3. Что в мире и человеке открыл мне роман М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита»? - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
3. Что в мире и человеке открыл мне роман М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита»? - страница №3/4


21. Чтобы что-нибудь полюбить, я всегда должен сначала найти какой-то темный путь для сердца к влекущему меня явлению, а мысль шла уже вслед... А. Платонов Судьба произведений А. П. Платонова удивительна: со временем их актуальность не уменьшается, а возрастает. Все слышнее становится его тревога о человеческом счастье "столь нужном, столь достоверном, как неизбежность..." Все необычно и не похоже ни на что в мире писателя А. Платонова. Голос писателя как бы слегка приглушенный, печальный. Кажется, что это тихий житейский разговор писателя с читателем. Глубинная тишина заставляет думать, сопереживать сильнее, чем все громкие слова современников А. Платонова. В ранних произведениях А. Платонов пишет о своем детстве. В рассказе "Семен" он повествует о душе ребенка, его мировоззрении, о судьбе мальчика, на которого легли все домашние заботы после смерти матери: "...В нем цвела душа, как во всяком ребенке, в него входили темные, неудержимые, страстные силы мира и превращались в человека..." В этом произведении поражает образ отца. Он как бы вмещает в себя всю силу любви к людям, сопереживание. Стоящий на коленях перед маленькими еще людьми, как перед всем человечеством, не умеющий выразить своей непосильной для сердца любви и жалости к ним. Может быть, в образе отца перед нами сам Платонов: "...отец обыкновенно лазал по полу на коленях между детьми, укрывал их получите гумени, гладил каждого по голове и не мог выразить, что он их любит, что ему жалко их, он как бы просил у них прощения за бедную жизнь". Рассказ "Неодушевленный враг" — о Великой Отече- ственной войне. В нем через разговор солдат, русского и немецкого, Платонов выразил сущность фашизма. Придя завоевывать чужую землю, превращать людей в рабов, незаметно для себя немецкие солдаты сами стали рабами, рабами Гитлера. "Не человек! — охотно согласился Вальц. — Человек есть Гитлер, а я нет. Я тот, кем назначит меня быть фюрер!" И именно русский солдат "был первой и решающей силой, которая остановила движение смерти в мире; сам стал смертью для своего врага и обратил его в труп, чтобы силы живой природы разломали его тело в прах". Никого не оставляет равнодушным судьба героя рассказа "Возвращение" Иванова, вернувшегося с войны с ожесточившимся нечутким сердцем. Вначале он не может понять, как выжила его семья, он видит лишь внешнюю сторону жизни, подсказки и реплики сына Петрушки. Стыдится своего равнодушия к сыну оттого, что Петрушка нуждается в любви и заботе сильнее других, потому что на него "жалко сейчас смотреть". Поражает, как точно Платонов показал противоречие между ребенком и войной, ребенком, который стал взрослым по вине войны. Иванов не может вообразить, какой тяжелый труд проделала эта юная душа, он уходит из семьи. Настоящее "возвращение" — к сокровенному — произошло в момент, когда герой увидел бегущих за ним детей. "...Иванов закрыл глаза, не желая видеть и чувствовать боли упавших обессилевших детей, и сам почувствовал, как жарко у него стало в груди... Он узнал вдруг все, что знал прежде... Прежде он чувствовал другую линию через преграду самолюбия, интереса, а теперь внезапно коснулся ее обнажившимся сердцем..." Романы "Котлован" и "Чевенгур" звучат в наши дни как творочество. Весь трагизм в том, что они, эти вещие пророчества печального будущего, не были услышаны за потоком фраз и громких слов. Писатель создавал эти произведения в начале становле-ния социалистического общества. И еще тогда предупреждал полном крушении светлой идеи, если в основе человеческой деятельности не будут лежать профессионализм, наука, созидательный труд. "Чевенгур" — самое крупное произведение Платонова, сосредоточившее многочисленные и разнообразные наблюдения писателя, инженера, мелиоратора, общественного деятеля, "всеми силами работавшего на благо Советской России". Кроме прямого смысла, относящегося к путешествию главного героя — Саши Дванова — есть и другой, сокровенный смысл: продвижение всего человечества в сторону будущего возможно, по Платонову, лишь в том случае, если его будут совершать с распахнутым сердцем! Автор наравне с героями и вместе с читателями предпринимает попытки осмыслить пути нового мироустройства. Чевенгур — символ и одновременно конкретное место будущей счастливой жизни. Роман описывает далекий и долгий путь к Чевенгуру. Через времена и жизни многих людей. Через обморочное существование бобыля, безысходность утонувшего рыбака, прозябание многодетного Прохора Дванова и его семейства тянется нить повествования. Идет "степная воюющая революция". С такой ноты начинается путешествие Саши по вздыбленной России. Во время своего путешествия с какими только людьми не приходится сталкиваться ему, чем не доводится заниматься! Перед ним разворачивается фантастическая по своей неожиданности картина деятельного осуществления новой жизни. Едва Дванов узнает, что в Чевенгуре "устроен" коммунизм, как немедленно отправляется туда. Если прежде путешествие длилось, распространялось вширь и вдаль, то теперь оно устремляется вглубь. Повествование сосредоточивается на главном: на поисках сущности человеческой жизни и человеческого счастья. Собравшиеся в Чевенгуре люди хотят научиться жить как-то иначе — более разумно, одухотворенно, светло. Но это оказывается непосильной задачей, которую решить поодиночке невозможно. Роман Платонова "Чевенгур" — это печальная сказка о горьком человеческом опыте, в котором заложены многие и многие смыслы. Утверждается идея родственности, слитности человечества: человек стремится к человеку, человек понимает человека, человек помнит о человеке. Наверное, только так и можно выжить человечеству. А иначе оно потерпит крах, как потерпел его вдохновленный выдумкой, но так и не осуществленный Чевенгур. Игнорирование экономических, экологических и общечеловеческих законов и замена их только декларациями и лозунгами неизбежно приведут к краху.




23. Соцреализм - художественный метод литературы и искусства, представляющий собой эстетическое выражение социалистически осознанной концепции мира и человека, обусловленной эпохой борьбы за установление и созидание социалистического общества. Изображение жизни в свете идеалов социализма обусловливает и содержание, и основные художественно-структурные принципы искусства Соцреализма. Его возникновение и развитие связаны с распространением социалистических идей в разных странах, с развитием революционного рабочего движения.

МОЕ ОТНОШЕНИЕ К РОМАНАМ "РАЗГРОМ" И "КАК ЗАКАЛЯЛАСЬ СТАЛЬ".


Есть ли на свете мальчишка, который бы не мечтал стать сильным, мужественным, готовым без стона снести любые муки?.. Лично на меня, когда мне было лет один- надцать, огромное впечатление произвел роман Николая Островского, а жизнь этого писателя-мученика неразрывно связан с образом Павки. Любимыми стали книги, кото- рыми восхищался Корчагин. Разумеется, я мечтал стать похожим на него. С романом Александра Фадеева "Разгром" я познакомился позже, но образ маленького неказис- того человека с рыжей бородой -- Левинсона, -- который твердо и уверенно вел лю- дей на смертельную борьбу, запечатлелся крепко. Это было как раз время, когда перестройка ускорила свой ход и на страну выплеснулось море тягостной правды, взвешенных и скороспелых выводов о нашем прошлом. Я увлекся историей, которую (о, удивительной время!) изучал больше по газетам и журналам, чем по учебникам. А не так давно я прочитал необычный номер "Юности"(N10 1990г.), в котором собра- ны неизвестные материалы о гражданской войне, в том числе воспоминания и произ- ведения бывших белых и эмигрантов. Конечно, та эпоха предстала передо мной в но- вом свете.
Как же быть? Совершенно ясно, что невозможно уже смотреть на революцию через фанатизм Павла Корчагина, а гражданскую войну видеть в романтическом описании бешеной скачки Первой Конной. Роман Фадеева весьма реалистичен, жизнь партизан показана без прикрас. Я думаю, что и Фадеевым, и Островским воспроизведена прав- да. Но это не вся правда, а только часть ее. Сегодня нам ближе позиция Б.Пастер- нака, который в романе "Доктор Живаго" рисует эту эпоху как страшную и кровавую человекоубоину.

Можно ли винить кого-либо в том, что вспыхнула революция? Очень сложный воп- рос... Да, революция обернулась страшным террором. При этом часть революционеров искренне заблуждалась, веря, что насилием можно решить все проблемы, а часть просто рвалась к власти. Конечно, преступно было навязывать народу силой счастье, которое на деле стало ужасной трагедией миллионов.

Но неправильно и забывать, что очень многие с революцией связывали самые луч- шие надежды. Она явилась судьбой, которую уготовила России история. К сожалению, тяжелой и горькой...

Можно ли винить Островского, что он всем сердцем поверил большевикам? Вспом- ним, что он говорит о своем детстве, которое трудно и назвать-то детством:"Я на- чал работать в 11 лет. И работал по 13-15 часов в сутки". Осенью 1917 года Коля трудится помощником кочегара на электростанции и одновременно учится в школе. Он в числе лучших учеников. Однако закончить учебу не пришлось. Разрасталась рево- люция, захлестнув и родной город писателя. Детство кончилось в четырнадцать лет. (И у него ли одного?.. Вспомним хотя бы Аркадия Гайдара). Надо было выбирать свою дорогу в вихре событий. Иного пути, чем к красным у него просто не было.

Стоит ли удивляться, что 17-летний Саша Фадеев, воспитанный в семье професси- ональных революционеров, с восторгом встречает революцию, а в 18-ом году вступа- ет в РКП(б)?

Октябрь расколол нашу историю на две части. Сегодняшнее общество всеми корнями там, в далеком семнадцатом году. Не место в школьном сочинении решать вопрос, кто был прав: красные или белые. Я только думаю, что стоит позаимствовать муд- рость американцев, переживших 4-летнюю гражданскую войну, но сохранивших память (и памятники) и о победителях, и о побежденных. Ясно также, что истинные патрио- ты, герои (как впрочем и преступники) были и у красных, и у белых. Все они -- граждане России...

Понятно, что от безусловного восхищения книгами и героями Фадеева и Ост- ровского мы отойдем. Уйдут в прошлое и сочинения, призывающие подражать Павке Корчагину. Но романы "Как закалялась сталь" и "Разгром" стали частью моей жизни и моего внутреннего мира. То же, вероятно, скажут и многие тысячи наших людей. Мне очень не хотелось поэтому, чтобы от восхваления мы вдруг перешли к их полному забвению...

Будет искренне жаль, если будущие поколения школьников никогда не прочтут о смельчаке Метелице или бесшабашном Морозке, не задумаются о колебаниях и терза- ниях Мечика и трагедии Фролова, не узнают историю о том, как был разгромлен от- ряд красных партизан на Дальнем Востоке, но оставшиеся 19 человек, выходя из ок- ружения, вновь готовы начать борьбу.


Будущие ученики многое потеряют также, если не прочитают полные удивительного мужества страницы о том, как боролся Корчагин со слепотой, как сурово спрашивал он с себя за каждую ошибку и слабость, как сумел найти место подвигу в, казалось бы, невероятных условиях. Фадеев и Островский, а также множество людей, похожих на их героев, оказались захваченными вихрем событий. И если они были честны пе- ред собой, то не судить мы должны их, а понять и принять то лучшее, что было в них. Они -- наша история, от которой, как и от родителей, не откажешься.
Романы Островского и Фадеева написаны так, как уже никогда и никто не напи- шет. Ведь эти писатели не копались в архивах, а писали о том, что пережили, и свято верили в свою правоту. (Другое дело -- дальнейшая деятельность Фадеева, как руководителя Союза писателей. Жизнь же Островского -- вечный пример героизма и высоты человеческого духа).
Пусть же эти книги живут как памятники эпохи, как яркая страница нашей лите- ратуры и отношения к гражданской войне.

"Поднятая целина"


(Идейно-художественное содержание)
Имя М.А.Шолохова известно всему
человечеству. Его выдающейся роли в
мировой литературе XX века не могут
отрицать даже противники социализма.
Произведения Шолохова уподобляются эпохальным фрескам, а "Тихий Дон" по силе художественного обобщения ставится в один ряд с "Войной и миром"
Л.Н.Толстого.
Одно из самых значительных произведений писателя -роман "Поднятая целина". Первая книга романа вышла в 1932г., вторая была закончена в конце 1959г. Почти 30 лет разделяют их и определяют некоторые различия в проблематике и способах изображения действительности. Тем не менее, обе книги связаны единством концепции, единством характеров и судеб и представляяют собой цельное художественное произведение. Шолохова влечет судьба донского казачества, особые черты его духовного облика, его драматическая судьба. Писатель застает своих героев в момент крутого перелома, когда в их судьбы властно вторгаются новые начала, рушаться прежние условия их существования. Уже само заглавие -
"Поднятая целина"-говорит о переменах.
Эти перемены связаны с появлением в казачьей среде новых социалистических идей. Что несут они в жизнь? -вот проблема, которую ставит Шолохов.
Большую идейно-эстетическую нагрузку несет в романе образ повествователя.
Фигура повествователя -самостоятельный и важный элемент композиции. Он вытупает в роли комментатора -сочувствоющего, осуждающего, добродушно насмехающегося.
Его экскурсы в прошлое, то, как подробно он описывает обстоятельства народной жизни и казачьи судьбы -все это обнаруживает в повествователе человека, кровно заинтересованного в судьбе народа.
В романе Шолохов сталкивает три группы персонажей: коммунистов -несущих в деревню новые идеи, их врагов
- защитников старого правопорядка, и массы казачества.
Враги в "Поднятой целине"-представители разных социальных слоев. Среди них офицер Половцев, отпрыск старой дворянской фамилии Летьевский, крепкий хозяин-кулак Островнов, бандит Тимофей Рваный и др. Это люди, которые стремятся помешать переменам и вернуть жизнь в прежнее русло. Шолохов не удовлетворяется внешними изображениями вражеского стана. Он обращается и к средствам внутренней психологической характеристике. Писателю важно показать, что разрушительный характер деятельности накладывает отпечаток на души, на нравственность людей, уродует естественные человеческие чувства. Партийный коллектив -содружество людей, стремящихся к переустройству мира. Cвое представление о смысле, цели и средствах преображения Шолохов воплощает,в первую очередь, в образе
Давыдова. Давыдов -человек новый в казачьем хуторе. Но он тоже представитель народа, хотя и другой его грани -пролетарской. Заводской человек, рабочий-двадцатипятитысячник, посланный партией для коллективизации деревни, поставленный в необычные, исключительные для него условия крестьянской жизни,такой подход позволяет провести серьезные испытания характера, показать, как сила коммунистической убежденности способна сделать простого слесаря сознательным творцом истории, помочь ему повернуть жизнь в Гремячем Логу.
Гуманистические замыслы Давыдова Шолохов проверяет практикой, его отношением к народу. Развитие действия показывает, что всю свою жизнь он подчиняет интересам колхоза, интересам доверившихся ему людей. Образ Давыдова воплощает представление Шолохова о величайшем бескорыстии, самоотверженности, действенном гуманизме коммунистов. В образе Нагульнова, верного соратника и товарища Давыдова, Шолохов выразил противоречие между высокой гуманистической целью и необузданным темпераментом, прямолинейностью, негибкостью личности, воодушевленной этим идеалом. Автор сочувствует герою, восхищается его бескорыстием, его самоотречением. Он нарочито зостряет масштабы нагульновских замыслов (мечты о мировой революции), чтобы подчеркнуть свойственное герою непонимание реальных возможностей своего времени. Шолохов настойчиво сопоставляет служение Нагульнова делу колхозного строительства с его отношением к нуждам казаков, к сегодняшнему состоянию их умов. Одновременно он восхищается человеком, который, забывая о себе во имя высоких целей, стремится ускорить течение жизни. Но писатель утверждает, что это ускорение должно свершаться в соответствии с реальным состоянием действительности и во имя этой действительности. Шолохов сочувствует страстной вере в коммунизм и отрицает фанатическую одержимость, слепоту, невнимание к конкретной личности. Фигура
Разметнова подчеркивает эту мысль. В его личности автор обнаруживает природную чуткость, нравственную глубину, способность, несмотря на суровые испытания, сохранить человечность.
Личные свойства Разметнова оттеняют гуманистический смысл политики партии. Деятельность коммунистов, как показывает
Шолохов, ускоряет темп народной жизни, освобождает ее от тяжелого наследия прошлого, дает раскрыться подлинным нравственным ценностям, которые заключены в душах тружеников. Она направлена на объективно возвышенные цели. Коммунисты осознают их как свое личное дело. Этих целей им приходится добиваться, преодолевая сопротивление врагов, предрассудки масс, свои собственные недостатки. Финал романа трагедийный: погибают Давыдов и
Нагульнов. Но схватка с врагами завершается победой коммунистов. Победой коммунистов завершается и мирная битва за народ с той косной силой, которая заключена была в старом укладе жизни.
"Поднятая целина"-классическое произведение советской литературы. Она приобрела ни с чем не сравнимую популярность. Эту книгу читали вслух на полевых станах. Спустя десятилетия, когда эпоха коллективизации повторилась в других социалистических странах.


25. “Моим стихам, как драгоценным винам, настанет свой теред”, — писала Марина Цветаева, будучи совсем юной. Ее тророчество сбылось. Сейчас поэзия Цветаевой занимает осо-эе место в русской литературе XX века. Выделяют Цветаеву из ряда других авторов ее предельная искренность, нетер-шмость к шаблонам и правилам, самостоятельность во взглядах и оценках. Она порой теряется, не зная, что ей летать со своей “безмерностью в мире мер”, и призвание поэта зидит как раз в том, чтобы противостоять косности и бездуховности окружающей действительности, “где наичернейшй — сер!”
Итак, тема творчества чрезвычайно важна для Цветаевой I лейтмотивом проходит через всю ее лирику, включая в себя требовательное отношение к слову (она умеет совершенно четко подобрать определения любому явлению), неприятие эстетства, ответственность поэта перед своим читателем, стремление к гармонии, расчет на диалог с читателем. Бесконечные размышления обо всем этом порождали огромное многообразие стихов. Стихи эти могли быть посвящены различным предметам, но объединяло их одно — идея творчества.
Творческая личность в понимании Цветаевой одинока. Это угадывается во многих стихотворениях, а в некоторых — объявляется во всеуслышание (“Поэты”, “Роландов рог”). В произведении “Роландов рог” Цветаева, не прибегая к иносказаниям, повествует о своем “сиротстве”, о противостоянии глупцам, о том, что, несмотря на борьбу в одиночестве, на смену ей придут тысячи таких же, как она. И все же одиночество поэта не абсолютно: у него всегда есть преданный друг — читатель. Часто стихи Цветаевой строятся на диалоге, на полноценном общении с человеком, взявшим в руки ее книгу. Поэтесса обращается к человеку, которому посвящено стихотворение, к незнакомому читателю или даже к еще не родившемуся (“Тебе — через сто лет”). Если даже в стихотворении нет прямого обращения, то оно все равно рассчитано на реакцию, на сочувствие, на ответ.
Неотъемлемой частью цветаевской лирики являются посвящения поэтам, современникам или предшественникам. Поэтесса обладала редким даром — уметь восхищаться талантом, быть благодарной художнику, глубоко чувствовать душу в его творениях. Далекая от окололитературной борьбы, она была начисто лишена чувства творческой зависти и ревности. Это обстоятельство позволяло ей объективно оценивать произведения коллег. Широко известны цветаевские посвящения Блоку, Ахматовой, Пушкину.
Поэтам, размышляющим о своем предназначении, свойственно обращаться к Музе. У Цветаевой Муза упоминается редко, вскользь, как будто она не видит ее особой заслуги в своем творчестве. Интересно, что в стихах, обращенных к Ахматовой, та названа “ Музой плача”. Надо думать, что

Цветаева считала Ахматову своей вдохновительницей и имела смелость это признать.


Обращений к Музе немного: Цветаева надеется не на нее — на себя. Она стремится к постоянному самосовершенствованию, ибо в этом видит путь развития своего творчества, от которого все равно никуда не скроешься (“Стол”). Поэтесса “пригвождена” к письменному столу на всем протяжении своего творческого пути, а творчество не имеет предела и ширится все больше. Но это для Цветаевой не ярмо, а напротив, “убежище от диких орд”. Она всегда может укрыться в творчестве, как в тихой гавани, и в то же время, не скрываясь, говорить то, что хочет сказать.
Есть в поэзии Цветаевой тема, которая роднит ее со многими поэтами, — это взаимосвязь творчества и “неумолимого бега времени”. Людям свойственно страшиться смерти и полного забвения, еще острее это чувство развито у людей искусства. Свое бессмертие Цветаева, как все творческие личности, видит в творчестве:

Для того я (в проявленном — сила)


Все родное на суд отдаю,
Чтобы молодость вечно хранила
Беспокойную юность мою.

Стремясь сохранить свою жизнь в стихах, Цветаева с редкой искренностью раскрывает перед нами свою жизнь. Это целая исповедь, охватывающая детство, юность и зрелые годы. Но даже будучи вполне взрослым человеком, Цветаева сохранила всю непосредственность детского восприятия, и мир у нее расцвечен множеством красок, чувства — свежи, переживания — глубоки. Эти многогранность и яркость возможны, благодаря редчайшему дару — безоглядной любви к жизни. Этим даром Цветаева наделяет и свою лирическую героиню, характер которой всегда непредсказуем, неожидан. В героине сама поэтесса достигает желанного бессмертия, оставаясь всегда молодой и полной творческих сил, вдохновения.


Для Цветаевой назначение творчества незыблемо: стремление к свету, полноценное участие в жизни, противостояние смерти, борьба с бездуховностью. Эти вечные человеческие ценности, совершенно искренне провозглашаемые Цветаевой, сделали ее творчество не просто известным — бессмертным.

27. История русского футуризма являла собой сложные взаимоотношения четырех основных группировок, каждая из которых считала себя выразительницей «истинного» футуризма и вела ожесточенную полемику с другими объединениями, оспаривая главенствующую роль в этом литературном течении. Борьба между ними выливалась в потоки взаимной критики, что отнюдь не объединяло отдельных участников движения, а, наоборот, усиливало их вражду и обособленность. Однако время от времени члены разных групп сближались или переходили из одной в другую.Основные признаки футуризма:— бунтарство, анархичность мировоззрения, выражение массовых настроений толпы;

— отрицание культурных традиций, попытка создать искусство, устремленное в будущее;

— бунт против привычных норм стихотворной речи, экспериментаторство в области ритмики, рифмы, ориентация на произносимый стих, лозунг, плакат;

— поиски раскрепощенного «самовитого» слова, эксперименты по созданию «заумного» языка;

— культ техники, индустриальных городов;

— пафос эпатажа.

в своей основе русский футуризм был все же течением преимущественно поэтическим: в манифестах футуристов речь шла о реформе слова, поэзии, культуры. А в самом бунтарстве, эпатировании публики, в скандальных выкриках футуристов было больше эстетических эмоций, чем революционных. Почти все они были склонны как к теоретизированию, так и к рекламным и театрально-пропагандистским жестам. Это никак не противоречило их пониманию футуризма как направления в искусстве, формирующего будущего человека,- независимо от того, в каких стилях, жанрах работает его создатель. Проблемы единого стиля не существовало.

«Несмотря на кажущуюся близость русских и европейских футуристов, традиции и менталитет придавали каждому из национальных движений свои особенности. Одной из примет русского футуризма стало восприятие всевозможных стилей и направлений в искусстве. «Всечество» стало одним из важнейших футуристических художественных принципов.

Русский футуризм не вылился в целостную художественную систему; этим термином обозначались самые разные тенденции русского авангарда. Системой был сам авангард. А футуризмом его окрестили в России по аналогии с итальянским«. И течение это оказалось значительно более разнородным, чем предшествующие ему символизм и акмеизм.

Это понимали и сами футуристы. Один из участников группы «Мезонин поэзии», Сергей Третьяков писал: «В чрезвычайно трудное положение попадают все, желающие определить футуризм (в частности литературный) как школу, как литературное направление, связанное общностью приемов обработки материала, общностью стиля. Им обычно приходится плутать беспомощно между непохожими группировками <...> и останавливаться в недоумении между «песенником-архаиком» Хлебниковым, «трибуном-урбанистом» Маяковским, «эстет-агитатором» Бурлюком, «заумь-рычалой» Крученых. А если сюда прибавить «спеца по комнатному воздухоплаванию на фоккере синтаксиса» Пастернака, то пейзаж будет полон. Еще больше недоумения внесут «отваливающиеся» от футуризма — Северянин, Шершеневич и иные… Все эти разнородные линии уживаются под общей кровлей футуризма, цепко держась друг за друга! <...>

Дело в том, что футуризм никогда не был школой и взаимная сцепка разнороднейших людей в группу держалась, конечно, не фракционной вывеской. Футуризм не был бы самим собою, если бы он наконец успокоился на нескольких найденных шаблонах художественного производства и перестал быть революционным ферментом-бродилом, неустанно побуждающим к изобретательству, к поиску новых и новых форм. <...> Крепкозадый буржуазно-мещанский быт, в который искусство прошлое и современное (символизм) входили, как прочные части, образующие устойчивый вкус безмятежного и беспечального, обеспеченного жития,- был основной твердыней, от которой оттолкнулся футуризм и на которую он обрушился. Удар по эстетическому вкусу был лишь деталью общего намечавшегося удара по быту. Ни одна архи-эпатажная строфа или манифест футуристов не вызвали такого гвалта и визга, как раскрашенные лица, желтая кофта и ассиметрические костюмы. Мозг буржуа мог вынести любую насмешку над Пушкиным, но вынести издевательство над покроем брюк, галстука или цветком в петличке — было свыше его сил…«.

Поэзия русского футуризма была теснейшим образом связана с авангардизмом в живописи. Не случайно многие поэты-футуристы были неплохими художниками — В. Хлебников, В. Каменский, Елена Гуро, В. Маяковский, А. Крученых, братья Бурлюки. В то же время многие художники-авангардисты писали стихи и прозу, участвовали в футуристических изданиях не только в качестве оформителей, но и как литераторы. Живопись во многом обогатила футуризм. К. Малевич, П. Филонов, Н. Гончарова, М. Ларионов почти создали то, к чему стремились футуристы.

Впрочем, и футуризм кое в чем обогатил авангардную живопись. По крайней мере, в плане скандальности художники мало в чем уступали своим поэтическим собратьям. В начале нового, XX века все хотели быть новаторами. Особенно художники, рвавшиеся к единственной цели — сказать последнее слово, а еще лучше — стать последним криком современности. И наши отечественные новаторы, как отмечается в уже цитированной статье из газеты «иностранец», стали использовать скандал как полностью осознанный художественный метод. Скандалы они устраивали разные, варьировавшиеся от озорно-театральных выходок до банального хулиганства. Живописец Михаил Ларионов, к примеру, неоднократно подвергался аресту и штрафу за безобразия, творимые во время так называемых «публичных диспутов», где он щедро раздавал оплеухи несогласным с ним оппонентам, кидался в них пюпитром или настольной лампой…

В общем, очень скоро слова «футурист» и «хулиган» для современной умеренной публики стали синонимами. Пресса с восторгом следила за «подвигами» творцов нового искусства. Это способствовало их известности в широких кругах населения, вызывало повышенный интерес, привлекало все большее внимание.




28.. Зощенко, Михаил Михайлович (1894-1958), русский писатель. Родился 29 июля (9 августа) 1894 в Санкт-Петербурге в семье художника. Впечатления детства - в том числе о сложных отношениях между родителями - отразились впоследствии как в рассказах Зощенко для детей (Галоши и мороженое, Елка, Бабушкин подарок, Не надо врать и др.), так и в его повести Перед восходом солнца (1943). Первые литературные опыты относятся к детским годам. В одной из своих записных тетрадей он отметил, что в 1902-1906 уже пробовал писать стихи, а в 1907 написал рассказ Пальто. В 1913 Зощенко поступил на юридический факультет Санкт-Петербургского университета. К этому времени относятся его первые сохранившиеся рассказы - Тщеславие (1914) и Двугривенный (1914). Учеба была прервана Первой мировой войной. В 1915 Зощенко добровольцем ушел на фронт, командовал батальоном, стал Георгиевским кавалером. Литературная работа не прекращалась и в эти годы. Зощенко пробовал себя в новеллистике, в эпистолярном и сатирическом жанрах (сочинял письма вымышленным адресатам и эпиграммы на однополчан). В 1917 был демобилизован из-за болезни сердца, возникшей после отравления газами. По возвращении в Петроград были написаны Маруся, Мещаночка, Сосед и др. неопубликованные рассказы, в которых чувствовалось влияние Г.Мопассана. В 1918, несмотря на болезнь, Зощенко ушел добровольцем в Красную Армию и воевал на фронтах Гражданской войны до 1919. Вернувшись в Петроград, зарабатывал на жизнь, как и до войны, разными профессиями: сапожника, столяра, плотника, актера, инструктора по кролиководству, милиционера, сотрудника уголовного розыска и др. В написанных в это время юмористических Приказах по железнодорожной милиции и уголовному надзору ст. Лигово и др. неопубликованных произведениях уже чувствуется стиль будущего сатирика. В 1919 Зощенко занимался в творческой Студии, организованной при издательстве "Всемирная литература". Руководил занятиями К.И.Чуковский, высоко оценивший творчество Зощенко. Вспоминая о его рассказах и пародиях, написанных в период студийных занятий, Чуковский писал: "Странно было видеть, что этой дивной способностью властно заставлять своих ближних смеяться наделен такой печальный человек". Кроме прозы, во время учебы Зощенко написал статьи о творчестве А.Блока, В.Маяковского, Н.Тэффи и др. В Студии познакомился с писателями В.Кавериным, Вс.Ивановым, Л.Лунцем, К.Фединым, Е.Полонской и др., которые в 1921 объединились в литературную группу "Серапионовы братья", выступавшую за свободу творчества от политической опеки. Творческому общению способствовала жизнь Зощенко и других "серапионов" в знаменитом петроградском Доме искусств, описанном О.Форш в романе Сумасшедший корабль. В 1920-1921 Зощенко написал первые рассказы из тех, что впоследствии были напечатаны: Любовь, Война, Старуха Врангель, Рыбья самка. Цикл Рассказы Назара Ильича, господина Синебрюхова (1921-1922) вышел отдельной книгой в издательстве "Эрато". Этим событием был ознаменован переход Зощенко к профессиональной литературной деятельности. Первая же публикация сделала его знаменитым. Фразы из его рассказов приобрели характер крылатых выражений: "Что ты нарушаешь беспорядок?"; "Подпоручик ничего себе, но - сволочь" и др. С 1922 по 1946 его книги выдержали около 100 изданий, включая собрание сочинений в шести томах (1928-1932). К середине 1920-х годов Зощенко стал одним из самых популярных писателей. Его рассказы Баня, Аристократка, История болезни и др., которые он часто сам читал перед многочисленными аудиториями, были известны и любимы во всех слоях общества. В письме к Зощенко А.М.Горький отметил: "Такого соотношения иронии и лирики я не знаю в литературе ни у кого". Чуковский считал, что в центре творчества Зощенко стоит борьба с черствостью в человеческих отношениях. В сборниках рассказов 1920-х годов Юмористические рассказы (1923), Уважаемые граждане (1926) и др. Зощенко создал новый для русской литературы тип героя - советского человека, не получившего образования, не имеющего навыков духовной работы, не обладающего культурным багажом, но стремящегося стать полноправным участником жизни, сравняться с "остальным человечеством". Рефлексия такого героя производила поразительно смешное впечатление. То, что рассказ велся от лица сильно индивидуализированного повествователя, дало основание литературоведам определить творческую манеру Зощенко как "сказовую". Академик В.В.Виноградов в исследовании Язык Зощенко подробно разобрал повествовательные приемы писателя, отметил художественное преображение различных речевых пластов в его лексиконе. Чуковский заметил, что Зощенко ввел в литературу "новую, еще не вполне сформированную, но победительно разлившуюся по стране внелитературную речь и стал свободно пользоваться ею как своей собственной речью". Высокую оценку творчеству Зощенко давали многие его выдающиеся современники - А.Толстой, Ю.Олеша, С.Маршак, Ю.Тынянов и др. В 1929, получившем в советской истории название "год великого перелома", Зощенко издал книгу Письма к писателю - своеобразное социологическое исследование. Ее составили несколько десятков писем из огромной читательской почты, которую получал писатель, и его комментарий к ним. В предисловии к книге Зощенко написал о том, что хотел "показать подлинную и неприкрытую жизнь, подлинных живых людей с их желаниями, вкусом, мыслями". Книга вызвала недоумение у многих читателей, ожидавших от Зощенко только очередных смешных историй. После ее выхода режиссеру В.Мейерхольду было запрещено ставить пьесу Зощенко Уважаемый товарищ (1930). Античеловечная советская действительность не могла не сказаться на эмоциональном состоянии восприимчивого, с детских лет склонного к депрессии писателя. Поездка по Беломорканалу, организованная в 1930-е годы в пропагандистских целях для большой группы советских писателей, произвела на него угнетающее впечатление. Не менее тяжелой была для Зощенко необходимость писать после этой поездки о том, что в сталинских лагерях якобы перевоспитываются преступники (История одной жизни, 1934). Попыткой избавиться от угнетенного состояния, скорректировать собственную болезненную психику стало своеобразное психологическое исследование - повесть Возвращенная молодость (1933). Повесть вызвала неожиданную для писателя заинтересованную реакцию в научной среде: книга обсуждалась на многочисленных академических собраниях, рецензировалась в научных изданиях; академик И.Павлов стал приглашать Зощенко на свои знаменитые "среды". Как продолжение Возвращенной молодости был задуман сборник рассказов Голубая книга (1935). Зощенко считал Голубую книгу по внутреннему содержанию романом, определял ее как "краткую историю человеческих отношений" и писал, что она "двигается не новеллой, а философской идеей, которая делает ее". Рассказы о современности перемежались в этом произведении рассказами, действие которых происходит в прошлом - в различные периоды истории. И настоящее, и прошлое давалось в восприятии типичного героя Зощенко, не обремененного культурным багажом и понимающего историю как набор бытовых эпизодов. После публикации Голубой книги, вызвавшей разгромные отзывы в партийных изданиях, Зощенко фактически было запрещено печатать произведения, выходящие за рамки "положительной сатиры на отдельные недостатки". Несмотря на его высокую писательскую активность (заказные фельетоны для прессы, пьесы, киносценарии и др.), подлинный талант Зощенко проявлялся только в рассказах для детей, которые он писал для журналов "Чиж" и "Еж". В 1930-е годы писатель работал над книгой, которую считал главной в своей жизни. Работа продолжалась во время Отечественной войны в Алма-Ате, в эвакуации, покольку пойти на фронт Зощенко не мог из-за тяжелой болезни сердца. В 1943 начальные главы этого научно-художественного исследования о подсознании были изданы в журнале "Октябрь" под названием Перед восходом солнца. Зощенко исследовал случаи из жизни, давшие импульс к тяжелому душевному заболеванию, от которого его не могли избавить врачи. Современный ученый мир отмечает, что в этой книге писатель на десятилетия предвосхитил многие открытия науки о бессознательном. Журнальная публикация вызвала такой скандал, на писателя был обрушен такой шквал критической брани, что печатание Перед восходом солнца было прервано. Зощенко обратился с письмом к Сталину, прося его ознакомиться с книгой "либо дать распоряжение проверить ее более обстоятельно, чем это сделано критиками". Ответом стал очередной поток ругани в печати, книга была названа "галиматьей, нужной лишь врагам нашей родины" (журнал "Большевик"). В 1946, после выхода постановления ЦК ВКП(б) "О журналах "Звезда" и "Ленинград"", партийный руководитель Ленинграда А.Жданов вспомнил в своем докладе о книге Перед восходом солнца, назвав ее "омерзительной вещью". Постановление 1946, с присущим советской идеологии хамством "критиковавшее" Зощенко и А.Ахматову, привело к их публичной травле и запрету на издание их произведений. Поводом стала публикация детского рассказа Зощенко Приключения обезьяны (1945), в котором властями был усмотрен намек на то, что в советской стране обезьяны живут лучше, чем люди. На писательском собрании Зощенко заявил, что честь офицера и писателя не позволяет ему смириться с тем, что в постановлении ЦК его называют "трусом" и "подонком литературы". В дальнейшем Зощенко также отказывался выступать с ожидаемым от него покаянием и признанием "ошибок". В 1954 на встрече с английскими студентами Зощенко вновь попытался изложить свое отношение к постановлению 1946, после чего травля началась по второму кругу. Самым печальным следствием этой идеологической кампании стало обострение душевной болезни, не позволявшее писателю полноценно работать. Восстановление его в Союзе писателей после смерти Сталина (1953) и издание первой после долгого перерыва книги (1956) принесли лишь временное облегчение его состояния.


30.

Пожалуй, никто из русских писателей XX века не рос в такой роскоши, в таком комфорте и с таким ощущением значительности своей семьи, с ощущением своей несомненной принадлежности к элите. Отец будущего писателя В. В. Набоков — крупный чиновник и государственный деятель (венец его карьеры — министерская должность управляющего делами Временного правительства России в марте — апреле 1917 года), человек богатый и культурный, англоман. Владимир-младший сначала выучился по-английски, а уж потом по-русски. У Набоковых собственный, розового гранита трехэтажный особняк в самом центре Петербурга, на Большой Морской, имение на реке Оре-деж в шестидесяти верстах от столицы. У семьи два автомобиля: по тем временам случай редчайший; в одном из лимузинов мальчика ежедневно возят в Тенишевское училище — самое дорогостоящее. Но не самое элитарное; здесь, в отличие от лицея, не было сословных преград.
О своем золотом детстве, о блестящем отце, о счастливых днях в предреволюционном Петербурге и на даче Набоков писал много и с большой любовью.
Перепад к последующей эмигрантской жизни оказался очень резким. В отличие от основной массы русских беженцев Набоков хорошо знал язык, имел престижное западное образование. Но кембриджский диплом ничего не давал в смысле жизненного устройства. Да и сам Набоков уже не хотел для себя никакой другой карьеры, кроме писательской. Приходилось перебиваться случайными заработками, не литературными, разумеется, а скорее относящимися к “сфере обслуживания”, если так можно назвать наемного партнера для богатых и неумелых теннисистов. Набоков не голодал, но, как свидетельствует мемуарист, “аккуратно подстригал бахрому на брюках”. В любом случае это унизительно, а для недавнего юного сноба из Тенишевского училища — втройне.
Набоков был очень самолюбив и никогда не “плакался в жилетку”. О второсортности русских эмигрантов в западной жизни он писал с легкой иронией, но да не обманет она чуткого чита* теля: “Оглядываясь на эти годы вольного зарубежья, я вижу себя и тысячи других русских людей ведущими несколько странную, но не лишенную приятности жизнь в вещественной нищете и духовной неге, среди не играющих ровно никакой роли призрачных иностранцев, в чьих городах нам, изгнанникам, доводилось физически существовать. Туземцы эти были как прозрачные, плоские фигуры из целлофана, и хотя мы пользовались их постройками, изобретениями, огородами, виноградниками, местами увеселения и т. д., между ними и нами не было и подобия тех человеческих отношений, которые у большинства эмигрантов были между собой”.
Известно, что русские вызывали усмешки западноевропейцев и некоторыми особенностями своего быта и поведения, манерой носить брюки и бесконечными спорами о смысле жизни. Для Набокова, англизированного с пеленок, джентльмена, кембриджского питомца, была невыносима мысль, что в глазах Европы и он — он! — относится к толпе возбужденных и расхристанных личностей с распахнутой душой, а часто и с не застегнутой ширинкой...
Набоков как бы сознательно все дальше и дальше отходил от гуманизма, столь свойственного русской литературе, отдавая холодной эстетике, формотворчеству, доходящему до трюкачества, явное предпочтение перед этикой. Это не прошло незамеченным даже в узком кругу людей, любивших его. Эмигрантская писательница Зинаида Шаховская пишет, что уже тогда ее кое-что тревожило в его творчестве, при том что она чувствовала и предчувствовала, какое место займет Набоков в мировой литературе. Ее беспокоили “все нарастающая надменность по отношению к читателю, но главное — его намечающаяся бездуховность”. Подобных оценок было много. Талантливым пустоплясом назвал Набокова в те годы Куприн. А Бунин сказал о нем: “Чудовище! Но какой писатель!” Его однокашник Олег Волков дал Набокову (уже после его кончины) такую оценку: “Я не отнимаю у него ни таланта (он бесспорен), ни мастерства чисто литературного. Набоков — виртуоз русского языка, его эпитеты удивительно точны. Но прочтите от начала до конца любую его вещь — и почувствует
е абсолютную сухость этого человека. У него нет сочувствия ни к кому”.
Перечисленные недостатки (а если глядеть с другой стороны — достоинства) сделали Набокова одним из столпов (или отцов) модернизма; рядом с ним Джойс, Кафка, Пруст. Слава Набокова всемирна. Модернизм для него явился единственным выходом из его странного и страшного положения: сама собой разумеющаяся невозможность жить на Родине, комплекс “сына того самого Набокова”, отрезавший его от большинства эмиграции, чуждость для русских из-за “европеизма”, чуждость для европейцев из-за “русскости”.
Неудивительно, что при такой беспочвенности и “бессредно-сти”, при существовании среди “призрачных туземцев” для Набокова твердой реальностью стало само слово, сам язык. Он сам создал себе среду обитания и приспособил ее для жизни — совсем как Робинзон, только не на пустынном острове, а в человеческом муравейнике, обитателей которого он силой своего воображения превратил в призраки. И уж коли он мог назвать реальных немцев и французов “призрачными нациями”, то в своих книгах, в мирах, созданных единственно воображением, он мог творить любые чудеса. В реальной жизни ему не на что было опереться, его отталкивали — ищи пятый угол. И он поселился в этом пятом углу.
Оттуда он смеялся над своими обидчиками, дразнил их, мистифицировал, дурил, разыгрывал: всего этого полно в его книгах.
При всем глубоком уважении к Олегу Волкову нельзя согласиться, что в любой вещи Набокова чувствуется сухость автора и равнодушие к людям. Не чувствуется этого в таких вещах, как “Машенька”, “Дар”, “Другие берега”, “Пнин”, “Истинная жизнь Себастьяна Найта”, и, конечно, в “Подвиге” — романе о нестерпимой муке ностальгии.
“Я всегда думал, что одно из самых чистых чувств — это чувство изгнанника, оплакивающего землю, где родился. Я желал бы показать, как изо всех сил напрягает он память в беско нечных усилиях сохранить живыми и яркими картины былого: холмы, что запомнились голубыми, и благословенные дороги, и зайцев на пашне, и живую изгородь, в которую вплелась неофициальная роза, и колокольню вдали, и колокольчики под ногами...” О нет, это говорит не застегнутый на все пуговицы Набоков, это говорит герой романа “Истинная жизнь Себастьяна Найта”. Набоков написал этот роман в 1938 году, еще в Париже, на английском языке, там он и был издан в 1941 году.
Особый пример набоковского насмешничанья над публикой — это знаменитая “Лолита”, написанная в 1955 году. “Лолита” насмешничает над всей пошлостью американского общества потребления и над неисчислимыми бульварными романами Америки. Нет сомнений в том, что ее никак нельзя отнести к пошлым романчикам.
Эта книга решила материальные проблемы Набокова, и он немедленно бросил службу и уехал в Швейцарию, где в пансионе провел остаток жизни.


31. ОБЭРИУ (Объединение реального искусства, 1928–1931), литературная группа. Датой образования ОБЭРИУ считается 24 января 1928, когда в ленинградском Доме печати состоялся вечер «Три левых часа», впоследствии иронически описанный К.Вагиновым в романе Козлиная песнь. На этом вечере обэриуты впервые заявили о образовании группы, представляющей «отряд левого искусства». В ОБЭРИУ вошли писатели И.Бахтерев, А.Введенский, К.Вагинов, Н.Заболоцкий, Д.Хармс, Б.Левин.

В 1926, до образования ОБЭРИУ, Хармс и Введенский входили в группу «чинарей». По объяснению друга обэриутов, литературоведа Я.Друскина, «чинари» – это некий «небесный чин», противопоставленный чинам официозным. «Чинари» писали в авангардистском духе, присущий им нигилизм имел юмористический характер. Они были противниками официоза и литературной приглаженности. Решив расширить свой состав, «чинари» образовали литературную группу, которую первоначально хотели назвать «Академия левых классиков». Окончательное название ОБЭРИУ явилось аббревиатурой слов «Объединение реального искусства». Буква «У» была добавлена в нарушение обычной логики аббревиатур – как элемент игры, вместо принятого для литературных движений «-изма».

В начале 1928 в информационном выпуске ленинградского Дома печати была опубликована Декларация ОБЭРИУ. Написанная коллективно, она была отредактирована Н.Заболоцким. В этом единственном опубликованном документе новой литературной группы излагались взгляды обэриутов на различные виды искусства. В Декларации было заявлено, что эстетические предпочтения членов группы находятся в сфере авангардного искусства: «Нам непонятно, почему Школа Филонова вытеснена из Академии, почему Малевич не может развернуть своей архитектурной работы в СССР, почему так нелепо освистан Ревизор Терентьева? Нам непонятно, почему так называемое левое искусство, имеющее за своей спиной немало заслуг и достижений, расценивается как безнадежный отброс и еще хуже – как шарлатанство. Сколько внутренней нечестности, сколько собственной художественной несостоятельности таится в этом диком подходе?» В разделе «Поэзия обэриутов» были использованы мысли из трактата Предметы и фигуры, открытые Даниилом Ивановичем Хармсом (1927), в котором говорилось о двух независимых друг от друга системах – «свободной воле слова» и предметном мире.

Поэтика обэриутов основана на понимании ими слова «реальное». Об этом в Декларации было сказано: «Может быть, вы будете утверждать, что наши сюжеты «не-реальны» и «не-логичны»? А кто сказал, что «житейская» логика обязательна для искусства? Мы поражаемся красотой нарисованной женщины, несмотря на то, что, вопреки анатомической логике, художник вывернул лопатку своей героине и отвел ее в сторону. У искусства своя логика, и она не разрушает предмет, но помогает его познать».

Как писал Хармс, «истинное искусство стоит в ряду первой реальности, оно создает мир и является его первым отражением». В таком понимании искусства обэриуты являлись «наследниками» футуристов, которые также утверждали, что искусство существует вне быта и пользы. С футуристами соотносится обэриутская эксцентричность и парадоксальность, а также антиэстетический эпатаж, который в полной мере проявлялся во время публичных выступлений. К более отдаленным во времени предтечам обэриутов можно отнести Гоголя с его фантасмагоричностью и гротеском. Близок обэриутам и синкретизм фольклора, проявившийся у них в свободном смешении стилевых пластов и жанров (проза, поэзия и драматургия в рамках одного произведения – например, История СДЫГР АППР Д.Хармса, 1929).

Основу обэриутского миропонимания составляло причудливое и разнонаправленное течение времени, которое, как и причинно-следственные связи, подчинялось свободной воле художника. Время как художественно-философское явление воплощено в образах повести Хармса Старуха (часы без стрелок), поэтической книги Заболоцкого Столбцы («часы – творенье адских рук»), во многих произведениях Введенского. Мысль Введенского «Уважай бедность языка» основывалась на представлении обэриутов о герое времени. По их мнению, это не лирик, не гамаюн и не трибун, а «естественный мыслитель», слова которого так же бедны, как его жизнь, а поведение эксцентрично с точки зрения обывателя.

Состав группы ОБЭРИУ постоянно менялся: от обэриутов отошел Вагинов, к ним присоединились Ю.Владимиров и Н.Тювелев. Формально не являясь членом группы, творчески близок ей был Н.Олейников. Будучи главным редактором детского журнала «Еж», он привлек обэриутов к работе в сфере детской литературы. В 1930-е годы, с началом идеологической травли, тексты для детей были единственными публикуемыми произведениями обэриутов.

Поэтика обэриутов представляла собой полифонический конгломерат индивидуальных эстетических систем – не застывших, а постоянно эволюционировавших. В основе этой поэтики лежали творческие установки Хармса и Введенского. В центре внимания Хармса в обэриутский период находились размышления о земном и небесном, о предназначении человека в реальном мире: «У человека есть только два интереса. Земной: пища, питье, тепло, женщина и отдых. И небесный – бессмертие. Все земное свидетельствует о смерти. Есть одна прямая линия, на которой лежит все земное. И только то, что не лежит на этой линии, может свидетельствовать о бессмертии. И поэтому человек ищет отклонения от этой земной линии и называет его прекрасным или гениальным». Алогичность, абсурдность произведений Хармса была продиктована стремлением «уйти с прямой» практических интересов в сферу искусства как такового. По мнению исследователей творчества обэриутов, произведения Хармса обэриутского периода озорны и причудливы, их юмор динамичен. Введенского называли левым краем ОБЭРИУ. Для его творчества особенно характерны алогичность и вытекающая из нее неупорядоченность синтаксиса. Сам Введенский называл себя «авторитетом бессмыслицы», считая, что лишь в бессмыслице заключена истинная логика существования мира, что только абсурд передает бессвязность жизни и смерти в постоянно меняющемся пространстве и времени. Нелогичность жизни, переходящая в жестокость, «ощущение бессвязности мира и раздробленности времени», о которых он писал в своих дневниковых заметках, – основная тема творчества Введенского. Абсурдные социальные преобразования, современниками которых оказались обэриуты, подтверждали актуальность их художественно-философских установок.

Свободное художественное мироощущение обэриутов, их неумещаемость в контролируемые рамки не могли не вызвать недовольства властей. Последнее публичное выступление обэриутов состоялось в апреле 1930 в студенческом общежитии Ленинградского университета. После этого выступления творчество обэриутов было названо в газете «Смена» поэзией классового врага.

Последний год существования ОБЭРИУ как объединения был отмечен творческой активностью его членов. В 1931 были завершены философская поэма Торжество Земледелия и фантастическая поэтическая притча Безумный волк Заболоцкого. Введенский написал поэтико-драматическое произведение Священный полет цветов (Кругом возможно Бог), в котором шла речь о путешествии героя по тому и этому свету. Хармс написал Лапу – произведение, в котором свободно и причудливо сочетались стихи, проза и драматургия. В том же году Хармс, Введенский и Бахтерев были арестованы и после полугода тюрьмы сосланы в Курск.

В 1933–1934 вернувшиеся в Ленинград обэриуты продолжали встречаться, несмотря на то что литературная группа распалась. Их беседы были частично записаны литератором Л.Липавским и составили не опубликованную при жизни обэриутов книгу Разговоры. Творчество обэриутов вызывало идеологическую травлю в печати, которая привела к новым арестам. В 1938 был арестован Заболоцкий (освобожден после войны), в 1941 – Хармс и Введенский (погибли в заключении).

Коллективный сборник обэриутов Ванна Архимеда не был издан при жизни авторов.




<< предыдущая страница   следующая страница >>