную легкость, наполнив смыслом мир вокруг и привычные вещи.

Тогда в один миг все изменится, все станет легким и свободным, и в алхимическое золото превратится грязь земли. Ведь мы уже находимся там, куда так стремимся, но не можем осознать этого.

"Благословляю сонячним сходом гори i прiрви, хащi i води кожне зусилля, дихання кожне чортове зiлля й зiллячко боже.

Благословляю свiту красу я, землю свою, що круг сонця вальсу†.

Небо i птицю. Дощ над полями.

Хлiб i криницю благословляю.

Дикого терну гостру упертiсть Доброго зерна смертну безсмертнiсть..." Iрина Жиленко Тем летом я погрузился в состояние, когда каждое утро просыпаешься с мыслью: "Вот еще один новый день! Как здорово, что он настал - что еще будет сегодня!".

Случайно мне удалось найти тот образ жизни, когда бытие обладало полнотой, а каждое мгновение было вечно настоящим. И секрет здесь был не в каком-то особом месте - секрет внутри нас, он в том источнике изначальной радости, который человек может найти в глубине своей души. Но если такого состояния можно достичь в условиях сельской жизни, где окружающая среда предельно упрощена (старый ватник и кирзовые сапоги), то это возможно и при другом образе бытия.

Однажды осенью, перед тем как уснуть, я лежал в хате не нарах за печью и вспоминал яркие мгновения прошедшего лета - белые и ржавые пески, осыпающиеся с обрывов трахтемировских гор; вкус воды из источника в Темном яру; цветы за окном и радуги над Днепром; ночные грозы и звезды над ясенем...

Шли дни и ночи, а лето 1982 года так и не заканчивалось... В начале сентября я решил отправиться на пару недель в Трахтемиров, и когда уже ехал в "Метеоре-29", во Ржищеве случайно встретился с Виктором и его подругой Инкой. Они странствовали где-то по дорогам и сейчас тоже собирались в Трахтемиров.

Вечером мы долго сидели под ясенем у костра, разговаривая о событиях прошедшего лета, и яркие звезды светили нам через крону дерева. Весь следующий день мы провели на берегу, на белых песчаных осыпях под обрывом горы Круглый Дуб.

Уверенность, что вокруг на много километров среди безлюдных холмов никого нет, давало ни с чем не сравнимое чувство свободы. И от этой свободы на душе было легко и светло.

Когда солнце начало клониться к вечеру, на воде образовалась золотистая дорожка.

Мы долго плавали и бесились в воде, а потом забрались высоко на склон горы и упали в теплый белый песок. Зеленые горы вокруг, безоблачное небо, бескрайнее водное пространство, молодость и свобода - казалось, что мир в это мгновение стал совершенным...

Лежа на песчаной осыпи, мы разговаривали об этом совершенстве мира, о редком чувстве полноты жизни - этом даре нам от трахтемировских гор. Мы не знали, долго ли сохраниться это совершенство мира и наших жизней в нем, или же оно со временем неизбежно угаснет и нам останется лишь вспоминать этот вечер на склоне горы Круглый Дуб как окно, распахнутое в настоящее и оставшееся где-то в удаляющемся от нас прошлом - окно, из которого не прекращает литься ясный свет... А солнце опускалось все ниже и ниже, длиннее становились тени и красновато-золотой свет озарял склоны гор... О этот миг закатной полноты бытия!

Действительно, так и сбылось. И хотя потом было еще немало мгновений, когда мир казался совершенным, тот вечер на берегу в Трахтемирове остался в памяти ярким воспоминанием о прикосновении к чему-то настоящему - к неуловимой подлинности мира.

Через день Инка уехала, а мы с Виктором остались, чтобы сполна погрузиться в пространство трахтемировского посвящения. Стояла безоблачная теплая погода, которая бывает только в начале осени. Каждый день мы с утра отправлялись на Зарубину гору по разным дорогам - то над Монастырцом, то через поля, мимо двух огромных мрачных яров, один из которых назывался "Здыхальня", а другой - "Темний яр". Сама же Зарубина гора, куда мы впервые попали год назад, состояла из двух холмов. Перед большой горой, поросшей деревьями, прямо на берегу был другой, невысокий холм, обрывающийся песчаной осыпью к широкому заливу. В обрыве над осыпью складками изгибались слои зеленых, оранжевых и белых песков, а у подножья холма лежали большие глыбы песчаника и об эти камни разбивались волны.

Вершина холма была песчаная и если лечь на него у края обрыва, положив голову на руки, то можно было бесконечно смотреть вдаль, где вода сливается с небом. Другого берега не было видно и от этого горизонт казался морским.

На этом песке мы лежали в полдень и в час послеполуденный, а когда жара становилась нестерпимой, забирались на верхушки больших камней, лежавших на дне в нескольких метрах от берега, или же сидели, скрестив ноги, в теплой воде неглубокого залива.

В сентябре солнце стояло ниже, чем летом, и если долго смотреть в безоблачное небо, в зените оно казалось почти черным, а из его глубины рождался темный свет, более яркий, чем обычный свет солнца. Входя в тело, этот "темный свет" оставался там, как заведенная пружина. И тогда можно было идти под жарким солнцем по полевым дорогам километры и километры, лазить по горам и кручам, не зная ни усталости, ни голода - потому что была в этом "темном свете" некая сила, казавшаяся искрящейся и кипящей.

Созерцая "темный свет" над Зарубиной горой, мы верили, что нашли именно то, ради чего сила привела нас в Трахтемиров.

По вечерам мы возвращались из холмов и яров, вымазанные в глине и отягощенные туком - было в нашем жаргоне такое непереводимое словцо, означавшее и переполнение души кайфом, и многое другое, что трудно объяснить. Заря уже догорала на северо-западе над горами. Сбросив рюкзаки под ясенем, мы отправлялись есть виноград - виноградная лоза оплетала яблоню, росшую в заброшенном саду. Темный виноград местного сорта уже поспел и мы забирались высоко на дерево, чтобы достать лучшие гроздья и неторопливо ели, молча сидя на ветках и сплевывая шкурки вниз. В те дни этот виноград был почти единственной нашей пищей - и вовсе не потому, что нечего было есть. Каждый день солнце над Зарубиной горой дарило нам странную силу и были мы "без хлеба сыты и без вина пьяны".

С тех пор начало осени, когда часто бывает солнечная погода, каждый раз вызывает у меня необъяснимое волнение, напоминая о трахтемировском посвящении, когда, казалось, перед нами действительно раскрылась трещина между мирами и мы вошли туда без страха - легко и свободно.

Однажды мы собрали в ярах терн, насыпали в трехлитровую банку и засыпали сахаром, а банку поставили на печь. От тепла терн быстро пустил сок и перебродил. Получилось ярко-красное пахучее вино. Оно было слито в бутылку, а бутылка спрятана в соломе на чердаке. Мы хотели закопать эту бутылку где-нибудь под грушей у Днепра, чтобы потом спустя много лет опять встретиться здесь, у этой старой хаты, выпить терновое вино и вспомнить далекое лето 1982 года.

Когда мы сидели под ясенем, слушая шум столетней вербы над крышей дома и наслаждаясь чувством отсутствия времени, казалось, что так будет всегда.


следующая страница >>